Большая игра. Гатчинский конвой

Константин Боттé

Большая игра. Гатчинский конвой

Глава 1

Глава 1. Полуночный суверен

Июльский ливень хлестал по кожаному верху наёмной пролётки с упрямой, глухой яростью, словно пытался смыть с лица земли саму дорогу на Гатчину. Вода прибывала ежеминутно, превращая пригородный тракт в вязкое месиво из глины и битого камня. Колёса то и дело проваливались в глубокие рытвины, и тогда тяжёлый экипаж швыряло из стороны в сторону, а железные обода колёс испускали протяжный, скрежещущий стон.

Капитан Воронецкий сидел в полумраке салона абсолютно неподвижно, уперевшись ладонями в колени. Правая рука, изуродованная жёсткими, стянутыми шрамами от азиатских ожогов, тупо ныла к перемене погоды. Шея, туго перемотанная под наглухо застегнутым воротником гражданского пальто, нестерпимо горела. Синяки от стальных пальцев Кортленда ещё не сошли, напоминая о роковой ночи в номерах «Англии» при каждом повороте головы.

В Москве, откуда Родион выехал сутки назад экстренным курьерским поездом, осталась удушливая предгрозовая жара, разгромленный гостиничный номер и тело Михаила Скобелева, которое сейчас спешно готовили к официальному вскрытию лучшие профессоры университета. Официальный диагноз уже был спущен сверху: паралич сердца от переутомления. Ложь, рожденная паркетными кабинетами Петербурга, уже начала душить страну.

Воронецкий осторожно, стараясь не делать резких движений, запустил левую руку под подкладку мокрого сукна. Его пальцы наткнулись на плотный, жесткий картон папки, перевязанной разорванной георгиевской лентой. «Индийский план» был на месте. Кожаный саквояж генерала остался у Сухова, но самое ценное контрразведчик вёз на собственной груди. Там же, в кармане жилета, рядом с мерно тикающими отцовскими часами, лежал тяжелый кусок золота – перстень-печатка графа Воронцова-Вельяминова. Весь багаж, оставшийся от великого похода, умещался под подкладкой одного пальто.

Пролётка резко дернулась, и копыта лошадей с хлюпаньем заскользили по размокшей глине. Животные испуганно и дико заржали. За окном, рассекая плотную стену ливня, вспыхнул жёлтый огонь керосинового фонаря, закрепленного на высоком деревянном столбе шлагбаума.

– Стой! Лошадей держи! Кто едет?! – сквозь грохот бури прорвался зычный, сорванный на ветру крик. – Оружие к осмотру! Выходи по одному!

Воронецкий выдохнул, натянул фетровую шляпу глубже на глаза, скрывая бледное лицо, и толкнул тяжёлую деревянную дверцу кареты. Он шагнул прямо в жидкую грязь, едва удержавшись на ногах. Сверху на него обрушились потоки балтийской воды. Сукно плаща мгновенно отяжелело, напитавшись влагой.

Они стояли у первого, внешнего кордона Охраны Гатчинского дворца, перекрывавшего тракты со стороны Пулковских высот. Из темноты, подставляя лица секущим струям дождя, на Родиона смотрели трое лейб-гвардейцев Егерского полка. Их четырехлинейные игольчатые штыки на винтовках Бердана поблескивали в тусклом мареве фонаря. Командовал постом жандармский ротмистр. Его светло-синий мундир под суконным плащом из-за грязи и воды казался почти чёрным. В пяти шагах позади, у бревенчатой караулки, переминались с ноги на ногу еще четверо казаков конвоя с карабинами за плечами.

– Предъявите подорожную и билеты, мосье, – ротмистр шагнул вперед. – Гатчинский выезд закрыт по особому распоряжению со вчерашнего дня. Личные экипажи разворачиваются обратно на Гатчинское шоссе и Царское Село.

Воронецкий не стал тратить слова. Он слишком хорошо понимал, что обычный чиновник или купец сейчас был бы безжалостно развёрнут обратно или отправлен под конвоем на допрос в уездную управу. Время было военным. После бомбы народовольцев, разорвавшей императора Александра II, империя судорожно сжимала зубы. Каждый прохожий здесь, у ворот царского убежища, считался потенциальным террористом с чугунным снарядом под плащом.

Родион молча залез во внутренний карман, стараясь не задеть разорванную георгиевскую ленту на папке, достал небольшую кожаную книжицу со специальным жандармским тиснением и раскрыл её прямо под носом у офицера.

На бланке не было его имени. Только личный цифровой код Отдельного корпуса и особая, мастичная фиолетовая печать Собственной Охраны Гатчинского дворца, завизированная лично генералом Черевиным. Это был высший мандат неприкосновенности. Пропуск в мир «живых мертвецов».

Ротмистр вгляделся в фиолетовые цифры сквозь пелену дождя, и его лицо мгновенно изменилось. Он вытянулся, едва не выронив фонарь, а гвардейцы позади него синхронно подняли штыки вверх, освобождая проход.

– Прошу прощения, ваше благородие... Не признал в партикулярном платье, – хрипло произнес ротмистр, козыряя мокрой перчаткой. – Проезжайте. Но у самого дворца досмотр повторится. Там конвой лейб-казаков лютует, никого без личного доклада начальника охраны не пускают.

– Знаю, – коротко бросил Воронецкий. – Трогай, кучер.

Пролётка снова рванулась вперед, преодолевая последние вёрсты до Каменного затвора.

Еще через десять минут из серой, бурлящей мглы ливня выросли циклопические очертания Гатчинского замка. Огромный, мрачный дворец из пудостского известняка казался высеченным из цельной скалы. Его Сигнальная и Часовая башни резали ночное небо, словно два каменных часовых. Из сотен окон огромного здания горели лишь единицы. Гатчина жила в режиме осажденной цитадели. Здесь пахло не величием империи, а удушливым, концентрированным страхом. Каменные стены толщиной в полтора аршина должны были защитить самодержца.

Экипаж остановился у тёмных ворот Арсенального каре. Не успел Воронецкий сойти с подножки, как к карете подбежали двое бородатых казаков в черных черкесках с кинжалами-камами за поясами. Они действовали молча и грубо перехватили Родиона под локти, прижали к мокрой стене подъезда и начали бесцеремонно хлопать по карманам плаща, проверяя наличие оружия и взрывных снарядов.

Один из казаков наткнулся на жёсткий картон под его подкладкой и рванул ткань на себя.

– Что тут? А ну, вынимай!

Воронецкий оскалился, его левая рука со сломанными в рукопашной ногтями мертвой хваткой вцепилась в запястье казака.

– Руки убрал, пластун... Своих не признал?

– Свои, дураки! Назад! – из темноты подъезда донесся сухой, властный голос.

Казаки тут же отступили, вытянувшись во фрунт. Из дверей вышел генерал-майор Черевин, начальник Собственной Государевой Охраны. На нём был простой домашний китель без орденов, лицо казалось серым от хронической усталости, а под глазами залегли глубокие мешки.

– Живой, Воронецкий? – Черевин внимательно осмотрел изможденное лицо капитана, задерживая взгляд на повязке на шее. – Из Москвы телеграфировали, что на Хитровке была стрельба. Государь ждет тебя. План у тебя?

– У меня, Пётр Александрович, – Воронецкий прижал руку к груди, под которой хрустнул картон. – И план здесь, и печать Воронцова.

– Тогда иди за мной. И тише... Дворец полон ушей, – Черевин повернулся и шагнул внутрь здания.

Они пошли по бесконечным, гулким коридорам Арсенального каре. Гатчинский замок внутри казался вымершим склепом. Шаги их тяжелых сапог по паркету разносились под сводами далеким, пугающим эхом. На каждом повороте, у каждой запертой двери стояли безмолвные часовые Корпуса жандармов, чьи руки лежали на затворах винтовок. Воздух здесь был особенным, гатчинским. Он был пропитан запахом жжёного угля из огромных голландских печей, сырого камня и ружейного масла. Этот запах навсегда въестся в одежду Воронецкого.

Сверху, со стороны Часовой башни, донёсся тяжелый, мерный удар дворцовых часов. Полночь. Этот звук отозвался в груди Воронецкого тупой болью. Скобелева больше нет. Время Большой игры сделало свой главный, необратимый ход.

Черевин остановился у неприметной узкой двери в конце галереи третьего этажа, скрытой за тяжелой гобеленовой портьерой. Из-за двери пробивался тонкий луч жёлтого света. Генерал трижды коротко постучал, дождался глухого, рокочущего «Войдите!» изнутри, и толкнул створку, пропуская Воронецкого вперед.

Воронецкий сделал шаг за порог, входя в теневой кабинет самодержца Всероссийского.

Кабинет императора Александр III поражал своей подчеркнутой, почти спартанской аскетичностью, которая никак не вязалась с привычным европейским представлением о роскоши династии Романовых. Никакого позолоченного барокко, хрустальных каскадов или шёлковых обоев Зимнего дворца. Простые дубовые панели по стенам, потемневшие от времени, тяжелый письменный стол, заваленный картами Генерального штаба и секретными оперативными сводками, да несколько глубоких кожаных кресел с трещинами на сгибах. В углу глухо потрескивали дрова в камине, швыряя на персидский ковер колеблющиеся багровые отсветы и наполняя комнату сухим, смолистым жаром.

За столом сидел человек колоссального, медвежьего сложения. Александр III. На нём был простой суконный мундир датского пехотного полка без эполет, расстегнутый у горла. Его тяжёлый, монолитный подбородок был опущен, а из-под густых, нависших бровей на вошедшего Воронецкого уставился свинцовый, леденящий взгляд самодержца. Вся его монументальная фигура дышала первобытной, пугающей физической силой.

При появлении капитана царь не поднялся. В его огромной, мозолистой правой руке была зажата массивная серебряная лупа. Медленным, страшным в своей обыденности движением император вдруг сжал пальцы. Толстое литое серебро оправы с глухим хрустом деформировалось, поддавшись весу его медвежьей ладони. Он отложил испорченную вещь в сторону, словно не заметив этого.

– Ваше Императорское Величество, – Воронецкий шагнул к столу и замер, вытянувшись во фрунт. Шляпа осталась в руках Черевина, и теперь Родион стоял перед государем, не скрывая следов страшной московской ночи.

Царь долго, почти минуту, молча разглядывал контрразведчика. Его взгляд задержался на ссадинах у виска Воронецкого, затем переместился на грязный воротник и, наконец, остановился на белой повязке, стягивавшей горло.

– Черевин говорит, ты из самого пекла, капитан, – глухо, рокочущим басом произнес Александр III. Голос его был тяжелым, как удары кузнечного молота. – Садись. Не люблю, когда надо мной стоят.

Воронецкий опустился на край жёсткого кожаного стула. Ожоги на руках от азиатского огня горели, но он заставил себя забыть о боли. Он залез под подкладку мокрого сукна и вытащил плотную, истерзанную картонную папку.

– Выполняя ваш личный приказ, государь... – Воронецкий бережно положил папку на сукно стола. – Я вернул это. Оригинал «Индийского плана» генерала Скобелева.

Царь посмотрел на бумаги, но руки к папке не протянул.

Тогда Воронецкий запустил пальцы в жилетный карман, достал массивный золотой перстень-печатку и с глухим стуком опустил его рядом с документами. Золото тускло блеснуло в отсветах камина. На камне отчетливо читался вырезанный герб рода Воронцовых-Вельяминовых.

– А это, Ваше Величество, улика против того, кто дирижировал заговором из Санкт-Петербурга, – тихо, но со стальной интонацией произнес Родион. – Личный перстень товарища министра иностранных дел графа Воронцова. Британский ликвидатор Кортленд выкинул его мне под ноги, заметая следы перед бегством. Граф Воронцов использовал семейные архивы для шифрования депеш в Уайтхолл. Это он сдал Скобелева. Это он приказал московским жандармам снять охрану с Петровки, чтобы расчистить дорогу убийце.

Александр III медленно пододвинул к себе золотую печатку. Его огромные, мозолистые пальцы взяли кольцо, перевернули его. Царь вгляделся в гравировку на внутренней стороне ободка: «00-ВВ».

В кабинете снова повисла давящая тишина. Было слышно только, как за окном ветер швыряет пригоршни дождя в толстые стекла Гатчинского замка. Воронецкий ждал. Капитан контрразведки, прошедший через ад рукопашной на Петровке, ждал только одного слова своего императора – приказа об аресте Воронцова-Вельяминова. Приказа о вводе батальона жандармов на Дворцовую площадь. Честь Скобелева требовала этой расплаты.

Император тяжело вздохнул. Его огромная грудь поднялась и опустилась. Он не взял гнутую лупу. Он просто сжал золотую печатку в кулаке с такой силой, что суставы его пальцев побелели.

– Ты хорошо воюешь, капитан, – тихо, почти без гнева произнес царь, глядя куда-то сквозь Воронецкого. – Зверя в Азии поймал, шифры в Париже взломал. Настоящий государев пёс. Но ты не видишь дальше своего прицела.

Александр III медленно поднялся со своего места. Его гигантская фигура буквально заслонила собой свет камина, бросив на Воронецкого чёрную тень.

– Ты хочешь, чтобы я завтра арестовал Воронцова? – царь подошёл к камину, заложив руки за спину. – Чтобы я вывел его в кандалах перед Сенатом? И что я скажу России? Что я скажу Европе? Что правая рука моего министра иностранных дел, утончённый аристократ и орденоносец, три года торговал шифрами пограничных гарнизонов? Что национального героя империи, перед которым трепетал весь Восток, отравили в борделе, как паршивую собаку, при полном попустительстве моей собственной тайной полиции?

Царь резко повернулся, его лицо потемнело от сдерживаемой ярости.

– Начнется паника, Воронецкий! Газеты в Лондоне и Париже поднимут такой вой, что наши международные кредиты рухнут за неделю. Мы по уши в долгах у французских банкиров! Империя едва дышит после турецкой кампании, казна пуста. Британский флот заблокирует Кронштадт, а Берлин ударит с запада, пользуясь нашей растерянностью. Империя не готова к мировой войне! Отец мой погиб от бомбы год назад, у меня под боком нигилисты сушат порох! Я не имею права жечь Россию ради мести за одного, пусть и великого генерала!

Воронецкий замер. Слова царя падали на его душу, как удары топора, окончательно вытравливая из него остатки дворянского идеализма. Он понял, что Воронцов был прав в ту ночь на Мойке. Система защищала себя, прикрывая измену высшей государственной необходимостью.

– Значит... граф останется в своем кабинете? – леденящим, мёртвым шепотом спросил Родион, поднимая глаза на самодержца.

– Он останется там, где нужен мне, – отрезал Александр III. – Но его шпионская лавочка закрыта. Скобелев умер от паралича сердца. Так занесено в анналы, и так будет записано в учебниках истории. А этот план...

Император подошел к столу, взял папку Скобелева и, даже не открывая её, решительным, тяжелым жестом швырнул прямо в ревущее пламя камина.

Дорогой картон мгновенно почернел. Георгиевская лента вспыхнула ярким, чистым золотым огнем, а карты Памира, исписанные рукой Воронецкого, начали корчиться и превращаться в серый пепел.

Воронецкий инстинктивно дернулся вперед. Царь сжигал наследие Скобелева прямо у него на глазах.

– Не дергайся, капитан, – глухо бросил царь, наблюдая за огнем. – Я сжигаю бумагу. Но цифры я помню. Нам нужен мир. Любой ценой. Еще два-три года мира. Чтобы перевооружить армию, перестроить заводы и спустить на воду новые броненосцы. И ты мне в этом поможешь.

Александр III повернулся к столу, открыл ящик и достал оттуда небольшую железную пластину – личный пропуск Собственной Охраны Гатчинского дворца.

– Официально капитан Воронецкий умер от тифа по дороге из Москвы. Твоего имени больше нет в списках живых. Отныне, ты чиновник особых поручений моей личной охраны. Твой дом – Гатчина. Твоя работа – сидеть в подвалах, вскрывать нигилистов и... держать руку на горле графа Воронцова. Ты будешь моим Призраком. Если Воронцов шевельнёт хотя бы пальцем в сторону Лондона, ты задушишь его лично, без суда и следствия. Ты согласен на такую службу, капитан?

Воронецкий посмотрел на догорающий в камине пепел «Индийского плана». В его сердце в эту минуту окончательно умер капитан-жандарм, веривший в закон. На его месте рождался инквизитор империи. Он медленно подошел к столу и взял железный пропуск.

– Да, Ваше Императорское Величество, – тихо и безэмоционально ответил Воронецкий, пряча изуродованные шрамами руки в рукава. – Я согласен.

– Иди, – царь устало опустился обратно в кресле. – Черевин покажет твою каморку на телеграфе. Твоя Большая игра уходит под землю.

Воронецкий поклонился и бесшумно, словно тень, вышел из кабинета, оставив императора наедине с золотой печаткой изменника и пеплом сожженного плана. Дверь за ним захлопнулась с тяжелым, замогильным стуком. Начинался Гатчинский конвой

Глава 2

Глава 2. Призрак Арсенального каре

Каморка при дворцовой телеграфной узловой станции напоминала каменный мешок, из которого намеренно вытравили даже малейший намёк на человеческий уют. Узкое, амбразурного типа окно, окованное толстой крестообразной решеткой, выходило на глухой внутренний двор Арсенального каре. Зимой и летом здесь царил один и тот же полумрак. Низкий потолок, сложенный из потемневших от сырости плит пудостского известняка, давил на плечи, заставляя инстинктивно пригибать голову.

Из мебели здесь прижились лишь железная армейская койка с тощим матрасом, набитым сухой соломой, грубый сосновый стол, заляпанный чернилами, да колченогий табурет. Главным же хозяином этого пространства, не умолкавшим ни на минуту, был сухой, лихорадочный стрекот телеграфных аппаратов Морзе, доносившийся из-за тонкой деревянной перегородки. Металлический стук передаточных ключей проникал сквозь рассохшиеся доски, вибрировал в воздухе и, казалось, въедался Воронецкому прямо под черепную коробку, превращая мысли в рваную цифровую ленту.

Родион сидел на краю койки, не зажигая керосиновой лампы. В темноте он медленно, с усилием натягивал на правую ладонь тонкую перчатку из черной лайковой кожи. Израненная кожа пальцев, стянутая жесткими, грубыми рубцами после туркестанского огня, отчаянно саднела при каждом движении, но перчатка была необходима. Она скрывала его главное клеймо.

Одетый в глухой чёрный суконный чекмень без знаков различия, пуговиц и погон, он теперь казался безмолвной деталью этого огромного серого замка. Капитана Отдельного корпуса жандармов Воронецкого больше не существовало в природе. В секретных синодальных списках и ведомостях Департамента полиции значилось, что чиновник Иванов скоропостижно скончался от гнилой горячки на этапе по пути из Москвы. Для внешнего мира, для прежних сослуживцев, для всей бурлящей столицы капитан Воронецкий стал мертвецом. Его место и занял тот самый чиновник Иванов. Но для Гатчинского дворца, превращенного в параноидальный, запертый изнутри склеп, он стал «Призраком», безымянной тенью, наделённой абсолютной, карающей волей нового императора.

Воронецкий поднялся. Кожаные сапоги без подковок ступали по холодным каменным плитам пола совершенно бесшумно. Он подошел к столу, на котором лежала массивная папка из грубого картона. Это был его новый рабочий инструмент, в который ложились оперативные сводки негласного наблюдения за Санкт-Петербургом.

Прошел месяц с той роковой ночи, когда Александр III швырнул «Индийский план» Скобелева в каминное пламя. И этот месяц Воронецкий потратил на то, чтобы превратить свою изоляцию в безупречно работающий механизм шпионажа. Пользуясь специальной железной пластиной-пропуском Собственной Охраны, открывавшей любые двери во дворце, он тайно переподчинил себе три десятка лучших столичных филеров. Эти люди, годами дежурившие у питерских мостов и министерств, не знали его имени. Они не догадывались, на кого работают. Для них он был лишь безликим «Номером Первым», но их рапорты ежедневно стекались сюда, в гатчинский подвал.

Воронецкий чиркнул спичкой, зажигая масляный рожок, и углубился в чтение. Его агенты действовали ювелирно. Чтобы обложить особняк графа Воронцова-Вельяминова на Набережной Мойки, им пришлось развернуть целую сеть внутри домашней прислуги. Младший филер под видом разносчика дров втёрся в доверие к дворнику Воронцова. Другой подкупил мелкого клерка из министерской курьерской службы. Контрразведчик выстраивал систему так, чтобы знать не просто маршруты графа, а его рацион, дозы лекарств, которые ему выписывал личный доктор, и даже степень свежести его утренних сорочек.

На первой странице папки аккуратным почерком писаря было выведено: «Объект Воронцов затаился. Избегает публичных мест».

Родион перелистывал страницы. Внешне товарищ министра вел себя безупречно. Никаких тайных встреч в ресторациях, никаких подозрительных визитов на Английскую набережную к британскому послу. Но Воронецкий знал, что эта тишина лишь маска. Граф был напуган. Он пытался разгадать, почему Зимний дворец молчит, почему его не арестовали на следующий день после смерти Скобелева, и где именно всплывёт его перстень-печатка. Воронцов ждал удара, и это ожидание медленно выжигало его изнутри.

Капитан достал из кармана жилета серебряные отцовские часы. Крышка щёлкнула, явив тусклый циферблат. Три часа ночи. Наверху, пробиваясь сквозь толщу каменных сводов, Часовая башня отозвалась тремя глухими, гулкими ударами, которые пронеслись по галереям замка, как стон. Стук часов слился со стрекотом телеграфных аппаратов за стеной.

Родион спрятал часы под чекмень, набросил на плечи тяжелое дорожное пальто и вышел из каморки. Время столичной тишины вышло. Пора было натянуть поводок, который он набросил на шею изменника.

Балтийский густой туман, пахнущий озерной тиной и мокрым гранитом, наползал со стороны Серебряного озера. В Гатчинском парке царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь глухим эхом шагов часовых на дальних бастионах. Воронецкий двигался вдоль высокой каменной стены, проходя сквозь клубы мглы, словно настоящий выходец с того света.

У глухой каменной арки парковых ворот, скрытой в тени вековых лип, его уже ждала приземистая фигура в крестьянском армяке и глубоком картузе. Это был Еремей, его самый надежный связной филер из Петербурга.

– Ваше благородие... – Еремей испуганно огляделся, его дыхание вырывалось из груди белыми облачками пара. Он протянул Воронецкому узкую, свернутую в плотную трубку папиросную бумагу, исписанную химическим карандашом мелким, убористым почерком. – С Мойки я. Из самого гнезда.

– Говори, – коротко, леденящим шепотом приказал Родион, не вынимая рук из карманов чекменя.

– Граф сам не свой, ваше благородие. Из комнат третьи сутки не кажет носа, прислугу разогнал почти всю, – филер нервно переступил с ноги на ногу, косясь на тёмные деревья парка. – Оставил при себе только глухого старого лакея, да повара-перса. Третьего дня к его особняку курьер из шведской миссии пытался пройти с пакетом, так граф велел передать через дверь, что болен смертельно и никаких депеш принимать не станет. Дрожит он, мосье Номер Первый. Чует, что за ним следят, а кто – понять не может.

– Хорошо. Продолжайте сидеть на хвосте. Ни одного его вздоха без твоего доклада, – Воронецкий забрал трубку бумаги. – Ступай.

Филер растворился в тумане так же бесшумно, как появился. Родион повернулся и пошел обратно к мрачным стенам Арсенального каре. В его голове складывалась чёткая математическая диспозиция. Граф Воронцов заперся в своей норе, парализованный страхом. Он перекрыл каналы связи с Лондоном, боясь вызвать подозрение. А значит, пришло время сделать первый ход в этой теневой ментальной дуэли. Воронецкий собирался нанести удар туда, где Воронцов чувствовал себя в абсолютной безопасности, в его собственный, запертый на все замки дом.

Санкт-Петербург. Здание Министерства иностранных дел на Дворцовой площади. Полдень.

День для графа Воронцова-Вельяминова начался с удушья.

В просторном зале заседаний, залитом резким, холодным петербургским солнцем, отражавшимся в министерском паркете, натёртым до зеркального блеска, за длинным столом из карельской берёзы сидел цвет российской дипломатии. Чиновники Коллегии, старые сенаторы и посланники, шурша гербовой бумагой, монотонно обсуждали новые таможенные пошлины с Персией и транзитные тарифы на Каспии. Но для Воронцова этот гул сливался в один сплошной, давящий шум. Его преследовал шёпот. Графу казалось, что этот шелест голосов за его спиной не прекращается ни на секунду, стоит ему повернуться к залу спиной.

– ...а Скобелева-то, слышали, в Москве кондрашка хватила, – тихо, со смаком шелестел на ухо соседу престарелый тайный советник с орденской лентой через плечо. – Молодой ведь мужчина. Сердце не выдержало паркетной опалы. Жаль, великий был тактик, хоть и сумасброд.

Воронцов судорожно, до боли в переносице поправил золотое пенсне, чувствуя, как жёсткий воротник парадного мундира, шитого золотой канителью, врезается в горло, мешая сделать полноценный вдох. На его лбу выступила мелкая испарина. Он сидел абсолютно прямо, уперев ладони в край стола, чтобы никто не заметил, как крупно дрожат его пальцы с безупречным маникюром.

«Они знают, – как набат, стучала в его висках одна и та же страшная, парализующая мысль. – Царь знает обо всём. Воронецкий выжил в Москве, забрал перстень и привез его в Гатчину. Но почему система медлит? Почему меня не берут под стражу прямо здесь, посреди этого зала, на глазах у Коллегии?».