Прогулки с котом. Итальянский альбом

– Каких портных? – не понял я.

– Ну, вечно туристы путают, – кот презрительно дёрнул ухом. – Помнишь его «Венецианского купца»? Персонажи Шекспира постоянно спрашивали: «Что слышно на Риальто?». Только искали они там не портних и шмотки, а новости торговой биржи и деньги ростовщика Шейлока. Риальто был центром мирового капитала! А теперь посмотри на ряды этих палаццо вдоль воды. Каждый дом – как палимпсест: византийский фундамент, готическая роза окна, ренессансный балкон. Века истории наслоились здесь, словно на праздничном торте.

Я молчал, впитывая. Вода плескалась, солнце дробилось на мелких волнах. Кот, казалось, знал про каждый проплывающий мимо дворец какую-то личную историю.

Едва мы отошли от причала Сан-Марко, он указал лапой на огромный белый купол по левому борту:

– Вот она, Санта-Мария-делла-Салюте. Её построили в благодарность Богородице за избавление от страшной чумы, которая в 1630 году выкосила треть населения города. Тогда дож прилюдно поклялся возвести лучший храм. Строили его долго, почти пятьдесят лет. И до сих пор каждый год, двадцать первого ноября, венецианцы празднуют спасение: через Гранд-канал наводят временный понтонный мост, и весь город идёт со свечами к этому храму.

– А чума? – спросил я. – Она действительно отступила из-за высших сил?

– Конечно, отступила, – кот цинично зевнул. – Но не только из-за молитв, а ещё из-за жёсткого карантина. Венеция тогда ввела первые в мире строжайшие санитарные кордоны и придумала изолировать зачумлённые корабли на целых сорок дней. Но люди ведь отчаянно любят чудеса, а не сухие инструкции. Поэтому собор стоит, красивый и гордый.

С кормы вапоретто в синеве лагуны всё ещё чётко просматривался соседний остров. Кот повернул голову:

– Вон там, на колокольне Сан-Джорджо Маджоре, лучший вид на Венецию. Вечером, когда зажигаются первые фонари, а каналы темнеют, кажется, будто город отрывается от земли и плывёт в никуда. Обязательно поднимись туда, когда выберешь время.

– А ты разве поднимешься со мной? – спросил я с улыбкой.

– Я кот, – он усмехнулся, сощурив зелёные глаза. – Мне не нужны колокольни, чтобы видеть суть вещей. Я и снизу всё прекрасно замечаю. Но если пообещаешь угостить меня нежной треской... поднимусь. Хвост занесу ради компании.

Наш речной автобус тем временем углублялся в Гранд-канал, оставляя открытую лагуну позади. Мимо плавно скользили кружевной фасад Ка' д'Оро и величавая арка Риальто. Я смотрел на палаццо, на уходящие в воду деревянные сваи и чувствовал, что Венеция наконец начала говорить со мной через этого странного кота, через плеск воды и тёплый камень.

– Ну что, – спросил усатый гид, когда мы наконец сошли на берег на одной из тихих остановок, – понравилась водная прогулка?

– Даже слишком, – честно ответил я. – Теперь мне хочется увидеть и узнать вообще всё.

– Не всё сразу, – кот вальяжно направился в прохладную тень узкого переулка. – Иначе голова лопнет от избытка красоты. А у нас впереди ещё много дней. И очень много историй.

Я кивнул и послушно пошёл за ним по набережной. Я уже твёрдо знал, что лучшего проводника по этому мистическому городу мне не найти. Даже если он чёрный, пушистый и требует плату свежей рыбой.

– Что дальше? – Кот лениво потянулся, лёжа на парапете у воды. – А дальше, дорогой мой, мы идём туда, где вершилась судьба Венеции. Во Дворец дожей. Ты думаешь, это просто музей с красивыми залами? Нет. Это идеальная машина власти, которая безжалостно работала тысячу лет без единого перерыва.

Мы вошли во внутренний двор и остановились у подножия монументальной лестницы, которую кот назвал Scala dei Giganti – Лестницей гигантов, потому что сверху на неё сурово смотрели огромные мраморные статуи Марса и Нептуна.

– Здесь дожи давали присягу, – тихо пояснил кот. – Под этими фигурами они получали символическую власть над сушей и морем. Только вот власть иллюзорна, а камни – вечны. Венеция тысячу лет была республикой, и её секрет – в балансе. Дож был лишь фасадом, его жестко контролировал Большой совет. А чтобы аристократы не зарывались, на стенах дворца висели «Львиные пасти» – мраморные ящики для тайных доносов. Любой мог бросить туда записку, и Совет десяти начинал расследование. Система была умной и страшной.

По Золотой лестнице с невероятной лепниной мы поднялись на верхние этажи.

– А теперь смотри на потолки, – кот уселся на банкетку в углу. – Там Веронезе и Тинторетто. Они писали вечную славу республики. Но за этой позолотой скрывался мрак. Туристы часто думают, что камеры пыток находились под водой, в каналах. Глупости! Их бы затапливало каждый прилив. Нет, здесь всё изощрённее. Самых опасных запирали прямо над этими залами в «Пьомби», – Свинцовых тюрьмах под самой крышей. Летом там была жара, как в духовке, а зимой – ледяной ад. Внизу – парадный бал, музыка, шёлковые платья, а над головами гостей сходят с ума узники.

– И что, никто внизу не слышал их криков? – спросил я.

– Слышали, – кот равнодушно зевнул. – Но государственные интересы требовали умения не замечать лишнего. Иди за мной.

Он провёл меня в грандиозный Зал Большого совета. Под самым потолком тянулся фриз с портретами всех правителей города. Один из них был полностью закрашен чёрной краской, а поверх шла надпись на латыни.

– А это почему? – спросил я, разглядывая чёрное пятно.

– Предатель, – коротко бросил кот. – Дож Марино Фальеро. В четырнадцатом веке он попытался устроить военный переворот, чтобы стать единоличным тираном. Ему оперативно отрубили голову, тело выбросили, а портрет закрасили чёрным саваном. Венецианцы стирали даже память о тех, кто посягнул на республику. Ты бы хотел, чтобы твой портрет вот так закрасили для истории?

– Нет, – признался я.

– То-то же. Цени свободу и пошли дальше.

Мы перешли в грандиозный Зал Большого совета. Колоссальное пространство без единой опорной колонны, а на торцевой стене высится «Рай» Якопо Тинторетто, официально признанный самой большой картиной на холсте в мире. Не фреска, а именно гигантский масляный холст. Я задрал голову, пытаясь объять взглядом тысячи деталей, а кот со знанием дела комментировал:

– Там сотни и сотни праведников. Но знаешь, что ценно? Старик Тинторетто умудрился вписать туда автопортрет и лицо любимой дочери Мариэтты. А ещё, говорят, где-то в толпе святых притаилась собака. Художник обожал животных и терпеть не мог чванливых заказчиков.

– А почему этот зал такой огромный? – спросил я шёпотом.

– Потому что здесь одновременно собиралось до двух тысяч человек. Весь цвет венецианского патрициата, имевший право голоса. Они часами сидели на этих скамьях, решая вопросы войн, международной торговли, казней... Ну и, разумеется, меню на вечер, ведь венецианцы никогда не забывали о хорошей кухне.

Кот заговорщицки подмигнул мне и юркнул в неприметную деревянную дверь в углу, за которой начинались узкие служебные коридоры.

– Куда мы? – удивился я. – Туристы туда не ходят.

– Со мной ходят, – промурлыкал кот. – Мы покидаем парадную зону и поднимаемся по секретным лестницам инквизиторов прямиком в «Пьомби». Я обещал тебе показать, где сидел Джакомо Казанова.

– Тот самый великий авантюрист?

– Он самый. Писатель, философ, шпион и, как утверждают историки, не самый плохой любовник своего века. Его упрятали под эту крышу, где свинец раскалялся летом и превращал каземат в ледник зимой. Но Казанова совершил невозможное. Он единственный в истории совершил успешный побег из этих стен.

– И как он это сделал? – загорелись у меня глаза.

– Вместе с подельником-монахом они пробили дыру в потолке, ночью выбрались на скользкую свинцовую крышу дворца и через слуховое окно проникли обратно в административные залы. Там они... просто переоделись в чистые камзолы. На рассвете они невозмутимо спустились по Золотой лестнице к выходу. Спящий стражник принял их за засидевшихся за картами судей, зевнул и открыл им главные ворота. Казанова покинул тюрьму через парадный вход, сел в гондолу и уплыл. А ты, помнится, робел спросить дорогу у обычного итальянца на улице.

– Ну, я всё-таки не Казанова, – попытался оправдаться я.

– Это уж точно, – философски согласился кот, ловко перепрыгивая через очередную скрипучую ступеньку.

Из секретных казематов мы снова вернулись на парадный маршрут. Кот повёл меня по анфиладе залов на самый верхний этаж, где располагаются Оружейная палата и залы картографии.

В Зале Карт я застыл перед огромной старинной сферой и настенными картами мира.

– Обрати внимание, – кот запрыгнул на деревянную подставку. – Это карта Фра Мауро. Венеция здесь как пуп земли и центр вселенной. Как и полагается великой морской империи.

Мы прошли дальше, мимо рядов средневековых мечей, арбалетов и мушкетов. В одной из стеклянных витрин я заметил совсем странную, миниатюрную конструкцию.

– А это что? Доспехи для... кота? – я прищурился.

– Бери выше, – кот усмехнулся. – Это настоящие боевые доспехи для ребенка. Венецианские аристократы с пелёнок готовили наследников к войне. А вот котов в броню никогда не заковывали. Зачем? Мы сами себя прекрасно защищаем.

– Хочешь сказать, у тебя есть тайная броня? – улыбнулся я.

– Моя идеальная шерсть и когти – лучшая защита в любом переулке, – важно ответил он. – Ладно, пошли. Нам пора переходить на ту сторону.

Мы спустились к глухому переходу и вошли внутрь Моста Вздохов. Через узкие резные отверстия в каменных стенах кот показал лапой на крошечный кусочек лагуны.

– Вот здесь они и вздыхали. Осуждённые шли по этому закрытому коридору из залов суда прямиком в здание Новых тюрем. В последний раз видели кусочек неба, воду, венецианские гондолы... И вздыхали, понимая, что впереди лишь мрак. Отсюда и название. А глупые туристы-романтики XIX века выдумали легенду, будто если поцеловаться на гондоле под этим мостом на закате, то любовь станет вечной. Ерунда. На самом деле тут вздыхали те, кто этого заката больше никогда в жизни не видел.

Я задумчиво притих, глядя сквозь узорчатую решётку на скользящие внизу лодки. Кот мягко тронул меня лапой за джинсы.

– Не грусти, меланхолия тебе не идет. На сегодня хватит мрачной истории, а то ещё разрыдаешься от умиления к узникам республики. Пошли на воздух.

Мы миновали тюремные коридоры, спустились во двор и вышли на площадь. Солнце стремительно клонилось к закату, окрашивая розовый мрамор Дворца дожей в янтарные тона.

– Что теперь? – спросил я, вдыхая прохладный морской воздух.

– А теперь – джелато, – кот сладко облизнулся. – Идём в одну проверенную джелатерию на соседней улочке. Там делают такое фисташковое мороженое, от которого уши в трубочку заворачиваются. А потом устроимся на набережной Неисцелимых. Будем смотреть, как Венеция засыпает.

– А потом?

– А потом, я наконец-то свернусь клубком и буду спать на твоих тёплых коленях, – он посмотрел на меня своими пронзительными зелёными глазами. – Не возражаешь?

– Ни капли, – улыбнулся я. – Буду только рад.

И мы пошли вдоль набережной. Мой чёрный гид, мой верный кот-переводчик и пушистый философ. Венеция вокруг нас медленно зажигала первые огни и, кажется, с каждым шагом становилась мне чуточку роднее.

– Читаешь не отрываясь? – кот ухмыльнулся, заметив мой взгляд на раскрытый путеводитель. – Это хорошо. Значит, я не зря стираю лапы. А теперь, раз тебе понравилось во Дворце дожей, давай завершим этот вечер чем-то по-настоящему особенным.

Мы вышли из ворот дворца на Пьяццетту, и кот указал хвостом на монументальное здание прямо напротив нас.

– Библиотека Марчиана. Величайшее книгохранилище республики. Туда веками свозили греческие, латинские и арабские манускрипты со всего света. Именно в её монументальный читальный зал в итоге переехала та самая карта Фра Мауро, которую мы обсуждали. Но венецианские гиды любят травить туристам одну байку...

– Какую? – я прищурился.

– Будто в закрытом внутреннем дворике библиотеки среди архивной пыли уже триста лет живёт огромная сухопутная черепаха, привезённая из крестового похода. Якобы она помнит дожей, инквизиторов и самого Наполеона.

– И это правда? – загорелся я, заглядывая за кованую решётку окон.

– Ну конечно же миф! – Фыркнул кот. – Во-первых, от местной сырости и наводнений бедный африканский гад окочурился бы в первую же зиму. Во-вторых, единственные полноправные хозяева скрытых садов Венеции – это мы, коты. Черепахе здесь ловить нечего. Хватит смотреть на закрытые двери, пойдём, уже поздно. На закате Венеция полностью меняет маску. Сейчас самое время поймать правильный свет на колокольне Сан-Джорджо Маджоре.

– Но этот остров же на другой стороне лагуны? – спросил я, глядя на белеющий вдали собор.

– А лапы нам на что? Мы поплывём, – кот уверенно зашагал к причалу на набережной. – Вон стоит «двойка». До острова ровно пять минут ходу.

Мы запрыгнули на борт вапоретто, теплоход отчалил, и Венеция мгновенно раскрылась в каком-то нереальном, кинематографическом ракурсе. Уходящее солнце тонуло где-то за Джудеккой, и весь город – от куполов Салюте до готических окон Дворца дожей – внезапно вспыхнул, будто его отлили из расплавленного червонного золота.

– Вот, – кот запрыгнул на планширь бортового ограждения и указал мордой на приближающийся остров. – Видишь эту кампанилу собора? Оттуда, сверху, вся лагуна видна как на ладони. До самого открытого моря. Запомни, если хочешь по-настоящему разгадать Венецию, на неё нужно смотреть с двух ракурсов сразу. Снизу – из тёмной воды каналов, и сверху – из этого золотого неба. Пошли на площадку, пока лифт не закрыли.

Мы поднялись на колокольню собора. Я подошёл к самому краю площадки, посмотрел на расстилающийся внизу город, и у меня буквально перехватило дыхание от этой панорамы.

– Ну как, красиво? – негромко спросил кот.

– Невероятно... – только и смог выдохнуть я.

– А теперь закрой глаза, – скомандовал он.

Я послушно закрыл. На такой высоте солоноватый морской ветер резко дул прямо в лицо, над головой протяжно кричали чайки, а откуда-то снизу, с проплывающих лодок, доносились обрывки живой музыки.

– Запомни этот миг, – почти прошептал кот. – Венеция – это не просто старые камни. Это чистая эмоция. Когда ты стоишь над лагуной и физически чувствуешь, что время вокруг тебя остановилось. И ты теперь его крошечная часть.

Я открыл глаза. Кот сидел на самом краю каменного парапета, спокойно глядя в закатную даль.

– Спасибо тебе, – искренне сказал я.

– Не благодари, – фыркнул он, не поворачивая головы. – Лучше купи мне хорошей рыбы на ужин. И джелато. Помнишь? Фисташкового.

– Договорились, – улыбнулся я.

– Ну, тогда пошли к лифту, – кот спрыгнул на площадку и направился к выходу. – Завтра будет новый день. И новые тайны.

– Какие именно?

– Узнаешь, – кот загадочно мурлыкнул.

Двери лифта плавно закрылись, мы спустились обратно в прохладу собора. Я шёл к выходу и всем сердцем чувствовал, что этот город теперь навсегда останется внутри меня, а чёрный кот станет его главным голосом, его скрытой душой и моим вечным спутником.

– Слушай, а как же картины? – спросил я, когда мы вышли из дверей собора на вечернюю набережную острова. – В Венеции ведь должны быть музеи с великими шедеврами. Я безумно люблю, когда рассказывают про старую живопись: почему художник выбрал именно этот ракурс, что он хотел сказать и какие зашифрованные тайны спрятал между слоями краски.

Кот резко остановился на мраморных плитах и посмотрел на меня с лёгким удивлением.

– Ты удивительный человек. Обычно двуногие туристы сразу спрашивают у меня, где дешевле купить карнавальную маску или сожрать разогретую пиццу. А ты – про скрытые смыслы в картинах. Ну что ж, раз ты у нас такой тонко чувствующий, вечер мы завершим тихой прогулкой и фисташковым джелато, а вот завтра с утра у нас начнётся серьёзная культурная программа. Мы идём в Галерею Академии. Там хранится самое сердце, вся кровь и плоть венецианской живописи. Но даже не думай, что я буду уныло стоять перед каждым полотном и зачитывать тебе музейную этикетку. Я расскажу только то, что действительно важно. А остальное – ты должен будешь почувствовать сам.

Я чуть не подпрыгнул от нетерпения, но вовремя сдержался. Мой усатый проводник не выносил суеты.

– А пока ночь не вступила в свои права, – продолжил он, спрыгивая с парапета, – давай поужинаем, и я расскажу тебе про одно фантастическое место, куда обычные гиды водят туристов в последнюю очередь. Это Скуола Гранде-ди-Сан-Рокко. Там висят полотна Тинторетто – гения, который писал так быстро, яростно и страстно, что современники прозвали его «Божественным безумцем».

Мы отыскали крошечную, скрытую от толп тратторию у глухого канала. Кот, верный своим привычкам, потребовал рыбу, а я заказал бокал местного красного вина и ризотто с чернилами каракатицы. Принесённая еда оказалась потрясающей, но я слушал кота, буквально забывая подносить вилку к рту.

– Тинторетто, – начал он, аккуратно поддевая лапой кусочек рыбы, – был не просто художником. Он был одержим искусством. Когда Скуола объявила творческий конкурс на роспись потолка, другие мастера месяцами корпели над эскизами. А Тинторетто не стал ждать. Он тайно разузнал размеры, за пару дней написал огромный готовый холст «Святой Рох во славе» и ночью закрепил его прямо по центру потолка. Утром заказчики пришли смотреть наброски конкурентов, а Тинторетто сорвал ткань со своего полотна. Все ахнули. Он заявил, что дарит картину святому покровителю, а по уставу Скуола не имела права отказываться от подношений. Так он забрал весь контракт. Позже он написал там своё великое «Распятие». На площади в несколько десятков метров – вихрь из сотен фигур, свет, тьма и безумное движение. Кажется, что эти холсты писали не нежной кистью, а яростным штормовым ветром.

– Я безумно хочу это увидеть! – воскликнул я.

– Увидишь, – понимающе усмехнулся кот. – Но всему свой черёд. Сначала, как и договаривались, – Галерея Академии. Там тебя ждёт Джорджоне.

– Кто это?

– Джорджоне, – кот тяжело вздохнул. – Великий мастер, который умер совсем молодым во время очередной эпидемии чумы. Но он успел подарить миру «Грозу». Это, пожалуй, самая загадочная и гипнотическая картина в истории живописи. Ты будешь стоять перед ней и не понимать, что вообще происходит на холсте? Почему обнажённая женщина кормит младенца прямо на траве под приближающейся молнией? Почему странный солдат с алебардой застыл в стороне? Никто не знает правильного ответа. Лучшие искусствоведы планеты ломают копья уже пятьсот лет. Но в этом и кроется главный секрет: здесь не нужно искать логику. Её надо просто чувствовать.

– А ты... чувствуешь её? – тихо спросил я.

– Прямо сейчас я чувствую божественный запах своей рыбы, – он фыркнул, но тут же добавил тише: – Но «Грозу» я тоже искренне люблю. Именно за то, что она не даёт готовых ответов. Как и сама жизнь.

Мы доели свой поздний ужин, расплатились и вышли в прохладную вечернюю Венецию. Кот уверенно направился к горбатому мостику, а я покорно шёл следом, думая о надвигающейся грозе, великом обманщике Тинторетто и о том, как же много тайн этого города мне ещё только предстоит открыть.

– Завтра, – напутствовал меня кот, когда мы подошли к мосту, – ты увидишь грандиозное полотно Паоло Веронезе «Пир в доме Левия». Первоначально мастер писал его как «Тайную вечерю» для доминиканского монастыря, но святая инквизиция пришла в ярость и заставила художника всё переиначить.

– Почему? – полюбопытствовал я.

– Потому что Веронезе превратил священное событие в роскошный венецианский карнавал, – ухмыльнулся кот. – Судьи на допросе так прямо и зачитывали: «Позволительно ли сажать у престола Господня шутов, пьяных немецких солдат с алебардами, карликов с попугаями и слуг с разбитыми носами?». Суровые доминиканцы не прощали балагана за священной трапезой. Пришлось Паоло срочно менять название, чтобы не угодить на костёр.

– А где она висит сейчас?

– В той же Галерее Академии, занимая целую стену, – кот лениво зевнул. – А теперь марш спать. Завтра будет долгий и насыщенный день. И помни моё главное правило: смотреть на великие картины – это как слушать сложную музыку. Никогда не торопись. Дай картинам время и тишину, чтобы они сами с тобой заговорили.

Я послушно кивнул. Мы тепло попрощались у дверей моего отеля, и я ещё очень долго не мог сомкнуть глаз. В полумраке номера мне наперебой представлялись надвигающаяся гроза Джорджоне, яростное «Распятие» Тинторетто и шумный пир Веронезе с пьяными наёмниками и собаками. А эксцентричный чёрный кот в этот момент, наверное, уже ловко выслеживал мышей в лабиринтах венецианских переулков. Или просто вальяжно гулял по крышам, подставив морду серебряному свету луны.

Глава 2

Утро выдалось туманным. Венеция просыпалась нехотя, кутаясь в белёсую дымку тумана, и только неугомонные чайки уже вовсю орали на весь канал. Кот ждал меня у входа в Галерею Академии, невозмутимо умываясь на каменном парапете.

– Ты вовремя, – бросил он, не прекращая мыть лапу. – Я уже успел перекинуться парой слов с местными крысами. Они подтвердили, что сегодня на входе затишье, очередь небольшая. Идём.

Внутри музейных залов было прохладно и торжественно тихо. Ленивые толпы туристов ещё не набежали, и мы могли совершенно спокойно бродить от полотна к полотну. Кот уверенно шёл впереди, лишь изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что я не застыл у какого-нибудь второстепенного портрета.

– Первая остановка у Джорджоне, – он указал мордой на небольшое, камерное полотно в тяжёлой раме. – «Гроза».

Я подошёл ближе. На картине было тревожное небо, разорванное далёкой молнией, обнажённая женщина с младенцем у груди, парень с посохом на краю моста и какие-то античные руины. И ни малейшего понятия, как связать всё это воедино.

– Я решительно ничего не понимаю, – честно признался я.

– И не надо, – кот понимающе усмехнулся. – Это тебе не детективный роман, где в конце назовут убийцу. Это чистейшее настроение. Вглядись в этот колорит: глубокий зелёный, грозовой синий, тёплая охра. Чувствуешь этот густой, наэлектризованный воздух прямо перед бурей? Вот это осязаемое напряжение и есть главный сюжет картины. А тайные смыслы выдумали искусствоведы, которым просто нужно писать диссертации.

– Но всё-таки... почему эта женщина кормит ребёнка на траве под надвигающейся молнией? И кто этот солдат?

– Да какая разница! – фыркнул кот. – Ищейки от искусства пятьсот лет спорят, что тут зашифровано: Адам и Ева, бегство в Египет или аллегория Милосердия и Стойкости. А разгадки нет. Знаешь, почему? Ювелиры просветили этот холст рентгеном и ахнули. На месте этого парня Джорджоне сначала написал вторую голую женщину, купающую ноги в ручье! Понимаешь? Он просто взял и закрасил её, поставив вместо неё мужчину, потому что так ему показалось красивее. Он не иллюстрировал мифы, он ловил свет. Посмотри, как вспышка молнии на мгновение вырывает из темноты белые облака и стены зданий. Мир замер в предчувствии катастрофы.

Я долго стоял перед картиной, вглядываясь в её вибрирующие слои. И вдруг действительно осознал, что великую живопись необязательно расшифровывать умом. Её можно... просто проживать.

Мы перешли в соседний просторный зал, и у меня невольно вырвался вздох восхищения. Перед нами высилось колоссальное полотно, занимавшее почти всю стену. Настоящий пир горой: шуты в пёстрых колпаках, весёлые слуги, холёные собаки и гости в расшитых золотом венецианских одеждах. И лишь в самом центре этого шумного праздника угадывались фигуры Христа и его апостолов.

– Это и есть тот самый «Пир в доме Левия» Паоло Веронезе, – негромко пояснил кот.

– По-моему, это потрясающе красиво, – искренне сказал я, не в силах оторвать взгляд. – И эта огромная породистая собака прямо у центральной арки – просто замечательная.

– Ты прав, – кот одобрительно прищурился. – Веронезе наотрез отказался писать постные, унылые святые лица. Он хотел запечатлеть современную ему Венецию, которая ликовала, была баснословно богата и абсолютно беспечна. Спаситель здесь выглядит скорее как желанный почётный гость на патрицианском приёме, а не как грозный судья. Для шестнадцатого века это была форменная ересь. Но Паоло изящно вывернулся. Он просто переименовал картину, сославшись на другой библейский сюжет, и тем самым спас холст от костра, а себя – от застенков. Доминиканские монахи потом веками обедали, глядя на этот пир, и, полагаю, знатно завидовали нарисованным блюдам. Ладно, идём дальше, пока залы не заполнили шумные экскурсионные группы.

Мы двинулись дальше по анфиладе. Миновали залы с мистическими кошмарами Иеронима Босха (кот брезгливо буркнул: «Слишком много чертовщины, не для слабонервных»), прошли мимо строгих византийских икон («Ты это уже видел в соборе Сан-Марко, не отвлекайся на повторы») и наконец остановились в тихом углу перед небольшим портретом молодого человека кисти Джорджоне.