Кофейня

Это была тяжелая, скрупулезная и изнурительная работа двух душ. Они говорили больше часа, полностью забыв про остывающий кофе. Кот сидел на широком подоконнике с уличной стороны, наблюдая сквозь стекло витрины, как они спорили, плакали, чертили пальцами невидимые схемы на салфетках, выплескивая наружу всё то, что копили в себе месяцами. Магия айвы удерживала их за этим круглым столом, работая как невидимый клей. Она не позволяла мимолетной обиде превратиться в глухую стену, заставляя их вгрызаться в саму суть проблемы. Они искали выход по сантиметру. По букве.

«Корни» и «Крылья» сталкивались со звоном. Он сбивчиво объяснял, почему его мастерская и ручной труд – это не просто способ заработать, а его идентичность, его способ дышать в этом городе. Она сквозь слезы доказывала, что этот португальский грант, является её единственным шансом заявить о себе в жестком мире искусства, пробить потолок.

И вот, когда все бумажные салфетки были исписаны карандашными набросками, а эмоции сожжены дотла, молодой человек вдруг замер. Его взгляд упал на салфетку, где она рассеянно набросала контуры старого центра Лиссабона. Имбирь внутри него окончательно превратился в холодную, твердую уверенность.

– Погоди... – тихо сказал он, и его пальцы крепко сжали её ладонь. – Португалия. Старый Лиссабон. Там же огромный, культовый рынок реставрации. Местная древесина, антикварная мебель из колоний. Ручная работа там ценится на вес золота. Они ищут мастеров, которые умеют работать со старыми породами дерева, не ломая их структуру.

– Да, но... ты не знаешь португальского, – прошептала она, ловя его взгляд.

– Руки мастера знают язык любого дерева, – его голос впервые за вечер прозвучал по-настоящему жестко и уверенно. – Два года. Это не вечная эмиграция, это просто контракт на два года. Мою мастерскую здесь может подержать Макс, мой лучший подмастерье, он давно вырос. Я не закрою дело, я просто уеду в затяжную командировку. Вместе с тобой. Буду учиться работать с португальским дубом и помогать тебе с твоей плиткой.

Девушка посмотрела на него, и её лавандовый покой наконец-то стал абсолютным, глубоким и осязаемым. Решение не упало к ним в руки готовым чудом. Они выстрадали его сами, шаг за шагом разобрав по винтикам свои потаенные страхи за этим столом. Они нашли свой идеальный компромисс. Они решили не ломать ничьи крылья и не вырывать ничьи корни, а просто временно пересадить их в одну общую кадку у самого берега океана.

Они вышли из кофейни, крепко обнявшись и укрывшись одним шарфом на двоих. Легкий шелк цвета морской волны больше не казался крылом скорого расставания. Кот, который уже сидел на кованой вывеске над крыльцом, проводил их долгим взглядом. Когда пара проходила под старым уличным фонарем, Кот аккуратно задел лапой край мокрой, полусорванной ветром афиши, закрепленной на столбе. Бумага оторвалась, спланировала вниз и шлепнулась парню прямо под ноги. Тот машинально поднял её, перевернул и удивленно замер. Это было официальное объявление о международном наборе реставраторов по дереву для участия в выставке зодчества в культурном центре Лиссабона, которая стартовала через полтора месяца. Молодой человек счастливо рассмеялся, бережно свернул листок и спрятал его в карман пальто.

В кофейне пахло остывающей лавандой и пряным, резким имбирем. Бариста неторопливо собирал со стола грязные чашки, стирая влажной тряпкой темное кофейное пятно со спила дуба.

– Два года у самого океана, – задумчиво произнес он, глядя в окно на кружащуюся изморось. – А ведь это отличный, красивый план. Рад за них.

– План-то отличный, – раздался ворчливый, слегка хриплый голос Кота, который уже материализовался на каминной полке и укладывал лапы поудобнее. – Только этот твой неотёсанный плотник так сжимал кулаки от волнения, пока они спорили, что едва не отдавил мне кончик хвоста. Мой бесценный, шелковистый черный хвост! И ради чего? Ради того, чтобы они уехали есть свои португальские булки с корицей? Люди совершенно не умеют ценить личное пространство высших существ.

– Ну не ворчи. Без твоего имбиря и острого перца они бы так и молчали до самого объявления посадки в аэропорту, – Бариста улыбнулся, подошел к камину и аккуратно поставил на мягкий ворс ковра глиняное блюдце со свежими, очень жирными сливками, украсив их сверху крошечным зеленым листочком свежей мяты.

Кот окинул подношение строгим, критическим взглядом, плавно спрыгнул с полки и, бережно придерживая лапой свой галстук-бабочку, принялся за угощение.

– Мята – это дешевое излишество, – пробормотал он между глотками. – Но ладно. За спасение двух заблудших душ от вечной порции невысказанных обид, так и быть, засчитано. Кто там у нас следующий на очереди? Надеюсь, кто-то менее драматичный. Ментальные штормы влюбленных утомляют меня гораздо сильнее, чем ноябрьская сырость.

Бариста тихо рассмеялся, повесил полотенце на крючок и вернулся за стойку. Колокольчик над дверью снова мелодично звякнул, сообщая, что город готов подкинуть им следующую человеческую загадку.

Глава 3

*3*

Тяжелая дубовая дверь отворилась со сдержанным, благородным скрипом, и латунный колокольчик над головой звякнул сухо, отсекая отзвуки шагов. В кофейню вошла женщина. Её образ был безупречен до последней детали: дорогое кашемировое пальто идеального графитового кроя, ни одной лишней складки, строгий шелковый шарф и укладка волосок к волоску, которую не смог растрепать даже порывистый ноябрьский ветер. Она шла на шпильках, и их четкий, размеренный стук по деревянному полу напоминал удары метронома.

Женщина выбрала самый дальний столик в углу, аккуратно села спиной к залу и положила перед собой тяжелый кожаный ежедневник с золотым тиснением. Её руки, обтянутые тончайшей лайковой кожей перчаток, едва заметно дрожали. Она снимала их медленно, палец за пальцем, словно это была хирургическая операция, требующая максимальной концентрации.

На соседнее кресло, плавно и беззвучно, как сама ночная тень, скользнул Кот. Он не стал тереться о её руки или выпрашивать ласку. Он просто сел, царственно выпрямил спину, поправил лапой свой безупречный галстук-бабочку и уставился на женщину пронзительным, немигающим янтарным взглядом, словно читал раскрытую книгу. Елена сделала глубокий вдох, зажмурилась на секунду, и в её голове зазвучал плотный, звенящий от напряжения внутренний монолог.

«Держѝ лицо, Елена, – приказал ей собственный холодный голос. – Ты директор крупного агентства по кадрам. На тебя смотрят люди, подчиненные, клиенты. Не смей реветь в общественном месте. Всё ведь хорошо. Даже идеально. Денис улетел в Бостон. Гарвард, полная стипендия, он так долго и упорно к этому шел. Ты идеальная мать, ты вырастила потрясающего, сильного сына... Одна. Без мужа. Все эти двадцать лет ты бежала как проклятая: садик, спецшкола, спортивные секции, бесконечные суды за алименты, судорожная карьера, отчеты, совещания. Каждое твоё утро было расписано по минутам с восьми ноль-ноль. Ты всегда точно знала, что делать. А сегодня... сегодня ты зашла в его пустую комнату, а там ничего нет. Только пустые коробки из-под обуви, обрывки скотча и пыль. И тебе сорок два года. У тебя идеальная квартира в центре, идеальная должность, безупречная репутация и абсолютно пустой календарь на эти выходные. И на всю оставшуюся жизнь. Ты не умеешь жить для себя, Лена. Ты даже не знаешь, какой вкус у этого дурацкого выражения «жить для себя». Если ты сейчас расслабишься хоть на секунду, твой фасад просто рассыплется на мелкие, острые осколки...»

Она открыла глаза, аккуратно, кончиками пальцев повернула дорогое кольцо на безымянном пальце и привычным волевым усилием вернула лицу маску вежливого, сытого спокойствия. Но Кот продолжал смотреть, впитывая этот сухой, раздирающий внутренний крик, от которого в воздухе вокруг столика, казалось, пахло озоном.

– Обычный черный кофе. Самый простой американо без сахара и молока. И... принесите что-нибудь сладкое. На ваш выбор, – её голос прозвучал безупречно ровно, как на совете директоров.

Бариста молча принял заказ и вернулся к медной стойке. Кот уже ждал его там, нервно перебирая лапами бархатную подушечку.

– Там всё очень плохо, – серьезно, без тени привычной иронии произнёс Кот. – Женщина заковала себя в титановую броню из «правильности» и «долга». Проект длиною в двадцать лет завершён и птенец вылетел из гнезда. Смысл её жизни испарился, а признаться себе в том, что ей страшно, одиноко и больно, она не может. Она искренне считает, что слезы являются проявлением слабости и профнепригодности.

– Черный кофе без сахара... Она продолжает наказывать себя за то, что осталась одна в пустой квартире, – тихо вздохнул Бариста, прогревая чашку. – Ей нужно тепло, Кот. Тепло и капля безрассудства. Что будем варить?

– Никакого горького кофе, – Кот решительно дернул левым ухом. – Вари макиато, но взбей молоко до состояния самой нежной, невесомой пены. И добавь туда три капли сиропа из Одуванчиков Памяти из наших дальних запасов Равновесия. Они поднимут со дна её сознания те самые старые, похороненные желания, которые жили в ней до того, как она стала «просто мамой» и «успешным руководителем». А к кофе... отрежь ей самый большой, самый сочный кусок нашего Лимонного пирога. Но густо посыпь его пыльцой Дикой Свободы.

– Лимонный пирог? – Бариста на секунду замер. – Он же с резкой кислинкой.

– Именно. Эта кислинка заставит её заснувшие рецепторы очнуться. А пыльца Свободы начисто смоет этот дурацкий, удушающий контроль над собственными эмоциями. Пусть её идеальный фасад рухнет и разобьётся в дребезги. Ей нужно отплакать своё прошлое, чтобы вообще заметить настоящее. Готовь, а уличную сцену я скоординирую.

Бариста вынес заказ на подносе из темного дерева. Вместо ожидаемой чашки строгого черного кофе перед Еленой лег воздушный макиато с золотистым узором на молочной пене и тарелка с ароматным пирогом.

– Наш шеф-кондитер настоял именно на лимонном пироге. Сегодня особенный вечер, – мягко произнес Бариста и тактично удалился за стойку.

Елена нахмурилась, внутри неё привычно поднялась волна раздражения. Заказ был выполнен неверно, это нарушение стандартов сервиса. Она уже открыла рот, чтобы подозвать Баристу и сделать строгое замечание, но магия Одуванчиков Памяти уже коснулась её через теплый пар, поднимающийся от чашки. Она рассеянно взяла десертную ложечку, отломила маленький кусочек пирога и положила в рот.

Кислый, яркий, почти агрессивный вкус лимонной цедры мгновенно пробил её ментальную защиту, заставив зажмуриться. А вслед за кислинкой в горло разлилось мягкое, обволакивающее тепло ванильного макиато.

И внутри Елены с оглушительным треском прорвало плотину, которую она строила двадцать лет.

Перед её глазами, сменяя друг друга, с бешеной скоростью поплыли образы. Но не те, где она проверяет школьные оценки Дениса, гладит ему рубашки или сдает квартальный отчет акционерам. А другие, запертые в самый дальний, пыльный ящик памяти, куда она боялась заглядывать. Она увидела девятнадцатилетнюю Лену в старой джинсовке со смешными значками, которая взахлеб, до рассвета рисует на ватманах эскизы ярких платьев, мечтает о собственной студии модного дизайна, громко, до хрипоты смеется с друзьями и совершенно не боится совершать ошибки. Та Лена, живая и безумная, которую она лично закопала глубоко в землю ради того, чтобы стать «серьезной, надежной и несгибаемой матерью-одиночкой».

«Я ведь так хотела шить... Я ведь так безумно любила фактурные, яркие ткани, а теперь последние десять лет ношу только серое, черное и бежевое», – подумала она, и эта мысль отозвалась физической болью в груди.

Магия Дикой Свободы действовала мягко, но совершенно беспощадно к её контролю. Елена почувствовала, как к горлу подкатил тяжелый, удушающий комок. Идеальный директор по кадрам, образец выдержки и стальных нервов, вдруг резко закрыла лицо руками. Первые крупные слезы потекли сквозь её ухоженные пальцы, мгновенно смывая безупречный дорогой макияж. Через минуту она уже плакала навзрыд, плечи её судорожно вздрагивали, а из груди вырывались тихие, рваные всхлипы. Она оплакивала свои ушедшие годы, свою похороненную юность, свою вечную усталость и этот панический страх остаться ненужной. Кот в это время аккуратно спрыгнул с кресла и сел на пол прямо у её ног, мягко прижавшись всем своим теплым, пушистым боком к её лодыжке, работая живым заземлением для этой лавины чужого горя.

Она плакала долго, минут двадцать. В кофейне не было других посетителей, и Бариста за стойкой демонстративно шуршал какими-то пакетами в подсобке, давая ей возможность полностью выплакать свою многолетнюю бронебойную маску.

Когда слезы наконец иссякли, Елена подняла голову и потянулась за салфеткой. Её идеальный фасад руководителя рухнул, но под его обломками не оказалось пустоты. Там оказалась она сама. Испуганная, заплаканная, но свободная. Живая. Очищенная от чужих долгов. Ей больше не нужно было бежать сломя голову домой, чтобы успеть приготовить ужин к приходу сына. У неё действительно было свободное время впервые за двадцать долгих лет. И это время теперь принадлежало только ей одной.

Она допила остывший, но все еще невероятно вкусный макиато, оставила на столе крупную купюру, небрежно поправила шарф, совершенно не заботясь о растрепавшейся прическе, и уверенно вышла на улицу.

На выходе Кот, который уже сидел на деревянных перилах крыльца, «случайно» задел пушистым хвостом аккуратную стопку бесплатных рекламных журналов, которые курьер оставил у дверей. От порыва ветра один из журналов раскрылся прямо перед Еленой. Из-за магии Кота её взгляд мгновенно и четко выхватил жирный шрифт на развороте страницы: «Набор на вечерний интенсивный курс авторского моделирования и кроя одежды. Измени свою жизнь своими руками. Старт сегодня в 19:00. В студии через дорогу».

Елена замерла под падающими каплями измороси. Она посмотрела на свои дорогие швейцарские часы. Было 18:45. Она впервые за много лет искренне улыбнулась. Улыбнулась не для протокола и не для клиентов. Женщина развернулась, поправила воротник пальто и легким, почти девичьим шагом пошла в сторону светящихся окон студии через дорогу. Свою маску вежливой безупречности она оставила на дне чашки в кофейне.

Глубокая ночь постепенно укутывала переулок. В кофейне было темно и только камин догорал, бросая багровые отблески на сияющую медь кофемашины. Кот лежал на своей бархатной подушечке, лениво вытягивая передние лапы и сладко позевывая.

– Она пошла туда, – тихо сказал Бариста, аккуратно протирая чистый бокал и поглядывая в окно. – Зашла в ту студию на углу. Наверное, записалась.

– Разумеется, пошла, – отозвался Кот ворчливым голосом. – Мои одуванчики и лимонный пирог мертвого поднимут, не то что директора по персоналу. Двадцать лет носить этот дурацкий ментальный корсет из «приличий» и «стандартов»... У меня у самого лапы сводило от её мыслей, пока она сидела в углу. Рад, что она наконец-то разрыдалась. Женщинам это полезно для очистки рецепторов.

– И котам, кажется, тоже полезно делать добрые дела, – Бариста улыбнулся и поставил на бархатную подушечку маленькую фарфоровую пиалу.

Сегодня там были не просто сливки, а взбитый воздушный мусс из подкопченного лосося с капелькой валерианового экстракта. Королевское вознаграждение. Кот замер, его янтарные глаза округлились от удовольствия. Он аккуратно поправил лапой свой галстук-бабочку, наклонился к пиале, но перед тем, как сделать первый глоток, проворчал:

– Я делаю это исключительно ради поддержания вкусовой гармонии в этом заведении. Ладно, сегодня ты превзошел сам себя с лимонной цедрой. Завтра ждем новых нуждающихся в помощи. Этот город никогда не спит, а значит, у нас с тобой всегда будет много работы.

Бариста тихо рассмеялся, выключил финальный свет над стойкой, и кофейня погрузилась в тихий, убаюкивающий ночной уют.

Глава 4

*4*

Тяжелая дубовая дверь отворилась от резкого, грубого толчка, и латунный колокольчик над головой звякнул надсадно и тяжело, словно предупреждая об опасности. В кофейню вошел мужчина в помятом сером плаще с поднятым воротником. На его лице темнела трехдневная колючая щетина, а под воспаленными, покрасневшими от бессонницы глазами залегли глубокие свинцовые тени. Он проигнорировал глубокие бархатные кресла у камина, широким шагом подошел прямо к барной стойке и тяжело опустил на потемневшую медь свои огромные, мозолистые ладони. Рядом с его локтем на металл со стуком легли потертое служебное удостоверение и пухлая раскрытая папка с криминальным делом, из которой торчали углы черно-белых фотографий.

Кот, сидевший на своей подушечке всего в полуметре от пришельца, даже не шелохнулся. Он лишь медленно открыл золотистые глаза и в упор уставился на мужчину. Детектив Игорь рассеянно скользнул взглядом по черной шерсти, хмуро выдохнул сквозь зубы перегар дешевого табака и неожиданно аккуратно потрепал Кота по загривку тяжелой рукой. Кот стоически принял это приветствие, мгновенно запустив ментальные радары вглубь чужого разума, где ворочались тяжелые, мрачные мысли.

«Четвертая кража за неделю, – глухо и зло зазвучал в сознании Кота внутренний голос следователя. – Из закрытых, запертых на все замки сейфов пропадают только старинные семейные реликвии. Кольца с вензелями, медальоны, пожелтевшие письма столетней давности. Никаких следов взлома, замки целы, камеры чистые, отпечатков ноль. Мистика какая-то, чертовщина. На меня уже все волки в управлении воют, начальник брызжет слюной и орет, что я старый дурак, засиделся на теплом месте и напрочь растерял чутье. «Завтра в девять ноль-ноль дело забирает Следственный комитет, а тебя, Игорь, с позором на пенсию». А я ведь знаю, спиной чувствую, что упускаю какую-то мелкую, паршивую деталь. Что-то лежит прямо у меня под носом, на самом виду, а я смотрю в упор и не вижу. Мозг как в густом киселе от этого растворимого кофе из автоматов и дешевого курева. Всё, это финал. Выпью чего-нибудь погорячее и пойду писать рапорт по собственному. Двадцать лет службы коту под хвост...»

Игорь зажмурился и со стоном потер ладонями лицо. Кот на стойке недовольно дернул хвостом, улавливая этот звенящий, вязкий туман профессионального выгорания и цинизма, который намертво блокировал логику опытного сыщика.

– Самый крепкий кофе, парень. Без сахара, без молока, без этой вашей хипстерской пены. Сделай так, чтобы по мозгам ударило как обухом, – хрипло, прочистив горло, приказал детектив Баристе.

Бариста молча повернулся к кофемашине. Кот мгновенно перебрался поближе к холдеру и тихо, утробно заурчал, тихим голосом передавая проблему Баристе.

– Этот ищейка совсем заездил свой процессор, – прошептал Кот. – Он ищет сложную международную схему, высокотехнологичных хакеров или подкуп охраны. А разгадка простая, лежит на поверхности. Но его зрение замылилось от дикой усталости и этого вечного полицейского неверия в простые совпадения.

– Тройной ристретто, как он просил? Самая жесткая доза экстракции? – едва слышно шепнул Бариста, доставая крошечную керамическую чашечку.

– Да, вари тройной ристретто. Горечь вернет его рецепторы к реальности, – Кот хитро прищурился, поправляя лапой воротничок. – Но добавь на самое дно две капли сока Черничных Ночей из наших запасов. Этот экстракт начисто убирает ментальный туман и обостряет внутреннее зрение до предела, как у совы на ночной охоте. И обязательно брось крупную щепотку морской соли.

– Соль в ристретто? – удивился Бариста.

– Соль разрушает мороки, иллюзии и красивую ложь, – Кот хитро прищурился. – Она заставит его мозг зацепиться за то, что он посчитал несущественным бытовым шумом. Готовь напиток, а физическую траекторию озарения я срежиссирую прямо здесь.

Бариста подал крошечную чашечку, от которой шел невероятно густой, почти осязаемый, маслянистый кофейный аромат с легким шлейфом лесных ягод.

– Ваш кофе. Особый рецепт для тех, кому нужно увидеть скрытое за фасадом, – спокойно произнес он, пододвигая чашку к раскрытой папке.

Детектив недоверчиво хмыкнул, взял чашку двумя пальцами и сделал быстрый глоток. Кофе был обжигающе плотным, горьким, но соль и черника неожиданно раскрыли вкус, сделав его объемным. В ту же секунду в затылке Игоря словно лопнула ледяная корка, державшая его мозг в тисках трое суток. Мысли, которые до этого хаотично крутились в голове, вдруг замерли и выстроились в четкие, ровные ряды. Ментальный туман рассеялся за секунду. Магия не подсказала ему имя вора, она просто вернула ему первозданное, острое как бритва профессиональное чутье.

Игорь снова открыл папку с делом. Стал скрупулезно, строчка за строчкой, перечитывать показания потерпевших, которые до этого казались ему пустой бытовой болтовней выживших из ума богачей.

«Так... Первая жертва. Пожилая женщина. Жаловалась, что перед пропажей семейного кольца у нее в саду пахло сухими розами. Ерунда, списал на её духи. Вторая жертва. Банкир. Утверждал, что в кабинете пахло старой бумагой и воском, хотя он держит только электронные документы. Третья жертва... старая усадьба, запах восковых свечей...»

Пока детектив вчитывался в текст, Кот на стойке начал аккуратно и настойчиво двигать лапой тяжелую стеклянную чернильницу, которую Бариста держал для заполнения старых гроссбухов. Кот делал это так методично, что Игорь краем глаза заметил черное движение. Он хотел было шикнуть на Кота, но тот вдруг точным, резким ударом когтя перевернул чернильницу прямо на раскрытую карту города, где были отмечены места всех четырех преступлений.

– Ах ты, брысь, скотина пушистая! – рявкнул Игорь, хватая со стойки салфетки.

Но фиолетовые чернила разлились странной, идеально ровной и тонкой линией, соединив три точки краж. И эта чернильная линия своей стрелкой уперлась точно в четвертую точку. Это был старинный антикварный магазинчик на набережной, мимо которого Игорь проходил каждый божий день по дороге в управление и никогда не принимал в расчет.

В голове детектива мгновенно со щелчком сложился пазл. Черничные ночи обострили его память до абсолюта.

«Антикварный магазин "Реликвия", – пронеслось в его голове, и на лбу выступил холодный пот. – Владельцем является старик Марков, который фанатично скупает вещи с историей. И каждый раз, когда я проходил мимо его дверей, оттуда, из полуподвала, пахло... сухими розами и пчелиным воском! Все потерпевшие были его клиентами полгода назад, продавали ему другие вещи. Он не взламывал сейфы по ночам. Он делал дубликаты ключей или использовал старинный фокус с магнитами и вентиляционными отдушинами, который он проворачивал днем, когда приходил к ним в гости как эксперт-оценщик! Это же так очевидно! Я проверял базу известных взломщиков и форточников, а нужно было проверять того, кто легально, с поклоном входил в эти дома!»

Игорь с грохотом вскочил со стула, едва не перевернув его. Сонливость и усталость как рукой сняло. В глазах горел бешеный, азартный блеск вожака стаи, почуявшего свежий след. Он с хлопком захлопнул папку, бросил на стойку хрустящую купюру и, даже не заметив, как Кот победно и гордо дернул хвостом, бросился к выходу. Колокольчик над дверью испуганно звякнул ему вслед.

Этой же ночью детектив Игорь с группой захвата взял антиквара с поличным в подвале его магазина, когда тот при свете восковой свечи пытался спрятать украденный три часа назад золотой медальон в тайнике под полом. Дело, над которым билось все управление, было раскрыто за два часа до того, как его должны были забрать федералы. Рапорт на пенсию полетел в мусорную корзину, а начальник управления лично перед всем личным составом пожал Игорю руку. О том, что хваленый вор попался из-за перевернутой чернильницы и черничного кофе с солью, детектив, конечно же, не догадывался – он списал всё на своё внезапное гениальное «озарение».

Часы в кофейне показывали три часа ночи. За окном шумел ночной, укрытый изморосью мегаполис, но в «Кофейне» царил глубокий покой. Бариста неторопливо отмывал медную стойку от фиолетового чернильного пятна, которое Кот оставил в процессе своей «режиссуры».

– Ну и устроил ты тут погром, – с улыбкой сказал Бариста, выжимая тряпку. – Зато детектив раскрыл дело. Слышал по рации на телефоне, что взяли старика-антиквара с поличным.

– Погром? Это была ювелирная, хирургическая точность, – высокомерно отозвался Кот, сидя у камина и тщательно вычищая подушечки лап от остатков чернил. – Если бы не мой тактический маневр с чернильницей, этот двуногий ищейка до сих пор бы искал хакеров в даркнете. Люди слишком усложняют этот мир. Им нужно просто вовремя пролить чернила в правильном направлении.

– Ладно, победитель синдикатов, твоя заслуженная награда, – Бариста подошел к камину и поставил на ковер глиняное блюдце.

Сегодня там был густой сливочный крем с добавлением капельки сушеного лососевого масла. Прямо королевское угощение. Кот довольно прищурился, поправил лапой свой галстук-бабочку и принялся лакать, проворчав напоследок: