Воспоминания о Русско-японской войне 1904-1905 годов участника-добровольца

Министерство путей сообщения также оказало мне всякое содействие по отправлению на Дальний Восток; мне выдали даровой билет 1-го класса до Порт-Артура с такими словами: «Вы наш служащий, и, хотя получите прогоны от военного ведомства, мы должны сами вас доставить на театр военных действий».

Собираясь в поход в первый раз в жизни, я, конечно, был неопытен в отношении практики походного снаряжения, и поэтому мне пришлось порядочно побегать в Петербурге по всяким магазинам за предметами для похода. На меня произвело странное впечатление, что, куда бы я ни пришел, везде видел исполнение заказов Куропаткина для его походного двора. Кажется, не было ни одного дорожного магазина, который не строил бы какие-нибудь погребцы, приборы и тому подобные вещи – все в массовом количестве и с инициалами командующего армией. Этот походный шик производил если не неприятное, то во всяком случае странное впечатление. Продолжительные сборы Куропаткина вообще казались мне неуместными, а тут еще эти погребцы; не лучше ли было немедленно прибыть на театр военных действий и поменьше думать о комфорте и собирании оваций и напутствий.

Не могу не коснуться деятельности Главного штаба, насколько мне пришлось наблюсти ее при своем определении на службу. Армия бумажных офицеров, застывшая в своей канцелярской рутине, по-видимому, нисколько не была воодушевлена войной и даже не интересовалась ею; наоборот, это событие ей было более чем неприятно, причиняя лишнее беспокойство; а следовательно, и те люди, которые стремились попасть на войну, являлись в этом отношении особенно несносными номерами. Помню, встретил там одного молодого человека, красавца, атлета по физическому строению; вот что он сказал мне: «Помилуйте, посмотрите на меня: разве я негоден для военной службы? Средств мне не нужно – я человек обеспеченный; здоровье мое адское, служил офицером в кавалерии, страстный охотник, спортсмен; а меня решительно не хотят принять на службу, да главное и добиться какого-нибудь путного ответа невозможно; придется искать протекции». Вероятно, он так и сделал, потому что я встретил его на войне офицером. Не спорю, что среди массы людей, предлагавших свои услуги для военного времени, а особенно среди стремившихся в конные части, было много совершенно негодного элемента, который, будучи принят, не принес отечеству никакой пользы, а только ввел казну в большие расходы. Однако не поощрять порыва сражаться вообще нельзя, и, чтобы выйти из затруднительного положения, Главному штабу следовало отнестись к делу серьезнее и применить, например, следующие меры:

1. Прежде всего следовало вообще отнестись сочувственно к стремлению молодежи попасть на войну, как нижними чинами, так и офицерами.

2. Нижними чинами – волонтерами следовало брать решительно всех удовлетворявших требованиям воинской службы, т.е. отказывать только физически слабым и преступным; можно было делать всякие снисхождения в возрасте, если только субъект оказывался крепкого и сохранившегося здоровья. Ведь было ясно, что тотчас на театре войны начнется убыль, и потребуются укомплектования. Не служивших ранее в войсках волонтеров следовало привлекать на 2-месячное обучение, для чего немедленно учредить особые пункты хотя бы в числе трех: один в Европейской России, один в Западной и один в Восточной Сибири, конечно, на линии железной дороги в Маньчжурию. Тогда была бы достигнута подготовка отличного боевого материала, шедшего сражаться по призванию, причем весь материал был бы на испытании, и в течение двухмесячного обучения легко было удалить негодный элемент, искавший лишь случая пристроиться на казенные хлеба. Набор волонтеров, конечно, можно было допустить только в пехоту, а не в конные части. Волонтеров из казаков можно было отправлять и немедленно, при условии аттестации войсковым начальством.

3. Что касается до офицеров, то тут выбор должен был быть очень строгим по той причине, что большинство оставляющих ряды армии офицеров вообще невысокого качества, а многие из числившихся даже в запасе были удалены из частей за неспособность, пьянство, карточную игру и вообще неблаговидные поступки. Такие офицеры шли не из желания сложить свою голову за Родину, а просто, чтобы вновь как-нибудь устроиться и получать содержание. Я знаю массу таких и утверждаю, что они не выказали никакой доблести и на театре военных действий служили только обузой или даже приносили вред армии, а своим поступлением на службу похитили массу казенных денег, да еще стоили огромных непроизводительных расходов на свое содержание не только во время войны, но и долго после нее (и сейчас, в 1908 году, вероятно, существуют такие дармоеды). Следовало поступать так:

а. Не выдавать подъемных и прогонных денег, служивших главной приманкой, составляя для штаб-офицера около 3000, а для обер-офицера около 2000 рублей. Надо было предложить всем экипировываться (конным заводить лошадей) на свой счет и давать только предложение на проезд по железной дороге и суточные деньги на весь путь – примерно на 6 недель. Затем уже можно было разрешить ближайшему начальству таких офицеров, по прослужении последними непременно в строю (а не в штабах или личными адъютантами и ординарцами) некоторого времени и при условии участия в боях, ходатайствовать о выдаче им пособий на снаряжение (конным на лошадей и вьюки), но, конечно, в размере не большем 500—600 рублей. Уверен, что, при соблюдении такой меры, государство сохранило бы в своем казначействе много денег, а армия не получила бы много негодного материала, который шел на войну исключительно из личных выгод и главным образом из-за материального расчета, не будучи в состоянии, по своей неспособности к серьезному труду и по своей безнравственности, снискивать себе пропитание в мирное время. Конечно, человек, стремившийся на войну ради выполнения великой заповеди положить душу свою за други свои, даже бедный, нашел бы несколько сот рублей, необходимых для своего снаряжения, среди окружающих его членов общества, при существовавшем в первое время военных действий известном воодушевлении войною последнего. И если бы такой достойный сын отечества принес бы пользу, то правительство могло бы вознаградить его деньгами хотя бы и после войны, а также обеспечить его семейство, если бы он положил свою голову на поле брани или умер от ран или истощения сил. Давать же, как это делалось в 1904 году, щедрою рукою казенные деньги всяким выгнанным из полков за скандалы, пьянство, неблаговидные поступки и даже преступления было крайне безнравственно.

б. Никоим образом не следовало назначать добровольцев – офицеров в кавалерию, т.е. в казаки, по следующим причинам: на театре военных действий находилось всего 3 полка регулярной кавалерии, а следовательно, их всегда и с избытком можно было комплектовать офицерами из строя, которым приходилось отказывать, ввиду огромного числа желающих; ими же следовало комплектовать и казачьи части, так как это были все надежные испытанные люди, и они такими и показали себя на войне. Между тем именно среди добровольцев-офицеров из запаса и даже из пехоты было наибольшее стремление попасть в казаки по весьма простой причине: бракованный, негодный материал понимал, что в кавалерии была меньшая опасность попасть под действительный огонь (конечно, при личном желании, но, к сожалению, это было на самом деле). Я посмотрел бы, поехали ли бы такие любители сражаться в рядах стрелков под Ляояном, Шахэ – Бенсиху и Мукденом, где офицеры иногда погибали славною смертью до последнего; конечно, всем этим блестящим кавалеристам было несравненно отраднее получать свои награды под фирмами Ренненкампфа, Мищенко и Самсонова. Такие офицеры являлись настоящим бременем для сотен, в которые назначались, требуя лошадь, денщика, вестового и, конечно, на руки все довольствие лошади; в разведке они пользы не приносили, в бою уклонялись, и все это совершенно безнаказанно, потому что, по сравнению с пехотной боевой службой, были всегда вне фактического контроля своих начальников.

Ни одной из перечисленных мною мер Главный штаб не озаботился. Он, правда, одинаково нелюбезно встречал каждого офицера и старался его не допустить в действующую армию, но зато молодежь обращалась к протекции и получала все, что искала, т.е. деньги и назначение в казаки. Приведу несколько примеров: в один казачий полк прибыли три таких экземпляра; один прослужил несколько месяцев в драгунском полку нижним чином во время турецкой войны 1878 года; затем был все время в отставке и теперь пожаловал в чине хорунжего, имея 50 лет от роду и принеся лишь познания по драматическому искусству и полицейской службе; этому надо было расплатиться с долгами; другой был удален из пехоты за подозрительную игру в карты, а третий, тоже преклонного возраста, даже неизвестно когда и где служил. Все трое были в самом скором времени отправлены в тыл на нестроевую службу. Знаю подъесаула, который даже не доехал до полка, а сперва прилип к одному штабу, потом к другому, не слышал ни одной пули, прикинулся контуженым, эвакуировался и долго разыгрывал героя не только в России, но и во Франции. О, сколько таких! За что были брошены на них государством не одна сотня тысяч рублей!

Если мне возразят, что, обставляя так строго и скупо, дело поступления в армию волонтеров-офицеров, мы лишились бы, может быть, многих из них, то уверенно повторяю, что мы могли комплектовать казаков из строя регулярной кавалерии, а, отказав в приеме вышеобрисованным типам, только избавили бы армию от негодного элемента. Тот, кто действительно хотел сражаться, сумел бы попасть на войну и не на казенные деньги.

Мне пришлось остановиться в Москве, и я был там как раз в то время, когда отправившейся из С.-Петербурга командующий русской Маньчжурской армией принимал напутствие Первопрестольной столицы, в ответ на которое он изрек исторические слова: терпение и терпение. Откровенно сказать, в то время я не обратил на них никакого внимания, и вот почему: война есть такое серьезное и страшное дело, которое несравненно более чем какое-либо иное историческое событие зависит от слишком разнообразного и бесчисленного количества элементов, а потому предсказать заранее исход борьбы между двумя могущественными державами слишком трудно, если не невозможно. Конечно, когда идет речь о состязаниях несоизмеримых по своим силам величин, например Турции с Грецией, Англии с Трансваалем, Европы с Китаем, то вряд ли можно сомневаться в торжестве сильнейшего над более слабым, но ко времени открытия военных действий на берегах Тихого океана, в начале 1904 года, несмотря на кажущуюся колоссальную мощь России, всякий здравомыслящий человек понимал, что именно на своей дальневосточной окраине она была слишком уязвима, благодаря пространству и времени, потребным для сосредоточения ее сил и средств, а маленькая Япония, равная, однако, по количеству народонаселения Германии, вероятно, набралась сил, если дерзнула посягнуть на честь и достоинство Европейского колосса. Следовательно, в данном случае никакие речи, фразы и слова, в смысле предсказания результатов войны и даже ее хода, исходившие хотя бы и из уст главного руководителя нашей вооруженной силы, призванного отстаивать честь и достоинство России в Маньчжурии, не могли иметь никакого значения. При той неподготовленности к войне на Дальнем Востоке и полном ее нежелании России, при той, к сожалению, для нее полной неожиданности, какая оказалась на самом деле, разве можно было что-нибудь предвидеть в начале марта 1904 года?

Конечно, такая обстановка (туманная) никоим образом не должна была казаться русским людям безнадежной, ибо наш славный исторический опыт говорил, что наше отечество не раз испытывало тягчайшие бедствия, но всегда выходило из них торжествуя и побеждая. Если даже считать, что в минувшем столетии обе наши последние войны: 1854—1855 и 1877—1878 годов были неудачны (последняя только политически, потому что стратегически мы победили, сокрушив армию врага и открыв себе дорогу в Константинополь), то разве затем мы не считали себя в состоянии меряться силами с целой коалицией первоклассных европейских держав один на один, потому что наш союз с Францией был заключен только в самом конце столетия. Наконец, разве мы, русские люди, не должны были иметь уверенность в своих силах, в своих мужестве и стойкости, проявленных нами бесчисленное число раз во всех наших войнах. Повторяю, обстановка не могла казаться нам безнадежной.

Однако Куропаткин решился что-то сказать или предсказать, и тогда слова его, принятые как нечто логическое и скромное, были комментируемы в благоприятном для него смысле, а именно: их считали логическими, потому что наш вождь, казалось, заранее взвешивал трудность обстановки и указывал, что не гонится за быстрым успехом, что враг серьезен, а мы еще не готовы; скромными, потому что человек не хвалился, идучи на рать, а даже заранее намекал на возможность своих неудач. Скажу, однако, смело, что такое благоприятное для Куропаткина толкование его слов «терпение и терпение» существовало только потому, что тогда еще никто не думал о возможности неблагополучного исхода кампании, а вообще к серьезному и страшному делу войны относились слишком легко и несерьезно. А если бы этого не было, то каждый из нас мог из этих трех роковых слов Куропаткина увидеть только одно, а именно: что Россия вверяла свою вооруженную силу человеку, совершенно неспособному побеждать. Действительно, как мог полководец, еще ехавший к своим войскам, оповестить всему миру, что прежде всего следует ожидать услышать о неудачах этих войск. Если бы возможность таких неудач и сознавалась бы самим полководцем, то он должен был держать это про себя, потому что, во-первых, этих неудач еще не было, и, следовательно, они могли и не быть, а во-вторых, объявлять о них устами наивысшего на театре военных действий начальника и авторитета значило разрешить возможность неудач – поражений, их узаконить. Роковые слова немедленно, еще до вступления Куропаткина в командование армией, сделались ее достоянием; они были первым воззванием вождя к бойцам, а между тем вот что они им сказали: «Сейчас наш враг слишком силен и грозен, а мы слишком слабы и тягаться с ним не можем; со временем, когда мы соберемся с силами, то начнем действовать, но для этого нужно время и время; поэтому пока можно щадить себя и свои силы в надежде на будущее, когда подойдут другие и нас выручат». И это сказал полководец, опытный воин, бывавший во многих сражениях, ученик и сподвижник Скобелева! Но ведь таким воззванием Куропаткин сразу посеял среди своих войск зерно разврата! Любое сражение, даже самая ничтожная стычка требуют от бойцов упорства, стремления не уходить из боя и победить во что бы то ни стало, – это есть стимул доблести и мужества; но в то же время в любом человеческом организме живет чувство самосохранения, стремление избавиться от тягости боя, а потому официально высказанный намек на то, что сперва можно будет сдавать, и только впоследствии – позднее выполнять, конечно, способствовал торжеству подлости человеческой природы над ее доблестью. От Тюренчена до Ляояна в Маньчжурской армии повторяли только: заманивай и хо-ла-ла (по-китайски «иди назад»). Какой жалкий пример полководца, сумевшего развратить свою армию, не доехав до нее на 10 000 верст!

Поэтому, думается мне, в Москве говорил не полководец, шедший сражаться во имя интересов Родины – государства, а человек, на долю которого случайно выпала частная задача, причем выполнение последней заключалось в том, чтобы удовлетворить свои личные расчеты и интересы, хотя бы приобретением славы, почестей и популярности; а тогда, естественно, из чувства личного самосохранения, ради желания обеспечить себе путь отступления на случай всегда возможных неудач и был сделан заблаговременно намек на эту возможность.

3 марта в Москве я сел в скорый поезд и вплоть до самого Иркутска ехал на войну с такими же удобствами, как ездил в Париж в норд-экспрессе. В одном вагоне со мною поместился один генерал-лейтенант Генерального штаба, назначенный в распоряжение наместника. Должен остановиться на этой личности, так как он сам и вся его служба представляют рельефнейшую картину безответственной и бесполезной, но безумно оплачиваемой, службы многих офицеров Генерального штаба. Он считался специалистом по железнодорожному делу и долго служил в главном штабе, в отделе по передвижению войск и военных грузов, во времена министерства Ванновского; он готовился стать во главе отдела, но новый военный министр Куропаткин назначил на это место своего клиента из Закаспийской области. Обойдя таким образом генерала прямым и естественным назначением, его, конечно, отлично устроили в смысле положения и содержания. И вот при главном штабе явился генерал для поручений по стратегии проведения и эксплуатации нашей железнодорожной сети; ежегодно он получал командировки и странствовал по нашим отдаленным окраинам, представляя свои о них отчеты и соображения, получая за это, конечно, огромные суточные и прогонные. В китайскую войну он также устроился на Дальний Восток, где занимался, кажется, эвакуацией наших войск; не мудрено, что и сейчас он уже стремился в распоряжение наместника. Генерал весьма откровенно (ему и в голову не приходил служебный разврат его командировки) объяснил мне, что надеется быть назначенным начальником железнодорожного отдела полевого штаба наместника, а в таком случае имеет получить столько-то тысяч содержания и дотребовать столько-то тысяч прогон. Каждому даже не военному, а тем более офицеру Генерального штаба, было ясно, что, если наша действующая армия базировалась на единственную нашу железнодорожную линию в Маньчжурии, т.е. Восточно-Китайскую дорогу, и при армии был начальник военных сообщений, то уже его функции было вполне достаточно для надзора в военном отношении за деятельностью дороги; для Забайкальской и Уссурийской железных дорог, пролегавших вдали от непосредственного тыла армии, конечно, за глаза было деятельности заведующих передвижением войск в Иркутске и Хабаровске. Но генералу ведь было нужно быть на войне, иметь соответствующее его рангу положение и в особенности обогатиться казенными деньгами. Ясно, что он страстно желал получить такое место. По-видимому, однако, он еще не знал, как себя держать. В глубине души он не мог не сознавать, что путешествие его на войну по крайней мере бесполезно; кроме того, он не был уверен в своем назначении на названную должность при наместнике[4]; поэтому разыгрывать роль высокопоставленного начальника было еще рано; но, привыкнув вообще считать себя начальником на железных дорогах и предвкушая вероятное назначение, он иногда все-таки проявлял свое значение и власть, осматривая следовавшие эшелоны войск, продовольственные пункты и т.п. Конечно, он находил все в полном порядке; главное же занятие генерала состояло в том, чтобы отослать с дороги 150 открыток, потому что его провожало в Петербурге ровно 150 человек знакомых. Подъезжая к Иркутску, генерал начал более входить в роль особы и послал приказание полковнику Генерального штаба, заведовавшему передвижением войск, о предоставлении ему в дальнейшем пути отдельного вагона с особым фонарем (стеклянная веранда), из которого, говорил мне генерал, так удобно любоваться видами Забайкальской дороги. Увы, полковник не только не исполнил приказания, но даже не потрудился выехать навстречу, и генерал был вынужден сам ехать в его управление, находившееся далеко от вокзала, на другом берегу реки. Сколько, наверное, было хлопот и этому управлению и управлению дороги, а также телеграфу, по доставлению и отправлению тысячей распоряжений и донесений военной командной власти. На мой естественный вопрос, как может устраиваться в столь горячее время военный агент, состоящий при дороге, в нескольких верстах от вокзала, генерал убежденно ответил мне: «Конечно, ему так удобнее в смысле своей квартиры».

От самой Москвы мы все время обгоняли воинские поезда со стрелками, экстренно высланными из Европейской России на формирование третьих батальонов стрелковых сибирских полков; это был отборный народ, ехавший весело, с большим воодушевлением. Я встретил также много – слишком много – санитарных поездов и отрядов Красного Креста; все они могли бы приехать значительно позднее, и боевой элемент был нужнее; правда, их потом задерживали по всей линии.

Один раз ночью в наш поезд ворвались три пьяных офицера, отставших от своих эшелонов, причем один из них был даже ротным командиром (!!). Озеро Байкал мы переехали при чудной погоде. По льду тянулись колонны укомплектования стрелков, и, о удивление, за ними ехали подводы с громоздкими сундуками солдатских вещей (точно шли не воевать, а устраиваться на квартирах). К чему тащили с собой этот ненужный скарб, загружая им сперва вагоны, а потом платформы станций, совершенно не понимаю. За Байкалом мы ехали уже гораздо тише, со скоростью воинских поездов, вне всякого расписания вследствие забитости станций. Генерал считал, что наш вагон предоставлен в его распоряжение и держал себя хозяином, но на него не обращали никакого внимания, а набравшиеся в вагон офицеры держали себя довольно неприлично и в особенности грязно, так что делалось противно входить в уборные; должно быть, они считали, что надо было, в виде подготовки к военным действиям, держать себя понахальнее и погрязнее. Однако воодушевления они выказывали немного. Один – из запаса, сделавший уже китайский поход и носивший анненский темляк, говорил, что устроится в качестве знающего иностранные языки в каком-нибудь тыловом штабе, а другой выражал сомнение в возможности разыскать свой полк и также просил устроить его в тылу.

Глава II. Служба по охране побережья Ляодунского залива в составе Приморского драгунского полка с 22 марта по 11 апреля

В Мукдене помещалась главная квартира наместника, и мы расстались с генералом. На прощание он сказал мне, что получил ожидаемую должность, хорошую квартиру и надеется иметь отличный стол (за обедом играет музыка). Я продолжал свой путь с необыкновенной медленностью, выжидая на каждой станции по несколько часов; только в Ляояне – штаб-квартире Куропаткина – поезд проскочил довольно скоро, и я не получил никаких указаний на станции, куда направиться, но, руководствуясь сведениями, данными мне еще в Петербурге одним товарищем, служившим в главном штабе, попал совершенно точно в место расположения Приморского драгунского полка: один эскадрон стоял в Гайчжоу, а три в деревне Баосичжай, в нескольких верстах.

На станции Ляоян в поезде очутилась супруга командира полка полковника Воронова, которая, как сказали мне, на свой собственный счет сформировала санитарный транспорт из двуколок для сопровождения в бою полка и вывоза раненых. Всякое лишнее колесо является обузой в кавалерийской части; согласно штатов, при каждой части существуют определенные санитарные средства. По опыту пережитой кампании говорю, что кавалерия при действиях в гористой местности не может пользоваться двуколками, а возит с собой только вьюки. Поэтому устройство, хотя бы и на собственный счет командира полка, какого бы то ни было санитарного обоза не может быть полезно. Кроме того, когда сие учреждение подведомственно жене командира полка, то оно является, безусловно, вредным, так как, конечно, оказалось, что не это учреждение существовало для полка, а полк существовал для санитарного обоза госпожи Вороновой. Затем присутствие супруги командира полка в походе нетерпимо и составляет нарушение коренного принципа – воевать без женщин и семейств. Впоследствии я узнал от товарищей по полку, что Евдокия Воронова проявила необыкновенное мужество, действуя в бою с своим транспортом, но, к сожалению, это ее мужество не передалось ее супругу, который старательно избегал каждого сражения вообще и настойчиво уводил полк из-под огня, когда случайно им командовал при таком неприятном обстоятельстве. Я знаю также, что санитарный полковой транспорт был оборудован совсем не на средства жены командира полка, а на какие-то пожертвования и содержался за счет полка и вычетов из содержания офицеров; ликвидация этого транспорта, сделанная еще во время войны, подозрительна.

Я был принят командиром полка очень оригинально: он заявил, что мое назначение в полк крайне неудобно, так как я могу помешать старшему штаб-офицеру его получить, ввиду скорого производства в генералы самого Воронова; что у него вообще принцип отправлять всех назначаемых в полк из Европейской России офицеров в Раздольное (близ Владивостока), т.е. в штаб-квартиру полка, где формируются пополнения, а главное, что в настоящую минуту он, Воронов, командует большим отрядом, а командующим полком состоит старший штаб-офицер, которому придется уступить командование мне, что он считает несправедливым. Я доложил, что приехал на войну, конечно, не для того, чтобы формировать укомплектования в Раздольном, и не имею претензии немедленно вступить в командование полком, потому что мне надо сперва осмотреться. Тогда командир несколько смягчился и даже обещал хлопотать о скорейшем назначении меня командиром Уссурийского казачьего полка, командующий которым, полковник Данауров, был безнадежно болен; пока же он приказал мне вступить в командование заставой на станции Гайчжоу, в составе одной роты стрелков и одного эскадрона драгун, куда и отправил меня немедленно. Во всяком случае, я вынес впечатление, что Воронов постарается возможно скорее от меня избавиться, что и не замедлило случиться. Считаю нужным рассказать о карьере этого военачальника. Воронов сперва воспитывался в Пажеском корпусе (два года мы были с ним в одном классе); из шестого класса он был исключен за дурное – безнравственное – поведение. Несмотря на то, что он был очень слаб в науках, ему удалось в том же году сдать экзамен в младший класс Николаевского кавалерийского училища, где в то время принимали и совсем полуграмотных. Через два года он вышел в л.-гв. Гусарский его величества полк, в котором необыкновенно быстро выслужил чин полковника и таким образом обогнал всех своих товарищей по Пажескому корпусу, даже кончивших академии. Служа в гусарах, он прожил все свое состояние и продолжать службу в гвардии не мог. Тогда его устроили в роли какого-то инструктора при войсках китайского богдыхана (а, как он рассказывал сам, в роли главного его советника!). За это время ему удалось жениться на дочери одного купца-миллионера, имевшего свое состояние на Дальнем Востоке. Тогда он решил, что ему выгоднее продолжать службу на Дальнем Востоке, и ему благоволили предоставить Приморский драгунский полк. Зная этого господина еще с детства за довольно порядочное ничтожество, я мало надеялся на его доблесть, но то, что мне пришлось услышать про его постоянные уклонения от боев, превзошло всякое ожидание. Конечно, я не знал, что это был человек весьма сильный в Маньчжурской армии, как близкий родственник будущей супруги начальника штаба армии генерал-лейтенанта Сахарова.