Виленский перекрёсток

Витень уже был на ногах. Он стоял у коновязи, проверял подпругу на своём вороном жеребце, высоком, тонконогом, с диковатым огоньком в глазах. Увидев Олексу, кивнул:

– Доброго здравия. Туман – к ведру. К обеду разойдётся.

– Ты по приметам погоду узнаёшь? – спросил Олекса, спускаясь с крыльца.

– По приметам, по костям, по звёздам, – усмехнулся Витень. – Когда много ездишь, поневоле научишься. А ты, я вижу, не выспался?

– Думалось.

– О том, что рыжий сказал? Не бери в голову. Такие, как он, только языком страшны.

– Не о нём, – Олекса покачал головой. – О тебе. Зачем вступился? Я тебе никто.

Витень помолчал, похлопывая коня по холке.

– А ты бы не вступился?

– Вступился бы.

– Ну вот. Значит, одного поля ягоды.

Они посмотрели друг на друга и вдруг одновременно улыбнулись. Туман редел, открывая мокрую, блестящую траву и тёмные силуэты деревьев.

– Итак, ты не передумал ехать в Вильну? – спросил Витень.

– Не передумал. Сказывали, там можно службу найти. Князь Гедимин людей берёт, не только литвинов, но и русичей, и немцев, и всяких.

– Берёт, – подтвердил Витень. – Я сам при его дворе. Не первый год.

– А ты… – Олекса замялся. – Ты не литвин вроде? Говор у тебя другой.

– Я из пруссов, – ответил Витень просто. – Отец мой из знати был, что не захотела креститься по латинскому обряду и ушла в Литву. Здесь Гедимин землю дал. Я при дворе вырос.

– А в Вильну сейчас зачем?

– По делу, – Витень чуть прищурился. – Князь велел кое-что разузнать. Да ты не бойся, не шпионю я. Своё же, литовское.

Олекса кивнул. Расспрашивать дальше было неловко, всего день знакомы.

– Седлай коня, – сказал Витень. – Выезжаем. Вдвоём веселее.

***

Дорога вилась вдоль реки, то поднимаясь на холмы, то ныряя в низины. Ехали молча, но молчание это было лёгким, как у людей, которым не нужно говорить, чтобы чувствовать себя рядом.

К полудню туман рассеялся совсем. Выглянуло солнце – жидкое, бледное, но тёплое. Запели птицы. В лесу запахло прелой листвой и молодой зеленью.

– Хорошо здесь, – сказал Витень, останавливая коня на взгорке. – У нас в Пруссии леса гуще, темнее. А здесь… просторно.

– У нас под Гомелем тоже просторно, – отозвался Олекса. – Река широкая, луга заливные. Я там каждый куст знаю. А тут… чужое всё.

– Привыкнешь. княжество большое, всем место найдётся.

Они тронулись дальше. Впереди показался мост через небольшую речушку – бревенчатый, шаткий, с прогнившими перилами. Витень придержал коня:

– Осторожно. Тут топко, кони могут поскользнуться. Лучше спешиться и…

Он не договорил.

Из кустов, из-за деревьев, из придорожных ям полезли люди. Много людей. Вооружённых кто дубьём, кто ножами, кто просто кулаками.

Впереди, на тяжёлой лошади, выехал Бутрим. Лицо его, красное с похмелья, кривилось в злорадной улыбке.

– А вот и голуби мои! – заорал он. – Думали, ушли? Думали, я забуду? А я, братцы, ничего не забываю!

Витень оглянулся. Сзади тоже перекрыли дорогу человек пять, с рогатинами и цепями. Ловушка.

– Олекса, – тихо сказал Витень, вынимая саблю. – Держись рядом.

– Я не сзади, – ответил Олекса, доставая свой клинок. – Вместе.

Они пришпорили коней и бросились вперёд, прямо на Бутрима.

Первые двое нападавших рухнули, даже не поняв, что случилось. Витень рубил саблей, Олекса бил плашмя, стараясь не убивать, слишком много чести для разбойников. Но их было слишком много.

– Круши их! – орал Бутрим.

Олекса сшиб одного, второго, но третий успел ухватить его за ногу и дёрнуть вниз. Олекса полетел с коня, больно ударившись оземь. Витень рванулся к нему, но его самого окружили трое с цепями.

– Олекса! – крикнул он.

И вдруг разбойники, наседавшие на Олексу, разлетелись в стороны, будто кегли. Мелькнуло что-то серое, мелькнула клюка, и трое уже лежали на земле, схватившись за разбитые головы.

Посреди свалки стоял старик. Тот самый нищий, что дремал вчера в углу корчмы. Только теперь он не казался ни дряхлым, ни слепым. Глаза его – светлые, острые, смотрели на Бутрима с весёлым прищуром.

– А я тебя, рыжий, предупреждал? – спросил он негромко. – Или нет?

Бутрим побелел.

– Ты… ты откуда?

– Из лесу, вестимо, – усмехнулся старик. – Оттуда все мы, грешные.

И пошёл на него.

Что было дальше, Олекса потом не мог рассказать толком. Старик двигался быстрее, чем можно было ожидать. Его клюка мелькала в воздухе, оставляя синяки на головах и спинах разбойников, а сам он уворачивался от ударов так ловко, будто видел на сто шагов вокруг.

Через минуту поляна была усеяна стонущими телами. Бутрим, бросив своих, улепётывал в лес, припадая на левую ногу.

Витень помог Олексе подняться.

– Цел?

– Цел, – Олекса потрогал ушибленный бок. – Благодаря… – он повернулся к старику. – Кто вы?

Старик опёрся на клюку и снова стал похож на обычного нищего.

– А я Пантелей, – сказал он просто. – Местный. Людей добрым словом кормлю, а злых… клюкой. Вы, ребятки, далеко держите путь?

– В Вильну, – ответил Витень.

– И я туда же. Только мне не к спеху. А вам совет дам, не ездите сейчас по тракту. Бутрим не простит, снова нападёт. Есть тут у меня знакомая кузница, у Кузьмы. За лесом, сразу за рекой. Там переночуете, а завтра, может, и в город войдёте.

– А вы? – спросил Олекса.

– А я погуляю ещё, – старик подмигнул. – Лес большой. Может, встретимся.

И, не прощаясь, зашагал в чащу, ловко переступая через корни и камни.

– Кто это? – тихо спросил Олекса.

– Не знаю, – ответил Витень. – Но чувствую, ещё встретим.

***

Кузница Кузьмы стояла на отшибе, у самого леса, где кончались городские выпасы и начинались княжеские охотничьи угодья. Место было глухое, но удобное, и от дороги недалеко, и укрыться есть где.

Они въехали во двор, когда солнце уже клонилось к закату. Из кузницы доносился мерный звон молота. Пахло углём и железом.

На стук вышел огромный мужичина с чёрными от сажи руками, в кожаном фартуке. Глянул на них тяжело, настороженно.

– Чего надо?

– Нас старик один прислал, – сказал Витень. – Пантелей. Сказал, вы пустите переночевать.

Кузнец помолчал, вглядываясь в их лица. Потом кивнул:

– Заводите коней в сарай. Сами в дом идите. Там дочка, скажете, что Кузьма велел пустить.

Они вошли в низкий дом, тёплый, пахнущий хлебом и сушёными травами. У печи хлопотала черноволосая девушка, быстрая, с большими тёмными глазами. Увидев чужих, на мгновение замерла, потом спокойно спросила:

– Вы кто?

– Кузьма прислал, – ответил Олекса.

– Раздевайтесь, садитесь к огню. Ужин скоро.

Она говорила коротко, по-деловому, но в каждом движении чувствовалась мягкость. Олекса поймал себя на том, что смотрит на неё, не отрываясь.

Вошёл Кузьма, бросил у порога молот.

– Ну, рассказывайте, – сказал он, садясь на лавку. – Откуда и куда?

Витень коротко пересказал события: корчма, драка, засада, старик.

Кузьма слушал молча, только брови хмурил.

– Пантелей, значит, – проговорил он наконец. – Этот человек многих спасал. И мне когда-то жизнь спас. Вы ему верьте. А Бутрима бойтесь, но не слишком. Трус он, только со сворой и смелый.

Он помолчал, потом перевёл взгляд на Олексу.

– Ты, я вижу, не здешний. Откуда?

– Из-под Гомеля. Ищу службу.

– Службу? – Кузьма усмехнулся. – Это хорошо. А что за поясом у тебя? Нож, что ли? Покажи-ка.

Олекса, не задумываясь, вытащил нож и протянул кузнецу. Кузьма взял его, повертел, провёл пальцем по узору на ножнах. Лицо его изменилось.

– Откуда это у тебя? – спросил он глухо.

– Отец дал.

– Отец… Как звали отца?

– Любимом. Любим-бортник.

Кузьма долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел в темноту.

– Любима я знал, – сказал он тихо. – Хороший был человек. Честный. И нож этот я помню. Год назад он через Вильну проезжал, ко мне заезжал. Говорил, дело у него к князю. И пропал. Больше я его не видел.

Олекса вскочил:

– Пропал? Как пропал? Вы знаете, что с ним?

– Не знаю, – Кузьма обернулся. – И никто не знает. Сгинул человек.

– Как сгинул? Вы точно знаете? – вскричал Олекса.

– Знать не знаю, но больше его никто не видел. – сказал кузнец. – Переночуйте у меня. А завтра… завтра, может, сведу вас с одним человеком. Он много знает. Только не знаю, захочет ли говорить.

– Кто это? – спросил Олекса.

– Отец Алексий, настоятель монастыря Святого Духа. Он многих привечает. К нему много людей приходят – и князья, и нищие. Может, и тебе чем поможет.

Милана, всё это время стоявшая у печи, вдруг подошла к Олексе.

– Дай-ка, – сказала она, взяв его за руку и потянув к себе. – У тебя кровь на рукаве.

Он и не заметил, что в драке получил рассечение. Девушка ловко разорвала чистое полотно, промыла рану водой из ковша, перевязала.

– Спасибо, – сказал Олекса, глядя на её склонённую голову.

Она подняла глаза – чёрные, глубокие, с искорками света от лучины.

– За что? – спросила просто. – Ты хоть и чужой, но живой. А живым помогать надо.

Витень сидел у окна, глядя в ночь. Он думал о старике Пантелее, о словах Кузьмы, о том, что этот простой парень из Гомеля ищет отца, а он, Витень, ищет правду о заговоре. И нити эти, кажется, тянутся в одно место.

***

Лесная дорога, несколько часов спустя

Бутрим сидел на поваленном дереве, тяжело дыша и растирая ушибленное колено. Вокруг него, постанывая и перевязывая раны, расположились остатки его отряда. Из полутора десятков человек, что утром засели в засаду, сейчас при нём осталось не больше восьми. Остальные или остались без сознания на поляне, или разбежались по лесу, испугавшись старика с клюкой.

– Проклятый нищий, – прошипел Бутрим, сплёвывая на землю. – Чтоб ему пусто было.

– Пан Бутрим, – подал голос тощий Верес, осторожно ощупывая разбитую голову, – а может, ну их? Те двое при сабле и при ноже, да ещё этот старик… связываться себе дороже.

– Молчи, пёс! – рявкнул Бутрим, но в голосе его не было прежней уверенности. – Ты знаешь, кто за ними стоит? И я незнаю. Серый войт не прощает, если мы упустим тех, кто может ему навредить.

– Так может, войту и сообщить? – осторожно предложил Верес. – Пусть сам решает. А мы… мы люди маленькие.

Бутрим задумался. Верес, хоть и трус, но дело говорит. Если эти парни так важны для войта, то пусть войт и разбирается. А он, Бутрим, получит своё позже, когда этих щенков поймают и приведут к нему. Он лично вырвет у того светловолосого ответ, откуда у него корд. И заберёт этот корд себе.