скачать книгу бесплатно
– Для людей пришлых в Пуэнт-а-Питре, возможно, нет ничего привлекательного, – трещала она. – Но, когда поживешь здесь, твое отношение меняется. Я вот родилась на канале Ватабль и жила в доме при епархии, потому что моя мать находилась в услужении у пресвитерианцев. Она мыла им полы, чистила столовое серебро и стелила постели. Из-за того что у нас голубые глаза и белокурые волосы, болтали, что наш с братьями отец – один из них, южноафриканец, прибывший сюда из Дурбана. Но это не было доказано. Мать унесла свою тайну в могилу… В моем детстве обитатели нижних кварталов больше всего боялись одного: пожара. В те времена выгорали целые кварталы. Люди теряли всю собственность, а порой даже и детей.
…Как-то днем мы с матерью пошли в церковь на коронование святой Девы Марии[37 - Праздник Успения Богоматери у католиков.]. Ты знаешь, этот праздник отмечается ежегодно 15 августа. А когда мы возвращались, то увидели, что наш дом пылает, как факел, а оба брата были внутри. С того дня я и возненавидела эту бедность, эту грязь, неприкаянность. Поэтому я и осталась с Мигелем. Напрасно он старался вести себя, как негр-дикарь, и делать вид, что плевать на всех хотел. Но нет: он буржуа, сын буржуа. Его мать была алжирской крестьянкой, и его отец не захотел на ней жениться. Он предпочел наложницу, красотку-мулатку, которую усаживал на почетное место в своей гостиной.
Ивана не знала, что ответить. Бедность… Может, она и ненавидела ее, но не задумывалась об этом. Просто таков был ее жребий. В школе она посещала Клуб кинолюбов. И читала все, что попадалось под руку: Бальзака, Мопассана, Флобера – они входили в школьную программу; а еще Жюля Верна, Маргерит Дюрас, Ясмина Кадра и Рене Шара, у которого почерпнула удивительной красоты фразу, не поддававшуюся расшифровке: «Пока ты несешься вдаль, пожертвовав всем, я истекаю кровью, я плачу, я зарываюсь в землю, и я забываюсь и смеюсь меж деревьев. Безжалостная охота, в которой мы все участвуем с искренней страстью, имеет двойную цель: ты остаешься в невидимках, я – в живых».
После получения аттестата зрелости Ивана думала выбирать между двумя профессиями: медсестры – чтобы помогать сирым и неимущим, и сотрудника полиции – чтобы их же оберегать.
А на четвертый месяц все изменилось. Мигель вдруг исчез вместе с женой и ребенком. Сначала все решили, что они вернулись в Гвиану, в Сен-Лоран-дю-Марони, откуда была родом Паулина. Но их там не видели. Не было их и в Блида, у матери Мигеля. В конце концов «проснулась» полиция, которая и выяснила, что они вылетели самолетом в Париж, а оттуда в Турцию. Там их след терялся. Тогда Аликс Авенн заподозрил масштабную аферу. Оказалось, что суммы во многих выставленных счетах были завышены и большинство из них не оплачено. А в кассе гигантская недостача. Ивана арестовали. Его сочли сообщником, ведь он жил у Мигеля и они были напарниками. Так Иван очутился в тюрьме во второй раз. Симона лила слезы без остановки.
Вот тогда-то ее туманная идея снова обратиться к Лансана пустила корни и окрепла. Иван вырос, как бог на душу положил, без отца, который мог бы направить его на верный путь в жизни. Он вообще помнит, какие распрекрасные картины рисовал ей, когда она была беременна? Так вот, пора и ему хоть пальцем пошевелить. Но как бы с ним связаться? Мы живем уже не в те времена, когда люди общались с помощью листка бумаги, засунутого в конверт. Теперь достаточно знать электронный адрес человека и уметь пользоваться компьютером. После долгих размышлений и моря пролитых слез Симона приняла решение. Она отправит письмо на имя мсье Лансана Диарра, участника инструментального ансамбля города Бамако, Республика Мали. На почте участливая сотрудница посоветовала ей написать на обороте конверта с письмом и свой адрес – мол, если оно не будет доставлено, то вернется обратно. Во всяком случае, хоть что-то прояснится.
Когда фотография Ивана появилась на первой полосе местной газеты, Симона снова залилась горючими слезами, а Ивана впервые испытала бунтарские позывы. Фотограф отретушировал снимок, уменьшив лоб и глаза Ивана, зато увеличив его челюсть и уши – в результате вышел типичный уголовник. Масла в огонь подлила еще сама статья, автор которой явно был щедро оплачен Анжелом Пастуа. Он выставил Ивана главарем мошенников. Мол, этот голодранец явился из своей Ослиной дыры и ввел в заблуждение благородного юношу. Но они забыли про мэтра Винёя. Тот не только не вернулся в свой родной Клермон-Ферран, но и недавно женился на местной, черной. Не на мулатке или метиске, не на полукровке, «белой африканке», женщине цвета «кофе с молоком» или «капучино», не на афроамериканке, латинке или краснокожей. Нет – на черной. Он спас Ивана в прошлый раз и теперь тоже вызвался быть его официально назначенным адвокатом. Да сколько можно! Он и сейчас не позволит, чтобы бесправные платили за прегрешения власть имущих и по их вине пускали свою жизнь под откос.
Накануне в Бель-Эр открылась новая, суперсовременная тюрьма. По ночам, во избежание побегов заключенных, ее территория ярко освещалась, ни дать ни взять выходящий в море лайнер. Из-за этого на километр вокруг люди не могли нормально заснуть и постоянно писали жалобы. В заведении было полно кабинетов, напичканных компьютерами и диктофонами. Мсье Винёй каждый день встречался со своим клиентом, чтобы расспросить про его жизнь. Какое же это, оказывается, удовольствие – говорить о себе, заглядывать внутрь себя, раскапывая все секреты и вынося на свет божий свои самые сокровенные мысли.
– Почему мсье Жереми стал твоим кумиром? – спросил адвокат.
Иван помолчал, так и эдак обмозговывая вопрос, а потом ответил:
– До его появления никому не было до меня дела, кроме сестры, матери и бабушки.
– Что же он тебе втолковал? Например, какие книги давал почитать?
– Да кучу всего: Франца Фанона, Жана Сюре-Каналя и очень много афроамериканских авторов в переводе на французский. Но признаюсь, я прочел далеко не все и все они меня немного раздражают.
– Что же тебя по-настоящему интересовало?
– Сама жизнь мсье Жереми. Жизнь как таковая. Ведь он бывал в Афганистане, в Ираке. Он жил в Ливии в то время, когда убили Каддафи.
Услышав это, мсье Винёй чуть не подпрыгнул.
– И как он оценивал Каддафи? Как диктатора или как героя?
– Для него Каддафи был героем. Он его боготворил.
– Он склонял тебя поехать в Сирию или Ливию?
Иван закатил глаза.
– Поехать? Но как? У меня же денег пшик, не могу даже купить билет на автобус до Бас-Тера или Пуэнт-а-Питра. Нет, он повторял, что я должен улучшать мир вокруг себя.
– Улучшать? А как именно?
– Он говорил, что каждому отведена своя роль. Я так до конца и не понял, что это значит.
Все закончилось однозначным и беспрекословным оправданием Ивана, не считая назначения нескольких часов общественных работ.
После оправдательной речи мсье Винёя некоторые слушатели, в основном женщины, плакали. Остальные аплодировали. В конце весь зал поднялся на ноги и устроил ему бурные аплодисменты.
Возвращался Иван в Ослиную Спину триумфатором. Симона взяла напрокат грузовичок, который украсила флажками, и безостановочно сигналила на протяжении всего пути. Удивленные жители деревушек вдоль дороги выходили на порог и спрашивали, что случилось. Занятые собственными проблемами и жизненными неурядицами, они слыхом не слыхивали про Ивана и не знали, что раз в сто лет справедливость все-таки восторжествовала. На центральной улице поселка школьники, завернувшись в триколоры, пели «Марсельезу». А мэр, который всегда любил толкнуть речь, конечно, не мог упустить такой прекрасный повод. Он превозносил Францию, справедливую и толерантную, которая не допустила, чтобы один из ее сынов был незаконно осужден. Многочисленные зеваки были почти шокированы тем, что Иван не захотел взять слово и не присоединил свой голос к восхвалениям метрополии-матери. Но на самом деле он чувствовал себя, словно белье, которое прокрутили в машинке, выжали и повесили сушиться. Он испытывал лишь благодарность к мсье Винею, потому что не понимал событий, разворачивающихся вокруг его персоны. Он лишь вспоминал загадочные слова Мигеля.
– Я иду первым, – сказал он накануне своего исчезновения. – Я напишу тебе, как мы устроились, и тогда ты должен приехать к нам вместе с Иваной.
Как только брат и сестра смогли остаться вдвоем, они направились к своему заветному местечку в Пуэнт-Паради. Там Иван стал осыпать сестру страстными поцелуями, а она нашептывала ему на ухо:
– Постарайся больше не попадать в тюрьму, умоляю. Подумай обо мне! Я задыхаюсь, когда тебя нет рядом. Весь этот год, пока ты был в предварительном заключении, я думала, что вот-вот умру. Я даже не могла в школу ходить.
Иван сел на песок и устремил взгляд в море, которое мелкой пеной подкатывалось к их ногам. Не отдавая себе в том отчета, он произнес слова, которые услышал от Мигеля:
– Однажды мы уедем отсюда. Мы отправимся дальше.
– Куда же мы поедем? – изумленно спросила Ивана.
– Я не знаю. Но уж точно в такую страну, где люди справедливее и гуманнее.
Через полгода приговор к общественным работам привел Ивана в «Карифуд», компанию, созданную двумя врачами-нутрициологами, кстати, многодетными отцами. Компания была признана социально значимой и поэтому щедро финансировалась Министерством заморских территорий. Также солидные субсидии выделял и Региональный совет. Но это не должно никого удивлять, если учесть, что владельцы компании умели убедить своими речами националистов всех сортов. Оба нутрициолога, возглавлявших предприятие, на пальцах доказали, что детское питание, которое давали карибским малюткам, не содержало ни одного аутентичного, антильского ингредиента – ни ямса, ни сладкого картофеля, ни маниоки, ни морской рыбы, ни плодов хлебного дерева, ни бананов, ни фасоли. Таким образом, создавался серьезный риск развития у детей вкусового отторжения к привычному питанию из-за привыкания к чужеродным вкусам.
Чуть больше десятка человек, работавших в просторном цехе, некогда принадлежавшем заводу Дарбуссье, встретили Ивана без особого энтузиазма. Сами подумайте – рецидивист, чьи фотографии мелькали во всех газетах! Его поселили в крошечной квартирке-студии недалеко от холма Массабьель. Раньше Иван никогда не жил один, поэтому вскоре у него вошло в привычку дважды в день заходить в кафе-ресторан «Всегда для вас». Там его тоже сразу узнали, слова «этот рецидивист» проносились по залу, и вскоре он обнаруживал себя в гордом одиночестве. Это его крайне огорчало, но не мешало снова и снова возвращаться в заведение, очень уж по душе ему там пришлось. И его можно понять – квартал вокруг кафе был особенным. Лишь одна пятнадцатиэтажка напоминала о современности. В основном же застройка состояла из деревянных домов с внутренними двориками, окруженных садами, а также домов повыше и пониже с узкими балкончиками, чьи ажурные металлические ограждения на фоне цветущих пальм напоминали о временах давно прошедших. Рядом находилась частная школа с безупречной репутацией. Так что по утрам стайки ребятишек в сине-белой форме играли в классики в ожидании начала уроков.
Случайно столкнувшись с соседкой в общем тесном коридорчике, Иван слово за слово познакомился с ней. Она была наполовину испанка, с очень живым нравом, характерным для этой страны. Без долгих уговоров она рассказала ему свою историю.
Ее мать, Лилиана, выросла в поселке Вьё-Абитан; она выучилась на кинезиолога, и ее пригласили на работу в небольшой термальный отель на юге Франции. И там, на контрасте с удручающе бледными, ожиревшими телами пациентов, она пережила чудесный роман с Рамоном, молодым испанцем, которому в поисках работы пришлось пересечь Пиренеи. По возвращении в Париж она поняла, что беременна. А когда ей удалось разыскать Рамона, выяснилось, что он успел жениться на некой Анжеле, которую любил с детства, и они уехали в Аргентину – все по той же причине, безработице. Она с печалью в сердце назвала дочку Рамоной, как в память об отце, так и об их погасшей любви, о чем и пела ей, пока та была маленькой:
Рамона, мне вчера приснился дивный сон,
Рамона, с тобой мы прочь уехали вдвоем.
Мы тихо уходим прочь
От завистников всех вдали,
И влюбленные парочки, дочь,
Завидовать нам бы могли.
Рамона выросла во Вьё-Абитане и жила с матерью. Как и та, обучилась кинезиотерапии и работала в Центре реабилитации в Карукере. Но на этом сходство между матерью и дочерью заканчивается. Лилиана посещала, в зависимости от времени года, лишь праздники Пресвятой Девы да обычные вечерни, вечно перебирала четки и два раза в месяц преклоняла колени на причастии, должным образом исповедовавшись в своих малочисленных грешках. Рамона же была секс-бомбой, пожирательницей мужчин. Она тут же решила заполучить Ивана, пусть преступника, но зато преступно красивого – ростом под два метра, с узкими бедрами и атлетическим телом под этими, прямо скажем, не самыми стильными шмотками.
Для начала она пригласила его выпить по стаканчику, подав на закуску кровяную колбасу и соленые – в самый раз – чипсы. Этого оказалось недостаточно, и тогда она позвала его на ужин, а потом они вместе долго смотрели телевизор. И снова ничего. Около полуночи Иван благочестиво поцеловал ее в лоб и ушел к себе. Но однажды вечером она не выдержала. Накинув фривольный халатик, который откровенно намекал на аппетитное содержимое, она постучалась к Ивану. Тот открыл дверь, и, поскольку как раз переписывался в телефоне с Иваной, встретил ее довольно неучтиво:
– Ну, чего тебе опять?
– Там грабитель! – выдохнула Рамона. – Клянусь, ко мне проник какой-то злодей!
Иван вздохнул, но тем не менее вооружился ручкой от швабры и пересек лестничную клетку. Войдя в квартиру соседки, он сразу понял, что в маленькой студии царят покой и порядок, а грабителю прятаться негде. Он пожал плечами.
– Вот видишь, тебе показалось. Здесь никого нет.
Рамона же буквально набросилась на него и со всей страстью поцеловала взасос. Ничуть не удивившись, он отстранился и усадил ее на кушетку.
– Я все объясню, – мягко начал он.
– Что именно?
– Я люблю одну девушку и не могу ей изменять, – серьезно сказал Иван. – Понимаешь, она будто часть меня, и мы все время вместе.
Рамона глядела на него во все глаза, явно ошарашенная.
– Что это за бред?
Она и правда не понимала. Она же не просила у него ни денег, ни обещаний. Только немного удовольствия. Он был не первый, кто любил другую, но не мог устоять перед соблазном.
Иван же предпочел удержаться от опрометчивого шага и удалился в свою квартиру, чтобы не поддаться чарам Рамоны. На следующий день после полудня у завода «Карифуд» остановилась полицейская машина, оттуда вышли двое вооруженных полицейских. Войдя в цех, они направились в ту его часть, где Иван методично заполнял картонные коробки маленькими баночками.
– Это ты Иван Немеле? – спросили они. – Рамона Эскудье обвиняет тебе в изнасиловании.
– Но я ничего не сделал… – залепетал ошеломленный Иван. – Я ее и пальцем не тронул!
Вот уже все работники предприятия стянулись к месту действия, образовав у ворот небольшую толпу. Не слушая Ивана, полицейские потащили его наружу и грубо запихнули в машину. По приезде в участок Пуэнт-а-Питра офицер зачитал ему пункты обвинения, а затем его бросили в клетку с толстенными железными прутьями. Он решил, что надо успокоиться и рассуждать здраво. Нужно как можно быстрее связаться с мсье Винёем. Но тот не был готов прийти на помощь – его не радовали повторяющиеся «шалости» клиента. Около шести часов вечера с Иваном пришел пообщаться какой-то толстяк, разодетый в пух и прах, с фотоаппаратом, удобно устроившимся на его брюхе.
– Снова ты, Иван Немеле. Теперь, значит, в насильники подался.
– Да я ее не трогал! – попытался возразить юноша.
Толстяк пожал плечами и, не спрашивая у Ивана разрешения, направил на него объектив.
Будем кратки. В одно и то же время произошло два взаимоисключающих события. Сначала портрет Ивана снова украсил первую полосу местной газеты «Тропикана», предваряя статью, в которой его представляли чуть ли не как врага общества номер один. А потом Рамона, к которой вернулся здравый смысл, забрала свое заявление. Ивана отпустили. Однако после такого грандиозного скандала его не захотели брать обратно в «Карифуд».
– Что это за мир такой, а? – вопрошал он себя в полном отчаянии. – Друзья бросают тебя без объяснений. Девушки ложно обвиняют. Журналисты пишут невесть какие небылицы. А люди готовы сделать из тебя котлету. Дайте мне пару тонн взрывчатки – и я разнесу этот мир к чертям.
Но на самом деле он не представлял, что теперь делать.
Роскошные виды, открывавшиеся направо и налево по ходу автобуса, ничуть не облегчали его состояние. Честно говоря, он попросту не замечал их. Не приучен он был обращать внимание на красоты природы: море, небо, деревья – все это было для него столь же знакомо, сколь и безразлично. Как собственное тело.
В Ослиной Спине жизнь тоже была не сахар. Ивана готовилась к выпускным экзаменам и вечно где-то пропадала. Когда закончились занятия в школе, она стала заниматься в компании других выпускников, и они часто засиживались до двух-трех часов ночи. После чего, измученная и уставшая донельзя, она могла лишь обнять брата, который ждал ее в теплой постели. Майва, когда-то неутомимая, теперь почти не вставала, о прогулках и говорить нечего; все время, в том числе и моменты просветления, она проводила в постели. Она вела с кем-то невнятные беседы с полными слез глазами и то и дело обращалась к изображению «Святого сердца Христова» у своего изголовья.
– Иисус Христос наш, сын Девы Марии, восседает одесную Отца Своего. Сердце его истекает кровью за все грехи, что мы совершаем. Именно оно вмещает в себя все страдания его. Но этому греху имя еще не дадено. Негоже, когда отец говорит о дщери своей, что поскольку он создатель ее, то имеет и все права на нее. Негоже, чтобы и брат помышлял о таком.
Симона тоже страдала – молчание Лансана кромсало ей сердце. Вот уже второй год она ждала весточки от него, но все понапрасну. В ее воображении он давал концерты, купался в аплодисментах и пожимал руки поклонникам – все это ее жутко злило. Мало-помалу она возненавидела всех мужчин, и это очень огорчало Мишалу.
– Послушай меня, не стоит мерить всех мужчин одной меркой. Взять меня – я в жизни не сделал тебе ничего плохого. Стоило тебе сказать «да», и я воспитывал бы твоих двойняшек, как родных детей.
Тут господин мэр сподобился сделать доброе дело. Он нанял Ивана в числе прочих чернорабочим на строительство Медиатеки. Медиатека в Ослиной Спине, спросите вы? Представьте себе! Все городки соревнуются за право иметь что-то особенное, и если не выходит – значит, такова судьба. Итак, Иван вступил в бригаду рабочих, которые кололи булыжники, строгали доски и смешивали цемент – чем он никогда раньше не занимался. Он поднимался чуть свет, обливался во дворе холодной водой и приходил выпить чашку кофе, который ему быстро варила мать, тоже вставшая спозаранку. Казалось, матери и сыну нечего друг другу сказать. На самом же деле они и молча обменивались нежными словами, напитанными искренней любовью и теплотой. Эту драгоценную приправу они вкладывали в самые обыденные фразы.
– Хочешь хлеба?
– Нет, лучше печенье.
Новая работа изнуряла Ивана. При этом он почти радовался, что доводит себя до такого состояния – кожа да кости. Лучше уж так, чем постоянный ужас, когда остаешься наедине со своими мыслями о несовершенстве мира.
И вдруг все преобразилось. В июне произошло первое необычайное событие: Ивана получила диплом об окончании школы с отличием. Сказать по правде, это никого вокруг не удивило. Ее письменные работы всегда были в числе лучших. Но, увидев ее имя в официальном списке студентов лицея Дурно, Иван был поражен:
– Ну теперь она и знаться со мной не пожелает! – приговаривал он со счастливым смехом. – Ведь я всего лишь гора мышц.
У Майвы хватило сил опуститься на колени у изножья кровати и принудить к тому же Ивану, чтобы вместе прочитать по четкам с десяток благодарственных молитв. Господи, благодарим тебя. Симона же пошла дальше. Она умудрилась отложить немного денег – ведь в силу возраста она уже не работала на сборе тростника, зато стала присматривать за детьми одной семейной пары мулатов, живущих в Дурно. Получала она теперь больше и могла позволить себе купить крабовый паштет и даже «мраморный» торт на заказ. Маленькую столовую она украсила цветами и пригласила всю окрестную молодежь на вечеринку. Стали крутить местные хиты стиля зук[38 - Стиль танцевальной ритмической музыки, сложившийся в первой половине 1980-х годов на Карибских островах.] и танцевали до самого утра. Никого не шокировал тот факт, что Иван с Иваной танцевали только друг с другом. Их с детства помнили неразлучниками. Был один случай, известный всем, – близнецам тогда было лет по десять, когда в Морн д’О приехала знаменитая группа барабанщиков и дала концерт на главной площади. Был среди них и Люка Картон, слава которого достигла грандиозного масштаба, так что все называли его просто «мэтр». Во время перерыва Иван дерзко подошел к ударным и засадил такое забористое соло, что его сестра кинулась в пляс, задирая свои юбочки выше колен к пущему удовольствию восторженных зрителей.
– Кто это научил тебя играть на ка[39 - Традиционный гваделупский ударный инструмент.]? – спросил пораженный Картон.
– А никто, – бросил Иван с залихватским видом.
Симона поспешила ему на помощь:
– Это у него в крови. Его отец – знаменитый музыкант в Мали.
– Кто, Салиф Кейта? – спросил Картон, потому что знал несколько малийских коллег.
Два года тому назад он ездил по приглашению на фестиваль в Мали и слышал, что Кейта отправился в очередной тур на Карибы.
А второе грандиозное событие заключалось в том, что Симона наконец-то получила долгожданный ответ от Лансана; письмо пришло из Канады, из Монреаля. В нем Лансана рассказывал о трагических событиях, которые перевернули всю его жизнь, и объяснял свое долгое молчание. После смерти полковника Каддафи его вооруженные до зубов банды наводнили Мали и продвинулись до самой столицы, Бамако. А в своей штаб-квартире в Кидале, которую они устроили в мечети Эль-Акбар, пришельцы заявили о своем намерении изменить образ жизни страны и восстановить «истинную религию». Кончилось время, утверждали они, когда люди поклонялись идолам и хранили древние рукописи, собранные в течение веков, как святыню. И, самое главное, кончилось время, когда дозволялось петь, танцевать и исполнять музыку. Ибо Господу приятна тишина, и это Закон.
И вот однажды в студию звукозаписи, в которую Лансана вложил большие деньги, ворвались наемники и разгромили все подчистую, а потом набросились на забившегося в угол бедного Лансана и ушли, только посчитав, что прикончили его. Однако к нему пришли соседи и отвезли в больницу, где ему пришлось провести полгода, а тем временем на юге и севере страны происходили самые чудовищные события. И как только он поправился, то, опасаясь худшего, решил эмигрировать в Канаду, где у него как музыканта была прекрасная репутация. Встретили его с распростертыми объятиями. Но он больше не хочет оставаться в Канаде, а собирается вернуться в Мали, чтобы вступить в ряды Сопротивления. Сейчас бегство казалось ему малодушным поступком. Следует набраться мужества и попытаться сокрушить тех, кто причинил столько зла. Он никогда не переставал думать о своих детях, но, конечно, никак не мог позвать их к себе в Мали, пока все эти неприятности не закончатся.
– Я не знаю, сколько времени это займет, – писал он. – Может быть, полгода, а может, десять лет. Но одно я скажу точно: я пришлю им билеты на самолет.
К письму Лансана приложил фотографию, взглянув на которую Симона расплакалась. Облик ее любовника изменился до неузнаваемости: тощий, словно иссохшая ветка, завернутая в широченные одежды, с седыми, поредевшими волосами, с изборожденными морщинами лицом… Он стоял, опираясь своим крупным, но немощным телом на две английские трости. Время его не пощадило.
А Иван и Ивана лишь равнодушно взглянули на снимок. Они грезили об отце в далеком детстве, ведь в детстве семья представляется нам магическим кругом, находясь в центре которого мы защищены от всех напастей. А сейчас, положа руку на сердце, у них не было ни малейшего желания расставаться с матерью, которую они считали жертвой жестокой судьбы. И еще меньше им хотелось отправляться в Мали – далекую африканскую страну, с которой их не роднила ни религия, ни общий язык. Им приходилось слышать, что в Мали, как и в других странах Африки, люди говорят не на одном языке, как, скажем, во Франции или Англии, но на десятке разных, да еще существует около сотни наречий и диалектов. То есть сосед не понимает соседа. Что они будут делать в этом бардаке? И вообще Ивана считала, что достигла возраста, когда должна попытаться облегчить жизнь своей матери. Она по-прежнему колебалась между двумя профессиями: медсестры, чтобы помогать немощным беднякам, или служащей полиции, чтобы защищать их. В результате она решила обратиться в Центр профориентации в Дурно. В отличие от школы в Ослиной Спине, лицею Дурно повезло, и он не был полностью разрушен ураганом «Хьюго». Что было необходимо отстроить заново, так это новейшие корпуса, которые сейчас представляли собой разномастный ансамбль деревянных строений вокруг покрытого битумом двора. Там и сям грустили одинокие деревья – гондурасские кешью да несколько эбеновых. Сотрудница, занимающаяся выпускниками, молодая француженка с иссушенной слишком сильным загаром кожей, сочувственно глядела на Ивану.
– Значит, вы никогда не покидали Гваделупу и получили образование только в Ослиной Спине!
Несколько задетая ее тоном, Ивана стала объяснять, что ей удалось немало попутешествовать. Например, она много раз бывала на Мартинике, дважды в Гвиане и даже один раз – на Гаити.
– Но почему вы зациклились именно на этих двух профессиях – полицейский или медсестра? – продолжала спрашивать женщина. – У вас диплом с отличием, и вы могли бы продолжить обучение в престижном университете.
Ивана с живостью замотала головой. Нет, ее не интересуют всякие такие профессии, «престижные». Она хочет служить людям, именно служить таким же обездоленным, как она сама.
– Тогда мое мнение – лучше вам пойти в полицию, это позволит вам лучше познать окружающий мир. Во Франции есть прекрасные школы полицейских.
Ивана встревожилась; у нее и в мыслях не было ехать во Францию на свой страх и риск. Только если ее будет сопровождать родной брат.
– Брат? – удивленно переспросила сотрудница.
– Да, мой брат-близнец.
Женщина сделала успокаивающий жест:
– Он тоже может обучиться какому-то ремеслу.
– Да, но какому?
– Это зависит от спроса. Вам нужно обратиться в центр занятости.
Однако человек предполагает, а Бог располагает. Собеседование было назначено, но не состоялось, потому что через несколько дней после этого разговора умерла старая Майва. В последнее время она все чаще просила Симону выносить ее кресло во двор, где она грелась в тепле и в братских объятиях «Доброго генерала Солнце»[40 - Роман Жака-Стефена Алексиса, гаитянского писателя-прозаика и политика-коммуниста (1922–1961).].
Как-то в полдень, когда Симона вернулась домой в обеденный перерыв, она увидела мать, распростертую на земле. Возможно, старушка решила встать и пойти без посторонней помощи… Бедняжка споткнулась о камень и теперь лежала головой в луже крови. Пока Симона позвала на помощь соседей, пока сбегала за доктором Бердогалем, единственным, кто не интересовался сразу платой за услуги, Майва и померла, успев, однако, плача шепнуть на ухо дочери: «Хорошенько следи за Иваном и Иваной. Сегодня ночью я снова видела во сне их обоих в кровавом мареве».