Виленский перекрёсток 2

– Это не игра, святой отец, – твёрдо сказал Витень.

– Дай Бог, – вздохнул папа. – Я подумаю. Ступай.

Витень вышел. На душе было тяжело. Он понимал, что миссия провалилась, по крайней мере, пока. Но Пьер Роже, вышедший следом, шепнул:

– Не отчаивайтесь. Святой отец стар и болен. А я… я буду папой когда-нибудь. И тогда, может быть, мы поговорим иначе.

Витень посмотрел на него. В глазах кардинала горел огонь, который не часто встретишь в этих стенах.

– Я запомню ваши слова, – сказал он.

– Идите, – улыбнулся Пьер. – И возвращайтесь. Здесь вы всегда будете гостем.

Витень поклонился и вышел на улицу. Рона текла внизу, серая и холодная. Город шумел тысячами голосов. А он думал о доме, о Вильне, о лесах, о друзьях.

До возвращения было ещё далеко.

***

Весть о смерти хана Узбека пришла неожиданно. Старый хан умер тихо, во сне, и тут же в Орде началась обычная для этих мест смута. Сыновья делили власть, убивали друг друга, перекупали сторонников. Джанибек, старший, вроде бы взял верх, но покой был зыбким, как лёд на весенней реке.

Новый хан принял Любима стоя, не предложив сесть. Это был молодой ещё человек, с жёсткими глазами и тонкими, хищными губами.

– Ты сидел у моего отца, – сказал он без предисловий. – Я знаю, зачем ты приехал. Гедимин хочет помощь против крестоносцев. Но теперь всё изменилось.

– Что изменилось, великий хан? – спросил Любим, глядя в пол, как требовал обычай.

– Война. Я должен утвердить свою власть. Мне нужны верные люди. Ты чужак, но ты умён и грамотен. Будешь работать на меня. А там видно будет.

Любим понял, это не предложение, а приказ. Откажешься, отрубят голову и бросят собакам.

– Я выполню всё, что велит хан, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

Джанибек кивнул и отпустил его.

Вечером Любим решил бежать. Он понимал, что в этой междоусобице его могут убить в любой момент, кому нужен заложник, когда власть висит на волоске? Дождавшись темноты, он выбрался из шатра, пробрался к коновязи, отвязал лошадь…

– Стой! – окрик прозвучал неожиданно громко, разорвав тишину ночи.

Десяток стражников с факелами окружили его. Впереди стоял Тохта, тот самый сотник, что приставлен был к нему для «охраны». На его лице играла кривая усмешка.

– Думал, я не замечу? – спросил он. – Хан велел глаз с тебя не спускать. Ты ценный заложник, русский. Очень ценный.

Любима связали и бросили обратно в шатёр. На этот раз без счётных бирок и бумаги. Просто в угол, на грязную кошму. Стражник сел у входа, поигрывая ножом.

– Олекса, – прошептал Любим в темноту, глядя на звёзды, видные в дымовое отверстие. – Сынок. Дождись меня. Я выберусь. Я обязательно выберусь.

Вой ветра в степи был ему ответом.

***

Город встретил Мартына запахом рыбы, дёгтя и денег. Эти три запаха смешивались здесь в один – густой, тяжёлый, неистребимый. Любек жил торговлей, и каждый камень здесь был пропитан ею.

Мартын шёл по узкой улочке, вдоль которой теснились купеческие дома – высокие, узкие, с островерхими крышами. Над дверями висели вывески – крендель, сапог, связка рыбы. Всё говорило о деле, о прибыли, о том, что время – деньги.

Три месяца прошло с тех пор, как он бежал из Риги. Три месяца он скитался, пока не осел здесь, в этом богатом и суетливом городе. Устроился писарем к купцу Фридриху фон дер Линде, толстому, добродушному немцу, который ценил в работниках грамотность и молчаливость. Хозяин платил исправно, не докучал расспросами, и Мартын начал думать, что, может быть, здесь он наконец обретёт покой.

Но покоя не было. Каждую ночь ему в кошмарах снились лица тех, кого он видел у войта, их холодные глаза, их ножи. Он просыпался в холодном поту и долго лежал, глядя в потолок, пока сердце не переставало бешено колотиться.

Днём он работал, стараясь не думать о прошлом. Вёл счета, писал письма, иногда помогал на складе. Фридрих был доволен. Даже похвалил однажды: «Толковый ты, Мартын. Языки знаешь, цифры любишь. Таких мало».

Но однажды, когда Мартын вышел на рыночную площадь купить хлеба, за ним увязался какой-то человек в длинном плаще, с накинутом на голову капюшоне.

Мартын свернул в узкую улочку и ускорил шаг. Шедший следом не отставал. Мартын ускорил шаг и после очередного поворота побежал. Тот, кто шел следом тоже перешёл на бег. Мартын понял, что Орден всё ещё охотится за теми, кто может знать их тайны?

Он бежал, пока не кончились силы, пока лёгкие не начали гореть огнём.

Через час он уже был в порту. Там, у причалов, стояли десятки кораблей – коги, ганзейские суда, рыбацкие лодки. Мартын метался между ними, пока не наткнулся на капитана небольшой шхуны, готовящейся к отплытию.

– В Брюгге? – переспросил капитан, здоровенный детина с рыжей бородой. – А деньги есть?

– Есть, – выдохнул Мартын, протягивая кошель.

Капитан пересчитал монеты, хмыкнул:

– Мало. Но ладно, бери узел, полезай в трюм. Отплываем через час. Если опоздаешь – пеняй на себя.

Мартын забрался в трюм, забился в угол между бочками с солёной рыбой. Пахло здесь невыносимо, но он не замечал. Он смотрел в щель между досками, как тает в вечерней дымке Любек, и думал о том, что спокойной жизни в ближайшее время, видимо, ожидать не приходится.

Корабль качало на волнах, ветер свистел в снастях. Впереди была Фландрия, а может быть, и смерть. Но выбора не было.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Олекса въехал в Вильну, когда листья на клёнах уже осыпались. Поход оставил в нём глубокий след – не только шрам на руке, но и что-то неуловимое во взгляде, в осанке, в том, как он держался в седле. Он стал старше на эти несколько месяцев. Или просто повзрослел.

Город встретил его привычным шумом, запахом дыма и лаем собак. Всё было как прежде, но для Олексы теперь каждый камень казался родным. Он почти год не видел этих стен, этой мостовой, этого неба над головой.

У крыльца их дома, тесного, но своего, его встречала Милана. Стояла, прижав руки к груди, и смотрела так, будто боялась, что он исчезнет, если моргнёт. А на руках у неё был свёрток. Маленький, закутанный в льняную пелёнку.

Олекса замер, спрыгивая с коня. Сердце ухнуло куда-то вниз, потом заколотилось где-то в горле. Он много раз представлял эту встречу – в походе, у костра, перед сном, когда мысли уносятся далеко. Но то, что он чувствовал сейчас, превосходило любые воображения. Это был не просто страх, не просто радость – что-то огромное, тёплое, болезненное сдавило грудь.

– Это… – выдохнул он, не в силах договорить.

– Сын, – тихо сказала Милана, и слёзы потекли по её щекам. – Назвала Степаном. В честь твоего деда.

Степан. Имя деда, которого он почти не помнил, но о котором мать рассказывала с таким теплом. Олекса подошёл, осторожно, будто боясь спугнуть чудо, заглянул в свёрток. Там, сморщенное и красное, сопело крошечное личико. Его сын. Его кровь. Его продолжение.

«Боже, – подумал Олекса, – как же это странно. Я ещё сам себя мужчиной не чувствую до конца, а уже должен кого-то вести по жизни. Научить. Защитить. А сумею ли?»

– Сын, – повторил он, и голос его дрогнул. – Сын…

Он обнял Милану вместе с ребёнком, прижал к себе, чувствуя, как по щекам текут слёзы. И не стыдно было. Нисколько. Война, кровь, смерть – всё это осталось там, за воротами. Здесь была жизнь.

В доме пахло пирогами и чем-то ещё, новым, неуловимым – детским, тёплым. Кузьма хлопотал у печи, делая вид, что очень занят, чтобы не выдать своих чувств. Милана суетилась, накрывая на стол, а Олекса сидел на лавке, держа на руках спящего сына, и смотрел на них обоих. Сердце его наполнялось таким покоем, какого он не испытывал никогда прежде.

– Ну, рассказывай, – Кузьма наконец сел напротив, налил себе и зятю по кружке пива. – Как там Галич? Как поляки?

Олекса рассказал. О переправе, о стычке, о том, как они с Семёном прикрывали друг друга, о ране, о лекаре, об отступлении. Говорил скупо, без прикрас, но Кузьма слушал внимательно, кивая.

– Война – она всегда так, – сказал он наконец. – Кровь, грязь, и не всегда победа. Но ты жив и это главное.

– Жив, – согласился Олекса, поглядывая на сына. – И рука цела. Скоро совсем заживёт. И… Степан. Спасибо тебе, Милана.

Она только улыбнулась в ответ.

***

Прошла неделя в хлопотах и заботах. Олекса не отходил от сына, помогал по хозяйству, привыкал к новой жизни. Но мысль о том, что надо явиться к князю, не давала покоя. Он вернулся с похода – надо продолжать службу. Или князь забыл о нём?

На седьмой день пришёл вызов.

Гедимин принял Олексу в малой палате, без свиты, один. Князь выглядел усталым – видно, разбор галицких дел и споры с воеводами измотали его. Но взгляд оставался острым.

– Садись, – указал князь на лавку. —Ратибор хвалил. В бою крепок, товарищей не бросаешь. И Семён, боярский сын, тоже доброе слово говорит.

– Старался, княже, – ответил Олекса, чувствуя, как от похвалы теплеет на душе. Но тут же подумал: «Старался – не то слово. Там, в бою, не думаешь о старании. Просто делаешь то, что должен. Или умираешь».

– Мало стараться, надо делать. – Гедимин усмехнулся, но тут же посерьёзнел. – Слушай. Есть у меня для тебя дело. На западе, в трёх днях пути от Вильны, есть земли. Мои. В Гольшанах. Там нужен надёжный человек, чтобы за дорогами смотрел, за порядком следил, чтобы разбойники не шастали. Поместье там хорошее, с домом, с угодьями. Заступай на службу.

Олекса задумался. Три дня пути – это близко. Можно и службу нести, и хозяйством управлять. И Милане будет где развернуться, не в тесном городском доме. Но главное – своё. Впервые в жизни у него будет своё.

«Отец, – подумал он, – ты бы гордился. Из бортничьего сына – в княжьи люди, с поместьем. Не зря ты меня учил, не зря жизнь свою положил…» Мысль об отце кольнула сердце. Где он? Жив ли?

– Завтра же отправлюсь, княже, – ответил он твёрдо.

– Вот и ладно. Будешь у меня в ближних людях числиться. Приезжать, когда зову, советы слушать, дела решать. Ратибор тебя всему научит. Ну а в остальное время оберегай наши границы, разбойников гоняй.

Олекса вышел от князя, чувствуя, как кружится голова. Свой дом. Своя земля. И служба ответственная. Мечты, о которых он не смел и думать, становились явью.

***

Осень пролетела в хлопотах. Переезд в поместье, обустройство на новом месте – всё это требовало времени и сил. Дом оказался добротным, хоть и запущенным: стены крепкие, крыша цела, амбары пустые, но земля хорошая. Кузьма сразу прикинул, где поставить кузницу, где – новый хлев. Милана носилась с младенцем, но успевала везде, и Олекса смотрел на неё с восхищением.

Иногда он ездил в Вильну – по вызову князя, на совет, или просто чтобы повидать Семёна, который теперь тоже был при дворе. Ратибор учил его премудростям: как ставить дозоры, как вести переговоры, как понимать намёки, как распознавать ложь. Олекса впитывал знания, как сухая земля воду, но иногда думал: «Господи, как же сложно. Там, в лесу, всё было просто: зверь это добыча, враг это смерть. А здесь… Здесь враг может улыбаться тебе в лицо и при этом точить нож».

По ночам, сидя на крыльце своего дома, он смотрел на звёзды. Думал о том, как изменилась жизнь. О сыне, который растёт не по дням, а по часам. О Милане, которая стала ему дороже всего на свете. И об отце.

«Где ты, батя? – шептал он в темноту. – Жив ли? Вернёшься ли? Я теперь сам отец. Теперь я понимаю, что ты чувствовал, когда уходил в лес и боялся не вернуться. Я каждый раз боюсь, уезжая в Вильну. Боюсь, что не увижу, как Степан сделает первый шаг, скажет первое слово…»

***

Письмо из Литвы пришло в конце осени. Гонец, измождённый долгой дорогой, вручил его Витеню лично и тут же рухнул на лавку – отсыпаться. Витень сломал печать, развернул свиток.

Писано было не рукой князя – канцелярским писцом, ровным, каллиграфическим почерком.

«От Гедемина, короля Литвы и Руси, послу нашему в Авиньоне.

Верный наш! Свершилось то, о чём мы тебе говорили: земля Галицкая и Волынская ныне под нашей рукой. Бояре тамошние присягнули нам, сын наш Любарт княжит во Владимире в согласии с народом. Южные рубежи наши крепки.

Весть эта долетит до Авиньона, и враги наши скажут Папе: «Гедемин захватывает христианские земли». Тверди же при дворе Святейшего Отца: мы пришли не разорять веру, но установить порядок. Церкви стоят, купцы-францисканцы по-прежнему торгуют в Вильне, и никто не чинит им обид.

Мы по-прежнему ждём легатов. Сердце моё открыто к крещению, но скажи Папе прямо: как могу я склонить голову перед купелью, когда те, кто зовёт себя слугами Христа, из года в год жгут наши села? Пусть обуздают Тевтонский Орден, пусть вернут нам землю – тогда и крещение наше будет искренним, а не вынужденным страхом.

Действуй. Ждём вестей»

Расспросив гонца, Витень узнал, что Олекса жив и здоров, даже отличился в бою. Милана родила сына, назвали Степаном.

За окном моросил дождь, обычный для Авиньона, серый, бесконечный. Витень смотрел на капли, стекающие по мутному стеклу, и думал.

«Степан. У Олексы сын. А я здесь, за тысячи вёрст, и даже не могу обнять друга, поздравить, выпить за здоровье мальчишки. Сижу в этой каменной клетке и жду, когда папа соизволит обратить на меня внимание».

Мысли текли тяжело, вязко. Два года. Два года он в этом городе. Два года обивает пороги, заводит знакомства, учится, впитывает знания. И всё без толку? Папа Бенедикт XII так и не дал ответа. Правда, Витень уже и не настаивал – понял, что бесполезно. Но он ждал. Чего? Сам не знал. Может быть, смерти старого папы. Может быть, перемен.

Пьер Роже, кардинал, ставший ему почти другом, приходил часто. Они подолгу гуляли по городу, говорили о политике, о вере, о жизни. Пьер был умен, честолюбив и, кажется, искренне симпатизировал этому странному литовцу, который так тосковал по дому.

– Ты знаешь, – сказал он однажды, когда они стояли на городской стене, глядя на Рону, – здесь многие считают, что святой отец скоро отойдёт. Он стар и болен. И тогда начнётся…

– Что? – спросил Витень, хотя и сам догадывался.

– Конклав. Выборы нового папы. И я… я думаю, что у меня есть шанс.

Витень посмотрел на него с уважением и некоторой тревогой. Пьеру было около сорока – молод для папы, но это не главное. Главное – вокруг кипели интриги. Французская партия, итальянская, германская… Каждый хотел посадить своего. Пьер был французом, а французский король Филипп VI имел здесь большой вес.

– Вы хотите стать папой? – спросил Витень прямо.

– Хочу. И сделаю для этого всё. А ты… ты мне поможешь.

– Чем я могу помочь?

– Знанием. Ты знаешь Восточную Европу лучше любого здесь. Ты знаешь Литву, Польшу, Русь. Это будет нужно новому папе. Обещаю.

Витень кивнул, но в душе заскребло сомнение. «Обещаю… Все они обещают. А что будет, когда он получит тиару? Вспомнит ли о своих словах? Или я стану ему так же не нужен, как сейчас – Бенедикту?»

Но выбора не было. Здесь, в Авиньоне, друзья были нужны. Даже такие ненадёжные.

***

Смерть Бенедикта XII застала Витня врасплох, хотя, казалось, все к ней готовились. Утром 25 апреля 1342 года по городу разнёсся колокольный звон – не праздничный, а траурный. Папа умер.

Витень вышел на улицу. Люди толпились у собора, монахи читали молитвы, кардиналы спешили во дворец. Город замер в ожидании. Витень смотрел на всё это и думал: вот она, история. Творится прямо на его глазах. А он, простой литовец, стоит здесь и видит, как рушится одна эпоха и начинается другая.

«Интересно, – подумал он, – что бы сказал Гедимин, если бы знал, что его посол стал свидетелем конклава? Наверное, усмехнулся бы в бороду: "Смотри, Витень, запоминай. Вся власть мира – она такая же грязная, как наши боярские склоки. Только здесь больше золота и меньше крови. Пока"».

Следующие две недели прошли в лихорадочном напряжении. Конклав заседал в папском дворце, и никто не знал, что там происходит. Слухи ползли по городу, как змеи: один кардинал обещал другому голоса, третий подкупал четвёртого, французская партия давила на итальянскую. Пьер Роже исчез. Витень не видел его все эти дни. Он только молился – за него, за себя, за Литву.

А потом, 7 мая, из дворца вышел глашатай и объявил:

– Habemus papam! (У нас есть папа!)

Имя нового папы прогремело над площадью: Климент VI. Пьер Роже.

Витень не поверил своим ушам. Он пробился сквозь толпу ко дворцу, но его не пустили. Пришлось ждать.

***

Новый папа оказался полной противоположностью своему предшественнику. Бенедикт XII жил аскетом, молился, постился, спал на голых досках. Климент VI любил роскошь, красивые одежды, хорошее вино, искусство. Дворец преобразился, вместо строгих монашеских келий – богато убранные залы, вместо грубой пищи – изысканные яства.

Витень попал на аудиенцию через месяц после избрания. Климент принял его в малом зале, сидя в кресле, обитом золотой парчой. На нём была белоснежная сутана, расшитая жемчугом, и тяжёлая золотая тиара. Витень подумал: как же всё изменилось. Тот самый Пьер, который пил с ним кислое вино в дешёвой таверне, теперь восседает как земной Бог.

«Но человек ли он теперь? – мелькнула крамольная мысль. – Или уже только символ? И можно ли верить символам?»

– А, наш литовец, – улыбнулся он, увидев Витня. – Помню, помню.

Витень опустился на колено.

– Ваше святейшество…

– Встань, встань. – Климент махнул рукой. – Будем без церемоний. Ты мне нужен. Мне нужны люди, которые знают мир, а не только эти стены. Расскажи мне ещё раз о Литве.

Витень рассказывал долго. О лесах и реках, о городах и весях, о князе Гедимине, о его мечте крестить Литву, о крестоносцах, которые жгут деревни и убивают людей. Он говорил и думал: поймёт ли? Услышит ли? Или для него Литва – такая же далёкая страна, как для прочих?

Климент слушал внимательно, изредка задавал вопросы. Особенно его заинтересовал Орден. Тевтонцы были силой, с которой папству приходилось считаться, и их аппетиты начинали беспокоить.