На Онатару. Книга 3. Хранители леса

– Спасибо. Все как раньше, да? – Никола рассматривал безобразие у себя на пяльцах. То, что задумывалось снежинкой, куда больше напоминало жуткого ледяного тарантула. – Я по-прежнему бездарен.

– Прекрати. Раньше научился – и сейчас сможешь все вспомнить, – спокойно возразила Лючия. Она забрала у него работу и принялась распарывать белый хаос.

– Только ты больше не засыпай, – неожиданно горячо прошептал Никола. И тут же ужасно покраснел.

– Это и тогда случилось без моей воли, – Лючия сосредоточенно поддевала нитки маленькими остро заточенными ножницами. – И я сама боюсь, что все повторится вновь. Я хочу быть здесь, с вами, – совсем тихо добавила она. – Очень хочу.

Лючия вернула ему вышивку и принялась искать что-то в своей корзинке для рукоделия. Никола молча наблюдал, не торопясь вернуться к работе. Жуткое смущение, охватывающее его в присутствии Лючии, наконец-то оказалось почти повержено. Но в секунды, подобные этой, он все еще мечтал исчезнуть. Сам же завел этот дурацкий разговор о том, как она уснула, из-за которого им обоим теперь так грустно и неловко. Как будто больше тем не было.

– Держи, – Лючия достала наперсток и протянула его Николе.

– Вот это просто отлично. Спасибо.

Она улыбнулась и вновь принялась за дело. В недошитом углу гобелена, по ее замыслу, должны будут красоваться нежные первоцветы.

Никола мечтал в эту секунду стать совершенно незаметным. Чтобы никто не вспомнил об их с Лючией существовании и можно было вечность сидеть вдвоем в углу Купола за работой, тихонько переговариваясь. Он наперед знал: такой вечер ни за что уже не забудется. И память о нем будет греть и в самые тяжелые времена.

Никола даже Елю утром твердо заявил, что если не сделает перерыв в своих бесконечных расчетах, то просто тронется рассудком. С Амой он теперь, когда Лючия не составляла ему компании, летал исключительно ночами, воруя часы у сна. Зевать на занятиях все же было куда легче, чем тратить на небо дневные минуты. Которые сделались вдруг совершенно бесценными, ведь некоторые из них можно было провести вместе с Лючией.

Сегодня вот даже Лавр с Элоизой куда-то запропастились, и Никола втайне был этому немного рад. Долгожданного примирения с Липой по-прежнему не случилось, и друг с каждым днем становился все вспыльчивее и желчнее. Никола так и не знал, поговорил ли Ветвь с Вязом и привела ли к чему-нибудь эта беседа.

Липа, как Лавр предсказывал, перестала к ним подходить. С Николой и Лючией она по-прежнему здоровалась, но в сторону жениха и головы не поворачивала. Элоиза по старой привычке порой все еще вилась вокруг нее, но Липу тоже однозначно одолевали мрачные настроения, так что Элоиза все чаще предпочитала компанию Лючии.

Никола даже немного скучал по Липе. Он снова попытался поговорить с Лавром на тему разлада, но встретил такой яростный отпор, что желание впредь беседовать об этом исчезло полностью. Вяз тоже ни о чем больше не расспрашивал Николу, хотя явно казался опечаленным.

Затишье, может, и было предгрозовым, но все же оставалось беззвучием, таким желанным сейчас. Столько в последние месяцы было криков и слез…

Никола старался просто наслаждаться: спокойным вечером, монотонным делом, с которым связано столько хороших воспоминаний, обществом Лючии и тихой песенкой, которую она мурлыкала под нос. Ради такого уж точно можно было потерпеть и исколотые пальцы, и снежных страшилищ, глядящих на него с натянутой на пяльцы ткани.

Никола рассказывал Лючии об учебе у Еля, пытаясь доступным языком объяснить принцип их работы, когда сбоку от него что-то с громким лязгом упало.

Никола, вздрогнув, поднял взгляд от вышивки. Перед ним стоял пышущий негодованием Лавр. Под ногами у него лежал брошенный клинок.

– Лавр?.. – тихо сказала Лючия.

На памяти Николы впервые кто-то из иномирцев так обращался с собственным оружием.

– Заберите у меня. Ты или Никола. Иначе я правда наделаю глупостей.

Лючия послушно подняла клинок, явно не понимая, что с ним делать дальше. Никола же готов был разрыдаться. Спокойным этому вечеру уже точно не быть. А завтра вновь до самой ночи корпеть над вычислениями у Еля.

Но куда больше в этот миг волновало состояние Лавра.

– Что случилось? – спросил Никола, опуская пяльцы на колени.

Вместо ответа друг отодвинулся, освобождая им с Лючией обзор. Догадаться, что так взбесило Лавра, было не трудно. В противоположном углу Купола Липа что-то со смехом рассказывала Дубу и Сосне. При взгляде на Дуба складывалось впечатление, что он в жизни не слышал ничего веселее этой истории.

– Мне жаль, – пробормотала под нос Лючия, продолжая сжимать клинок.

Никола подумал, что впервые видит в ее руках оружие. Они с Льдинией, в отличие от остальных иномирцев, предпочитали обходиться без заточенной стали. Все же морской народ, видимо, был значительно миролюбивее лесного.

– Посиди с нами, пожалуйста, – попросила Лючия.

Лавр, по-прежнему шумно дыша, послушался. Никола и представить не мог, о чем в такую секунду можно было говорить. Он искоса посмотрел на друга: зрелище устрашало. Все-таки нарочно задевать Лаврово самолюбие и играть с его чувствами, да еще и на публике, – довольно отчаянное решение.

– Ей просто ужасно обидно, – Лючия вернула клинок на пол и продела нитку в ушко. – Что ты так себя ведешь. И хочется ранить в ответ. Может, не самый красивый поступок, но его можно понять.

Никола заметил, как Лавр стиснул кулаки. Но ни семь лет назад, ни теперь он не решался почему-то всерьез ругаться с Лючией.

– Пока не попросишь прощения, это будет продолжаться.

Лавр, нахмурившись, обернулся. Липа в этот момент шутливо ударила Дуба по руке. Никола постарался как можно незаметнее притянуть клинок к себе и спрятать за спину.

– По-моему, это ей сейчас есть за что извиниться, – гневно возразил Лавр. – Весь корабль на премьеру собрала. Представление определенно имеет успех.

В Куполе и впрямь сегодня было шумно, но Никола очень сомневался, что это действительно Липина заслуга. И у Лавра, возможно, имелись основания считать себя опозоренным, хоть и с этим тоже хотелось поспорить. Еще месяц назад тот сам разглагольствовал, что никого к себе цепями не прикуешь и каждый волен поступать так, как считает должным. Видимо, на совместное веселье Липы с Дубом это правило все же не распространялось.

– Она так себя вела больше пяти лет с момента помолвки. И тебя нимало не тревожил ее круг общения, – произнося это, Лючия крошечными стежками принялась вышивать водяные капли на лепестках. – Как и ваша взаимная молчаливая неприязнь.

Лавр просто захлебнулся негодованием.

– Но ведь!.. – Он, кажется, сам еще не очень понимал, что собирается возразить.

– Да? – невозмутимо переспросила Лючия.

Лавр весь как-то мгновенно обмяк.

– Теперь все по-другому. Мне так казалось. Видимо, мне одному.

– Чтобы было по-другому, надо и вести себя иначе. Продолжаешь быть разобиженным воюющим десятилеткой – не удивляйся результату.

Лавр нахмурился. И отвернулся.

– Попроси прощения, – продолжила Лючия. – Просто скажи, что тебе жаль. И стыдно. И больно – если готов и в таком признаваться.

Лавр продолжал молчать, не глядя на них. По опыту Никола знал: к словам Лючии друг раньше прислушивался. Даже если кого-то другого за такие речи, скорее всего, попросту бы прирезал.

Никола невольно отодвинул клинок еще дальше за спину.

– Ты же понимаешь, что Дуб только этого и добивался? Рассорить вас двоих? – тихо спросил он.

– Зато вы у нас оба – голубки смиренные, да? Советчики один другого лучше, всегда готовы мудростью поделиться, – все-таки взорвался Лавр. – Напомнить, как ты тут недавно в обморок падал от одной только мысли ей хоть слово сказать и поэтому я везде с тобой таскался, а? – Он повернулся к Лючии: – Или, может, сколько раз твое желание с ним возиться было продиктовано исключительно жалостью? Об этом тоже удобно позабыть? Зато советы раздавать мастера!

– Лавр… – перебила Лючия.

Но он, ничего не слушая, подскочил и почти бегом направился в сторону спальных отсеков. Даже про клинок свой не вспомнил.

Никола боялся поднять взгляд от лежавших на коленях пялец, хотя перед глазами все плыло. Он представить себе не мог, что будет способен еще хоть раз посмотреть на Лючию. Вот уж точно, этот вечер он теперь до самой смерти не забудет.

– Он ведь на самом деле так не думает, Никола, – голос Лючии чуть дрогнул.

– Уверена?

– Ну ты-то, пожалуйста, не обижай его и себя такими сомнениями. – Она вздохнула. – Конечно, уверена. Разве ты не видел – он не в себе?

Никола зажмурился, сжимая пяльцы с такой силой, что попросту рисковал их сломать. Но все-таки спросил:

– Так это не была исключительно жалость?

– Нет, никогда. На одной лишь жалости ничего крепкого не выстроить. А ты был очень дорог мне все эти годы. И остаешься.

– И ты мне, – Никола сам не верил, что слышит и говорит все это. – Поэтому я и правда чуть не падал в обмороки.

Лючия тихонько рассмеялась.

– Ну и ладно. Не вижу в этом ничего такого уж ужасного. Существо, проспавшее случайно семь лет подряд, очень сложно напугать кратковременными выпадениями из реальности.

Никола благодарно улыбнулся. Вот по такой Лючии он тосковал эти годы сильнее всего.

– Ты права, – согласился он.

– Готова поспорить, Лавр уже отчаянно жалеет о сказанном.

– Скорее всего, так и есть. – Никола нашарил за спиной клинок и встал. – Так что пойду, пожалуй, верну ему это. Хотя, может, и не самое лучшее решение. Наделает он еще с ним бед.

– Нет, все равно хорошее, – Лючия покачала головой, и в такт этому движению качнулись две ее светлые косички. – Иди. Так будет правильно. А глупостей при желании и без клинка можно наделать. Только что имели счастье убедиться.

Никола последний раз взглянул на оставленную на полу работу – кажется, едва-едва начало нормально получаться. На Лючию, грустно улыбающуюся ему, – безумно хорошенькую в ярко-желтой рубашке с белыми одуванчиками. Оплакал мысленно этот вечер, начинавшийся так чудесно. И отправился к Лавру.

* * *

Дверь была приоткрыта.

– К тебе можно? – Никола осторожно заглянул внутрь.

Лавр тут же подскочил с места.

– Конечно. Конечно, входи!

Никола подумал, что нечасто все-таки увидишь Лавра, не знающего, куда деть взгляд. Редкий зверь.

– Держи, – как можно спокойнее сказал он, протягивая клинок. – Ты в Куполе оставил.

– Спасибо, – Лавр забрал свое оружие, по-прежнему избегая смотреть на Николу. Впервые, кажется, он выглядел настолько пристыженным и разбитым.

Молчание затягивалось. Никола замер в нерешительности. Похоже, запланированного разговора о перемирии все-таки не выйдет, – во всяком случае, у Николы не было ни единой идеи, как его начать. Он уже почти было приготовился развернуться и уйти, когда Лавр наконец сказал:

– Прости. Я наговорил ужасных гадостей. Вам с Лючией. Вел себя недопустимо.

– Все в порядке. Ну, то есть монолог и впрямь получился так себе, и перед Лючией тоже лучше извиниться. Но мы же видим, как тебе тяжело.

Лавр опустился на кровать и, положив клинок рядом, весь сгорбился. Никола подумал, что стоило, наверно, взять Лючию с собой, потому что, как вести себя сейчас, он понятия не имел. Так что просто молча сел напротив.

Лавр застыл неподвижно. Долгую минуту спустя Никола все же заговорил:

– Мы правда переживаем.

Лавр затравленно посмотрел в ответ. Никола невольно задумался о том, как они в эту секунду поменялись ролями. И каково было Лавру все эти годы сотни раз вот так сидеть напротив, успокаивая и подыскивая нужные слова.

– Ну извинился же ты только что передо мной. В чем такая великая разница будет?

– Ну как минимум – в том, что ты не прошелся нарочно по мне у всех на глазах.

Тяжело все-таки, должно быть, таскать повсюду за собой таких масштабов гордыню. Николе за эти годы столько досталось публичного позора и порицаний, что он невольно выработал ко всему этому иммунитет. На плаву держала мысль, что злые насмешки в действительности куда больше говорят о насмехающемся, чем о его жертве. Но едва ли это соображение утешило бы сейчас Лавра.

– Кто из вас первый скажет всему этому «стоп», тот и окажется умнее и взрослее.

– Я после сегодняшнего точно не поползу к Липе на коленях. И теперь, честно говоря, очень сомневаюсь, что в случае чего прислушаюсь и к ее извинениям. Если, конечно, на меня снизойдет такая благодать.

– Ну ты серьезно? После всего, что вас связывает, – из-за такой вот ерунды?..

– Ну, может, для тебя это и привычное дело, когда…

– Лавр. Пожалуйста. Я не собираюсь вновь слушать гадости, а потом извинения. Если больше нечего предложить, то я пошел.

Лавр безвольно опустил руки. Жест получился почти картинный, но Никола не сомневался: переживания за ним стояли самые настоящие.

Какие-то все кругом в последнее время сделались очень нервные.

– Может, для нее и правда лучше так, как сейчас. Ее выбор. И столько лет был таковым.

– Ты головой недавно не ударялся? – полюбопытствовал Никола. – А то, может, я не там источник проблем ищу.

Лавр проигнорировал это замечание.

– Всерьез подумываю обсудить с отцом расторжение помолвки. Не очень частая у нас история, но, если обе стороны согласны, может, и удастся что-нибудь придумать?

– Ты сдурел? – Никола решил быть чуть прямолинейнее. Теперь он осознавал, почему так часто слышал этот вопрос от Лавра в свой адрес. Как еще на подобную чушь можно реагировать? – Я все понимаю: гордость, ревность, обиды, сердце там разбитое, но ты хоть чуть-чуть слышишь, что несешь? Лавр, да она все эти годы меня изводила исключительно потому, что ты, по ее мнению, из-за нашей дружбы от нее отвернулся! Какой вообще выбор, о чем ты?

Лавр пожал плечами.

– Может, кому-нибудь из нас с ней поговорить? Мне или…

– Нет. Не вмешивайтесь, – громко отрезал Лавр.

У Николы уже сил не было сегодня обижаться на его грубости. Вот бы Лавру или Липе так же быстро надоедало свое оскорбленное самолюбие нянчить.

В дверь постучали.

– Войдите, – не вставая, пробурчал Лавр.

– О, вы оба здесь, – послышался за спиной голос Вяза.

Никола поднялся с места, молясь Великому Змею, чтобы Лавр не вздумал прямо сейчас выкладывать отцу свои соображения о расторжении помолвки.

Вяз выглядел ужасно грустным и словно не замечал царившей в комнате обстановки и настроения сына. Казалось, произошло нечто невероятно трагичное. Вечер все меньше и меньше нравился Николе.

– Что-то случилось? – спросил он.

Правитель медленно кивнул. Никола готов был поклясться: в глазах у него блеснули слезы. Вяз прокашлялся, прежде чем сказать:

– Случилось. Старого Оя не стало.

Горе

Никола никогда прежде не видел, чтобы иномирцы горевали вот так – все разом и безутешно. Это были не просто первые похороны на Корабле – казалось, вместе с уходом Оя порвалась одна из ниточек, прочно соединявших иномирский народ с их земной историей. Исчезла память многих веков и десятков поколений, канула в небытие целая эпоха. Не стало существа, бывшего старше их всех, – у любого из иномирцев нашлось бы нечто связывающее его с древним Хранителем Леса. И никто из них не помнил себя без него.

Ой последние годы все реже и реже покидал свой пост и почти не участвовал в жизни Корабля. И все же, как выяснилось, был невероятно дорог иномирскому народу. Никола, положа руку на сердце, никогда не испытывал к Ою теплых чувств и точно знал, что это взаимно. И ему сложно оказалось в полной мере разделить горечь утраты – но от него этого, кажется, никто и не ждал. В голове не укладывалось, что Ой, проживший сотни лет, не сдавшийся перед бедами и Отлетом, уйдет вот так – в тишине и одиночестве, видимо, просто от старости. Вяз, нашедший его в Лесу, сперва решил, что Хранитель всего лишь спит, и даже успел удивиться, почему тот не слился, как обычно, с Лесом. Осознание пришло не сразу.

В день Прощания в Куполе стало очень темно: все украшения сняли, свет приглушили, раздавленные скорбью иномирцы нарядились в черный. Играла невероятно заунывная мелодия, от которой на душе моментально делалось скверно. Даже Лавр, обнимавший плачущую Лючию, не стыдился своих слез. Никола совсем растерялся, не понимая, как себя вести. Кажется, он был здесь сегодня лишним, но и не прийти не мог. Ему определенно не хотелось кого-то обидеть или оскорбить своим пренебрежением.

Никола прислушался к Аме, тоже грустному и сложившему крылья. И киты, которым Ой уж точно оставался чужим, сегодня не резвились, разделяя общую боль.

Вяз произнес совсем короткую речь, полную уважения и любви к умершему. Музыка затихла. Остались только тишина, темнота и тихие всхлипы.

Так Никола узнал, что иномирцы предпочитают скорбеть молча.

* * *

Время, споткнувшись об общую печаль, замедлилось было, а потом снова принялось набирать обороты. После долгих дней плача и молчания, когда Никола совершенно не понимал, что говорить и куда себя девать, настали наконец и иные. Корабль возвращался к привычной жизни.

Слабая надежда, что общее горе примирит Лавра с Липой, не оправдалась. Кажется, что все стало едва ли не хуже – утешения Липа искала исключительно в обществе Дуба. У Николы окончательно перестали находиться хоть какие-то верные слова. Но если Лючии в минуты грусти хватало просто того, чтобы он был рядом, то как теперь вести себя с Лавром, сделавшимся угрюмым и озлобленным, Никола решительно не понимал.

Cпустя неделю после похорон Никола, сославшись на головную боль и усталость, отпросился у Еля и выкроил для себя несколько часов желанного отдыха. Онатара – или достойная ей замена – по-прежнему не отыскалась в иномирском небе, но Никола с Елем пока не теряли надежды. Где-то в глубине души Никола и сам уже начинал верить, что эти звезды ему теперь куда роднее человеческих. Дом его отныне таков, и его не хочется покидать.

Этим вечером Никола с Лючией в молчании наблюдали за тем, как Лавр учит сестру фехтовать. Чтобы хоть немного порадовать и отвлечь маленькую Элоизу, Вяз подарил дочери первый клинок. Брать его в руки ей разрешалось исключительно в обществе отца или брата, и лезвие к тому же было едва заточено, но эти ограничения ничуть не умалили восторга.

Ловкости и храбрости Элоизе было не занимать, и получалось у нее, кажется, правда здорово. Хоть Лавр за весь урок ни разу не улыбнулся и не похвалил сестру.

А в Николе Элоиза с клинком в руках будила странные чувства. До нынешнего момента ему все казалось, что от Элоизы-малышки, забиравшейся к нему на руки и требовавшей прочитать ей одну и ту же книжку снова и снова, его отделяет какой-то прошедший день. Только обернись назад – и вновь окажешься там, чтобы опять по десятому разу играть в прятки в ее детской. Но нет, вот она, сегодняшняя Элоиза, – бойкая, смелая, хохочущая и воинственная, почти совсем уже как будто взрослая. И – так внезапно – едва ли не чужая, далекая и непонятная, ничуть не похожая на Николу ни в чем. А ведь все ее первые годы они были лучшими друзьями, со своими секретами, играми, сказками…

– Вы все равно навсегда останетесь ее братьями. Вы оба, для нее нет никакой разницы, – повернувшись к Николе, тихо сказала Лючия.

Никола замер, не зная, что ответить. Кажется, все переживания оказались написаны у него на лице. Или же просто обычная проницательность и сегодня не изменила Лючии.

– Какой бы копией Лавра она ни росла, тебя она от этого любит не меньше.

Никола по-прежнему молчал, не сводя взгляда с Лючии.

– И как бы быстро она при этом ни взрослела, – продолжала Лючия. – Когда я проснулась в тот день и поняла, сколько времени прошло, мне стало очень страшно. Что вы за эти годы превратились в совсем уже взрослых незнакомцев, еще и настолько старше меня. Что мы теперь сделаемся друг другу посторонними. Но хватило первый раз вас увидеть – вас всех, – чтобы понять, что нет, вы всегда будете моими Лавром, Николой и Элоизой. Пусть даже и сто лет минует, и двести.

– Ох, поверь, ты бы не захотела увидеть, во что я превращусь через двести лет. У людей с этим все-таки посложнее.

Лючия с улыбкой покачала головой.

– Ты ведь понимаешь, о чем я.

– Понимаю. И спасибо, – негромко поблагодарил Никола. – Пусть и правда будет так.

Лавр опустил клинок.

– Хватит на сегодня. – Он протянул руку, чтобы забрать у моментально насупившейся Элоизы оружие. – Мама и так нам вчера с отцом высказала, что мы растим маленького кровожадного бойца. Хотя мне первый клинок вообще в четыре года выдали.

– И что из этого вышло… – пробормотала под нос Лючия так, чтобы услышал только Никола.

Он хмыкнул.

– Надо мной смеетесь? – спросил Лавр, садясь напротив.

Элоиза осталась стоять, фехтуя в одиночестве воображаемым мечом.

– Ну что ты, как можно, – успокоил Никола. – Особенно когда у тебя в каждой руке по клинку.

– Ты прав, лучше не стоит, – мрачно согласился Лавр.

Никола взглянул на часы. Совсем еще рано. Признаваться самому себе было стыдно, но обществом Лавра он теперь почти тяготился – а до сна оставалось порядочно времени.

Лючия порылась в своей рукодельной сумке и отыскала маленькую колоду разноцветных карт.

– Смотрите, что у себя нашла в одном из ящиков стола. Совсем про нее забыла. Хотите, сыграем? Она еще моей бабушки.

Лавр махнул рукой:

– Раскладывай.

Лючия принялась по кругу размещать карты на полу. Никола бездумно наблюдал, как сверкал крошечный камушек в кольце на ее указательном пальце. К собственным печаткам привыкнуть оказалось непросто – они порой все еще норовили соскользнуть и потеряться и казались по-прежнему непривычно тяжелыми. Но все же Никола снимал их только на время сна. Лавр не ошибался: с перстнями и подаренным кулоном Никола действительно чувствовал себя не таким чужаком на Корабле.

В Куполе сегодня было полно народу. Никола к тому же ушел в свои мысли, наблюдая за подготовкой Лючии к игре, и совсем не услышал, как к ним кто-то подошел.

– Привет… – неуверенно и почти испуганно поздоровалась с кем-то Элоиза.

Никола поднял голову, Лавр уже успел вскочить на ноги.

Напротив Элоизы стояла Липа и протягивала ей что-то.

– Привет, – поздоровалась она в ответ. – Вот, держи, я тебе давно обещала подарить и забыла. А вчера наткнулась на них и решила все-таки отдать. Это расшитые ленты для кос, они тебе когда-то очень понравились.

Элоиза в нерешительности посмотрела на хмурого Лавра, внезапно заинтересовавшегося видами в иллюминаторе. Но выражение лица у Липы было до того грустным и просящим, что Элоиза не сумела отказать.

– Спасибо. Заплетать так же красиво, как ты умеешь, у меня все равно не получается… – сказала она, забирая ленты.

– Так приходи ко мне, я научу, – предложила Липа.

Лавр в этот момент издал недовольный смешок, в котором чувствовалось едва ли не презрение. На взгляд Николы, друг вел себя просто безобразно.

– Хорошо, – Элоиза выглядела окончательно растерявшейся. – Спасибо.

– Садись, сыграй с нами, – неожиданно для себя самого предложил Никола. Очень уж ему в эту секунду сделалось жаль Липу. – Мы еще не начали.

Липа с благодарностью кивнула и робко улыбнулась в ответ. Ни грамма привычной воинственности – такой Никола точно видел ее впервые.

– Спасибо, я…

– Ну а я тогда пошел, – перебил ее Лавр. – Хорошего вечера.

– Лавр… – начала было Лючия, но он и слушать никого не стал, просто развернулся и зашагал прочь.

У Липы задрожали губы.

Николе было ужасно стыдно за Лавра. Хотелось догнать и высказать ему все, что думает на этот счет, и он уже почти было встал, но Лючия попросила, верно предугадав его порыв:

– Останься. И ты, – она ласково улыбнулась Липе. – Я как раз разложила на четверых.

Липа, закусив губу, чтобы не разрыдаться, молча кивнула и села. Грустная и потерянная Элоиза пристроилась рядом и осторожно погладила Липу по руке.

– Он дурак, – объяснила она произошедшее. – Полнейший.

– И это еще мягко сказано, – подтвердил Никола.

Липа, быстро смахнув набежавшие слезы, выдавила улыбку и кивнула.

Партия ожидаемо совершенно не клеилась. Никола даже каким-то чудом умудрился выиграть едва ли не впервые в жизни, но радости от этого не испытал ни малейшей. Невесело распрощавшись, они разбрелись по комнатам.

Никола проводил Лючию. Она, пожелав доброй ночи, вдруг прибавила:

– Если он вообще хоть кого-нибудь послушает, то только тебя.

Никола лишь головой покачал: надежды, что Лавр по какой-нибудь причине переменится, у него почти не осталось. И все же, уже совсем было добравшись наконец до своей спальни, Никола в последний момент передумал, развернулся и отправился к другу.