Сказки для друзей

А через пару дней Третью, которая теперь стала Второй, достали вместе с Первой, которая раньше была Второй, и поставили на стол. Было темно, ну, по сравнению с днём было темно. Под дном она чувствовала гладкую поверхность блюдца, тяжёлая серебряная ложка лежала на нём, задевая холодной витой ножкой гладкий чашкин бок. Горела лампа и внутри чашки ходила размытая тень. А потом в неё ударила горячая струя свежезаваренного чая. Ей показалось, что она плавится, накаляется, становится светящейся и прозрачной. Горячая жидкость обожгла внутри, качнулась по стенкам, и отступила на дно, и начала медленно наполнять Вторую. А потом жёсткие холодные пальцы Смерти взяли чашку за ручку и поднесли к его рту. Мир, оказывается, мой дорогой, был полон ощущений – чай горяч, но когда чашку наклоняют и отпивают его, нагретая им поверхность очень приятно снова охлаждается воздухом, попавшая случайно чаинка болтается внутри, колко тыкаясь в стенки, а когда донышко ставят на блюдце, вся чашка вздрагивает. Когда чай был допит и налит снова, она уже не сильно испугалась этого горячего ощущения, она почувствовала его неспешно, во всей полноте, и осталась вполне довольна. Но совсем вечером, после очень страшного обряда мытья посуды, когда каждую секунду ей казалось, что её сломают, их снова поставили в шкаф на полку, и Вторая поняла удивительную вещь – на самом деле Первой и Второй нет. Их нет, мой дорогой, есть две первых! Потому что Смерть поставил Вторую в шкаф последней, после всех, с краю, ближе всего к дверце, а значит завтра он будет пить чай из неё.

Так теперь и было – она оставалась Первой чашкой до нового чаепития с гостем, пока Смерть не поставил её дальше от дверцы, и она снова стала Второй. А ещё она узнала почему раньше не могла понять этого – все обращались к ней в зависимости от места, на которое её поставил хозяин, ближе к краю – Первая, дальше – Вторая, так поступали и другая чашка, и чайник, и сахарница, и стаканы, ну а винные бокалы ни к кому никак не обращались, как я уже говорила. Чтобы не путаться, я стану называть её просто Чашка, с большой буквы "ч", а другую я буду называть – Другая чашка.

Смерть их или не различал, или не считал нужным в этом разбираться. Гости, конечно же, пили из той чашки, какую хозяин им протягивал. Хотя...

Гости у Смерти были разные. Вообще тех, кто пьёт из тебя чай, очень просто отличить друг от друга. И некоторые пьющие, на самом деле, не очень приятны чашкам. Смерть был точным в движениях, он никогда не клал в чай сахар, и пил чай долго, рассматривая жидкость, поворачивая чашку, покачивая чаинки, оказавшиеся внутри. Иногда она попадала в толстые мягкие пальцы человека, который долго размешивал сахар, неприятно задевая ложкой стенки и громко звеня, потом он быстро жадно пил чай и наливал ещё, и стукал ею о блюдце. Чашка очень от него уставала. Однажды из неё пил неуверенный человек с маленькой влажной рукой, он не стал класть сахар, пил мелкими смущенными глотками, кажется без всякого удовольствия, судорожно держал её за ручку, и, ставя чашку на блюдце, осторожно елозил по нему, находя выемку для донышка. Чашке нравилось, когда из неё пила женщина. Чаепития с этой женщиной всегда отличались от обычных. Во-первых, она выбирала чашку из двух стоящих на столе. То есть – из двух она всегда выбирала Чашку, она отличала её от Другой чашки, понимаешь? И она не наливала чай сразу, сначала женщина всегда рассматривала чашку, поглаживала хризантему, проводила кончиком пальца по краю, смотрела на просвет рисунок, поднося к лампе. И наливала чай сама, медленно, это было очень приятно, ещё и потому , что она добавляла молоко. И пила медленно, и держала не за ручку, а всеми пальцами. Иногда она вообще не пила, а просто сидела, уперев локти в стол, и держала ее на весу, но это было совсем на страшно, и смотрела поверх чашки на Смерть, и вдыхала запах чая. Чашке очень нравилось, как женщина касалась её пальцами и губами. Она как-то особенно касалась ее губами, словно целуя.

Чашка не знала, с кем поговорить об этом. Она попробовала рассказать это стакану, когда её поставили близко к нему, но он бодро прозвенел, что чайная посуда вообще ничего не понимает в этом вопросе, только стаканы могут оценить губы людей по достоинству. Губы различаются по тому, насколько они пачкают стакан, а рты вообще – по скорости выпивания жидкости, а люди – по степени жажды. Чем выше жажда, тем приятнее. Чашка, мой дорогой, так и не поняла, что такое жажда, и не стала продолжать разговор.

Чашке нравилась её жизнь, она правда заметила, что Другая чашка очень стремится всегда быть Первой. Её это не обижало, потому что она помнила тот страшный звук смерти фарфора, и здраво рассудила, что чем реже из неё пьют, тем меньше риск разбиться.

В общем, жизнь Чашки так и проходила, то в чаепитиях на столе, то в темноте кухонного шкафа, размеренная жизнь красивой чайной посуды.

Но однажды вечером Смерть налил чай и подал Чашку своему гостю не за столом. Он сидел в кресле. И поставил блюдце на широкий подлокотник, а саму Чашку взял одной рукой за ручку, а другой ладонью обхватил ее за дно. От его руки веяло силой, она была тёплая и сухая, из этих объятий не хотелось исчезать. Ей казалось, что она ощущает этого человека всей своей поверхностью, и дном, и боками, и серебряным ободком, и чёрно-серой хризантемой. Чашка дрожала, и хотела бы даже изменить форму, чтобы плотнее прилегать к этой сильной руке. Он держал её, чуть покачивая, а потом поднёс к губам и глотнул. Словно он глотнул её душу вместе с чаем, выпил её душу. Она так хотела, чтобы чай никогда не заканчивался внутри неё, чтобы это длилось вечно, чтобы он держал её, и прикасался сильными горячими губами, и пил чай, вечно, вечно. Но все заканчивается. И руки отняли от чашки, Смерть унес её на кухню. Чашку вымыли и поставили в темноту шкафа. Она боялась холодной воды, но напрасно – эти прикосновения, это чувство, эти руки и губы не смылись с неё. Она стояла в темноте и чувствовала себя так, словно её до сих пор держат эти руки и целуют эти губы. И она готова была встать к самой стене, и никогда больше не быть извлечённой из шкафа, если только этот человек, именно этот, не придет снова пить чай! Только он! Чашка не представляла, как она сможет чувствовать на себе чужие руки, не его.

Она поняла, что такое Жажда.

Глава 4

Туфли для…

Сказка для Анны

Это был скромный шкаф. То есть – зеркало было у него внутри. А так он был обычный вместительный шкаф. Сбоку – отделение с полками для всяких вещей, и большое отделение для всяких платьев. Вот в нём и была полка для обуви, в самом низу. Под полкой стояла просто обувь, обычная, на каждый день. А на самой полке стояла обувь подороже. Обитатели разных уровней, конечно же, друг с другом не общались. Откровенно говоря, верхняя полка нижних – пре-зи-ра-ла. Ну, а как иначе лаковые ботинки «оксфорд» или замшевые чёрные лодочки могли относится к резиновым сапожкам в цветочек и кроссовкам?

Хозяйка обуви одевалась перед шкафом, глядясь в зеркало на внутренней стороне дверцы, и обувь уже догадывалась, кого именно она достанет из шкафа. К какому-нибудь из костюмов она наденет ботинки, к платью с открытой спиной – замшевые лодочки, и тогда снимет с вешалки норковый палантин, или чёрную испанскую шаль, если она надевает джинсы и свитер – скорее всего достанет кроссовки или шнурованные высокие ботинки снизу. Иногда на несколько дней резиновые сапоги перекочевывают в прихожую, и возвращаются блестящие, влажные и пахнущие водой. Когда в шкафу появлялась новая одежда, какая-нибудь юбка или блузка, хозяйка долго перемеривала с нею всё остальное, привставая на цыпочки и вертясь, и надевая разную обувь, вынимая её всю, оставляя на полу на какое-то время разбросанной. Вот уж тут, конечно, они все могли рассмотреть друг друга подробно. Обувь снизу продолжала стоять в шкафу, и дорогая обувь с полки полагала, что в такие моменты, конечно же, все эти сапоги, кроссовки, кеды и жуткие угги им завидуют.

Когда шкаф закрывали, в прохладной темноте туфли начинали от нечего делать болтать между собой. Опыт у них, конечно же, был разный. Например, чёрные лодочки много знали о чулках, и вообще о ногах. Их чаще всего надевали на праздники или в театр. А вот все четыре пары ботинок отлично ориентировались в том, как именно движения ступней демонстрируют настроение человека, радость, страх, или нетерпение – их чаще всего носили на работу. Всякие летние босоножки и балетки знали о солнце и море, пляжные шлёпанцы (две пары) часто обсуждали между собой преимущества гальки перед песком. Да-да, мой дорогой, это тебе нравится песок, а обувь, даже пляжная, его не любит, он везде забивается. Особняком стояли три пары сапог, они очень важничали, особенно зимние, с мехом внутри, и только иногда комментировали чьё-нибудь высказывание поскрипыванием кожи и пыхтением, кстати, в лето и море они не верили в принципе, и даже полагали про себя, что вся эта дырявая насквозь обувь просто сильно изношена, и её забыли выбросить. Они, конечно, еще смогли бы снизойти до разговора с ботиночками на каблуке, теми, бордовыми, с бантом сбоку, всё же они хоть как-то походили на настоящую солидную обувь, но ботиночки сами стремились присоединиться в разговорах к лодочкам, ощущая в них некоторое кокетливое родство, а напрашиваться на разговор сапоги не собирались. Впрочем, если честно, мой дорогой, они были такие гордые, что все эти три пары, представь себе, ни разу не заговорили даже между собой!

Еще у хозяйки были тапочки, без задника, на танкетке, отделанные розочками, но они никогда не стояли в шкафу. Обувь видела тапочки только когда шкаф открывался, ну или тапочки валялись рядом, когда хозяйка меряла новые платья с туфлями. Но тапочки никогда не попадали внутрь шкафа, и поговорить с ними не удавалось. В шкафу даже была легенда, что там, далеко в квартире, куда уходит хозяйка, есть отдельный шкаф, в котором живут эти тапочки. Не знаю, ничего не могу про это сказать.

В общем, у обуви была вполне стабильная жизнь. До определенного момента, когда это всё и произошло, о чем я тебе сейчас собираюсь рассказать.

Однажды хозяйка принесла два платья и обувную коробку, которую поставила на кресло. Она распахнула шкаф, потом села в кресло, поставила коробку себе на колени и вынула оттуда туфли. Новые совсем чужие туфли. И надела их. А потом померяла сначала длинное шоколадное платье, которое сняла и повесила в шкаф очень быстро, а затем – золотистое, в розах, с широкой струящейся юбкой чуть ниже колен, вот в нём она вертелась долго. Лодочки ждали, что сейчас-то и их примерят с этими платьями, но этого не произошло. Тогда они стали ждать, когда новые туфли снимут и поставят рядом с ними, и тогда они смогут спросить, откуда их принесли, для чего они, сколько стоят, и заодно объяснить всю иерархию обуви в шкафу, но тут и произошло это самое, странное. Хозяйка сняла туфли и убрала каждый в чёрный бархатный мешочек, плотно затянула шнурок на горловине, и акуратно положила их на полку.

И теперь несколько раз в неделю, она забирала эти чёрные мешочки с туфлями, надевала платье, золотистое, или синее, или светло-серое, какую-нибудь обувь, например – серые лаковые ботинки-окфорды, и уходила. А возвращаясь, вешала платье в шкаф, и клала на полку спрятанные в бархатные мешочки, никому не видимые туфли, лишая всех остальных малейшей возможности с ними поговорить и их рассмотреть! Это было возмутительно, и это было интригующе, в общем – это было совершенно невыносимо! К тому же другая обувь ничего толком не могла рассказать, кроме того, что они ехали в такси, потом недолго шли, а потом их сняли и оставили под стулом, и надели эти туфли, а черные мешочки из-под туфель нахально запихали к ним внутрь. И всё. Ну а потом в обратном порядке то же самое, и вот они стоят в шкафу и ничего толком не могут рассказать! Ботиночки с бантом, желая наконец-то получить расположение лодочек, напряглись и вспомнили, что вроде бы эти таинственные туфли были с закрытым носком, светло-золотистого цвета, с высоким каблуком, обтянутым чёрным лаком (« чёрным лаком? Фу, какая гадость!» сказали при этом замшевые лодочки), и двумя лаковыми же ремешками через щиколотку, застегивающимися на маленькие золотые пряжки. Но им это, впрочем, не помогло, поскольку лодочки усмотрели в памятливости ботиночек на каблуке не услугу, а скрытое восхищение новыми туфлями. Так бы оно всё и длилось, и даже не стоило бы начинать этот рассказ, мой дорогой, но однажды снова кое-что произошло.

То есть, сначала это был обычный вечер, хозяйка опять уехала со своими таинственными туфлями, надев серые сапоги, а все остальные скучали в шкафу, обсуждая, по какой поверхности лучше ходить. Для обуви это вообще важно, вот лодочки, например, не любили ходить по тротуарной плитке и булыжнику, серые лаковые ботинки изо всех сил доказывали, что им тяжело ходить даже по асфальту, потому что он шершавый и портит подметку. Внизу кроссовки тихо язвили, что вся эта обувь сверху ужасная неженка, потому что лично им все равно где идти, они выдержат все, резиновые сапоги им поддакивали, но обувь сверху их реплики старательно игнорировала. Что могли понимать эти плебеи! Дорогая обувь и должна быть разборчивой к поверхностям!

И вот шкаф распахнулся, и таинственные упакованные в бархат туфли были возвращены на полку, но – о, чудо! – один мешочек развязался и золотистый носок правой туфли выглянул наружу. Это, несомненно, было везением. Вот сейчас-то с ними и возможно будет поговорить!

Ввязаться в разговор, конечно, поспешили черные бархатные лодочки, вообще их авторитет с появлением новых туфель упал, и им было просто необходимо что-то сделать, чтобы его восстановить!

– Итак, – важно сказали лодочки, – и где же вы все время бываете? – но ответа не последовало.

– Это, вообще-то, не вежливо, - вступили в разговор ботиночки на каблуке и с бантом, чтобы поддержать лодочки в этой неприятной паузе, - Если вас спрашивают, надо отвечать.

Замшевые ботинки, которые не любили замшевые лодочки из-за того, что они тоже были замшевые, язвительно заметили:

– Не думаю, что туфли из питона станут с вами разговаривать.

– Из чего? Из питона?! – воскликнули лодочки.

– Из питона, – ответили замшевые ботинки (о, наконец-то им удастся проучить этих замшевых задавак!) – Когда мы еще были в магазине, на полке рядом стояли ботинки из питона, вот точно такие же, – и добавили со значением, – Страшно дорогие!

– А у вас замша сбоку потерта. – произнесли оскорбленные лодочки.

– А вам набойки меняли уже три раза, потому что вы – старые туфли! – ответили, не задумываясь ботинки, и было видно, что этот аргумент они держали в памяти про запас уже давно.

– О, не ссорьтесь, – добродушно сказали лаковые оксфорды, – Конечно, они может и дорогие, но все же лаком у них обтянуты только каблуки, так что, мы думаем, что…

Но договорить не успели, потому что замшевые ботинки крикнули:

– А вы вообще помолчите! У вас царапина на левом носу!

– Тихо, тихо, – негромко произнесли кружевные балетки, – Ведите себя прилично. Вот, например, – и они обратились к правому носку таинственных туфель, – Может быть вы нам расскажете из чего вы сделаны, правда ли, что из питона?

Если бы им сейчас ответили эти туфли, то место балеток в иерархии обуви стало бы гораздо выше.

– И главное, куда она вас все время надевает? – торопливо перехватили инициативу опомнившиеся лодочки. Но им опять ничего не ответили.

– Да они просто невоспитанны! – воскликнули красные босоножки на танкетке, их редко слушали и они поспешили поучаствовать в разговоре.

– Это же надо быть такими гордыми, хуже сапог, – не утерпели и высказались пляжные сандалии.

Но они опять ничего не услышали в ответ. И тут кое-что произошло в третий раз – сапоги заговорили. Ты представляешь себе, мой дорогой?! Сапоги важно и медленно произнесли:

– Наверное, хозяйка ошиблась, и перепутала полки. Наверное, место этих туфель внизу, там, внизу. Наверное, им стыдно с нами говорить.

И вся остальная обувь на полке облегченно засмеялась.

Но туфли из мешочка и на это ничего не ответили, даже этот правый чешуйчатый торчащий носок, который имел возможность что-то сказать – всё равно промолчал.

Понимаешь, мой дорогой, они и не собирались ничего рассказывать. Их совершенно не интересовали ноги соседей, чужие ботинки из других шкафов, стоимость чулок, брюки стоящих рядом с хозяйкой мужчин, кто кому наступил на ногу, да и о поверхностях они ничего не могли сказать, они всегда скользили по одинаковым поверхностям – по паркету, мнение о них соседей по шкафу их тоже не волновало, и сами соседи им были малоинтересны. У этих туфель, тщательно и драгоценно спрятанных в чёрный бархат, была одна цель, и один интерес, и, кроме этого, их ничего не задевало. Это были счастливые туфли, мой драгоценный. Счастливые туфли с адекватной самооценкой, чувством собственного достоинства, хорошим вкусом, и высоким интеллектуальным уровнем.

Туфли для танго.

Глава 5

Цветок, который не хотел лгать

Сказка для Павла

В оранжереях всегда тяжеловато дышать, мой дорогой. Там влажный жаркий воздух, но там много цветов, они красивые, чудесно цветут и пахнут. Ну, чаще всего пахнут и цветут.

Разные общественные оранжереи создаются для того, чтобы собрать в них красивые и редкие цветы по какому-нибудь принципу, например, цветы из Южной Америки, или наоборот -- разные фиалки или орхидеи. Если оранжерею создает какой-нибудь человек, тем более, если это женщина, то в галерее могут быть любые цветы, собранные без всякого принципа. Ну, если спросить у этой женщины, то она, конечно, фыркнет, и скажет, что у нее один принцип – всё это её любимые цветы, или цветы, модные в этом сезоне, или, например, цветы белые (синие, красные или розовые), потому что это её любимый цвет. И я считаю, что она совершенно права!

Всё, о чем я хочу тебе рассказать, мой дорогой, произошло как раз в такой цветочной галерее, принадлежащей одной женщине, если честно – Волшебнице, но никому не говори об этом, хорошо? Я не должна это знать, и тем более рассказывать тебе, ведь я подглядывала.

Так вот, я продолжу, раз я всё равно уже подглядела. В этой оранжерее у Волшебницы росли самые разные цветы, ты никогда не смог бы понять принцип её оранжереи. Хотя возможно, именно это -– они все были разные. К тому же Волшебница наделяла их даром речи. Полагаю, что она их потом подслушивала, так же, как и я.

И вот они все были собраны в оранжерее, и мило болтали между собой, иногда Волшебница приходила посмотреть на них и послушать, усмехалась, трогала лепестки. Но чаще приходила её Кошка. С Кошки-то всё и началось. Кошка приходила в оранжерею развлекаться. Она, например, любила подходить к Розе и долго на нее смотреть. Роза пугалась, нервничала, начинала запинаться и краснеть. Роза боялась, что Кошка станет точить о ее кору свои когти. Или вот -- степенно проходя по дорожке неожиданно прыгнуть в сторону (и все цветы немедленно затрепетали), а потом сделать вид, что просто погналась за листком или солнечным зайчиком. А в этот раз Кошка стала разрывать горшок с Георгином, впрочем, если честно, то весьма лениво. Но Георгин тем не менее завопил очень громко:

– Уберите от меня эту чертову Кошку! – он вообще был грубоват, – Она меня разроет, и я умру!

– Ну какие глупости, – проговорила Роза, – Такой большой горшок предполагает, наверное, довольно сильную корневую систему?

Раньше Роза росла около замка, она ничего почти не помнила из прошлой жизни, кроме нескольких умных сложных слов, потому что когда-то ей читали книги вслух.

-– Мои корни обнажатся, цветы завянут, и тогда я умру! – продолжил вопить Георгин, – Уберите Кошку!

Ему возразила Лилия:

– Цветы всегда вянут, но это вовсе не значит, что ты умираешь, потом будет весна и новые цветы.

Гвоздика, которая была цветком довольно ехидным, заметила:

– Для него не будет никакой весны, он умрет сразу и весь. Навсегда!

– Какая глупость, так не бывает. И вообще, луковицам надо отдыхать, – ответила Лилия.

Кошка остановилась, опустила лапку и приготовилась слушать. "Луковицам, это таким вонючим на кухне? Им надо отдыхать? Они там что ли отдыхают?" подумала она.

– У меня нет луковиц! – еще громче завопил Георгин, – У меня корни, корни! И я умру!

– Фуууу, у него даже нет луковицы! – поморщилась Лилия.

– Не ори, не умрешь, ты напугал Кошку, видишь, она уже не роется в твоем горшке, – ласково произнесли фиалки, хором, они всегда говорили хором.

Гвоздика, конечно, не могла пропустить такую реплику и немедленно произнесла:

– Кошка брезгует растениями без луковиц, – и повернулась в сторону Лилии, – Сейчас она попробует тебя, красавица.

– Или тебя, – ответила ей Лилия, – Может быть она примет твои мелкие красные цветочки за кусочки мяса.

Роза не очень любила, когда внимание было обращено не к ней, и поэтому решила вернуться в разговор:

– Вас Кошка выберет вряд ли, вы слишком резко пахнете.

И, конечно, Гвоздика и Лилия немедленно повернули к ней свои цветы и воскликнули одновременно:

– А ты просто без запаха!

– А ты даже не имеешь цвета!

Тогда Кошка засмеялась. То есть она улеглась на дорожке на спинку и затрясла лапками в воздухе. Кошка вообще-то считала растения очень странными существами, они не умели умываться и ходить, все время сидели в своих горшках, и ждали, когда их польют.

Внезапно в разговор вступило лимонное дерево. Оно выросло выше всех, и было надменным по этой причине, и еще по двум -- у него пахли листья, и оно давало плоды.

-- А еще бывают растения, которые не цветут. Они тоже стоят среди нас.

-- То есть как -- не цветут? -- с готовностью поменяла тему Лилия, -- Разве это цветы, если они не цветут?

-- Они делают вид, что цветы, -- продолжило Лимонное Дерево, — Вот вы разговариваете с ними, а они не цветы! Не цветы! Потому что не цветут!

Кошка перестала болтать лапками, перевернулась и села на дорожке. Этот разговор показался ей крайне интересным.

-- Ну и как их узнать? -- спросила Кошка.

-- Да запросто! -- воскликнула Гвоздика, близко к сердцу принявшая утверждение, что ее цветы могут спутать с мясом, -- Если нет цветов, значит не цветок!

-- Какая глупость, -- хором произнесли фиалки, которые очень не любили Лимонное Дерево за то, что оно было очень высоким, -- иногда ты просто не успеваешь расцвести.

-- Конечно, -- язвительно заметила Лилия, -- Некоторым уж и не знаю, что нужно, чтобы они цвели. Уж хозяйка их и так и сяк, некоторых, а они торчат листьями и не цветут!

Лилия не любила фиалки за пушистые листья, и за то, что их поливали бережно, чтобы на листья не попала вода. Фиалки с Лилией связываться не хотели, они помнили, что все скандалы с участием Лилии заканчивались полной ее победой, поэтому продолжали говорить, обращаясь к Лимону:

-- Вот ты сам-то, сначала цветешь, а потом стоишь с одними листьями.

-- Вот именно! -- подхватила Роза, которая тоже не очень любила Лимон, потому что вроде они оба были деревьями (то есть, она кустом, конечно, но все равно, почти деревом!), но у нее не было плодов, и в этом было преимущество Лимона.

-- У меня потом фрукты, -- важно сказал Лимон, -- Я могу себе позволить не всегда цвести, -- помолчал и громко выговорил, чтобы слышали все, -- Я могу никому ничего не доказывать!

-- Мне тоже не надо ничего доказывать. -- с достоинством произнесла Роза. -- Я никогда ничего не доказывала.

И тут в разговор вступила Хризантема:

-- Уж конечно, -- усмехнулась она, -- А какую истерику ты закатила осенью, когда твои цветочки осыпались, а я начала цвести. А ты все лето думала, что я не цветок.

-- Я?! Истерику?! -- заверещала совершенно неприлично Роза, - Да никогда в жизни!

-- А вот кстати, -- спросила нараспев Гвоздика, -- Вот твои цветы где? -- и пристально посмотрела на Хризантему.

-- Я цвету позже всех, вот и все.

-- А чем ты можешь это доказать?! -- продолжала орать Роза, у нее даже цветы растрепались, и она порозовела.

-- Я символ императорского дома Японии, мне не надо ничего доказывать, -- как можно более равнодушно сказала Хризантема.

Кошка с интересом слушала их, переводя взгляд с одного цветка на другой, но тут в оранжерее поднялся такой гомон, и такой запах, что она чихнула и произнесла, громко, чтобы все слышали:

— Значит так! Вот сейчас кто не является цветком, кто не цветет, того я и раскопаю!

Кошке было скучно, и хотелось что-то сделать, лапками, а уже потом уйти, не уходить же просто так, это бы походило на капитуляцию.