Коллектив авторов.

Плавучий мост. Журнал поэзии. №4/2019



скачать книгу бесплатно

«Что получаем в остатке неразделённой любви? – …»
 
   Что получаем в остатке неразделённой любви? —
   Дачный посёлок? – в порядке! – прочно стоит на крови.
   Осени купол воздушный? – красные листья – ковром.
   СССР простодушный мы никогда не вернём.
   Нет – говорю – и не надо! Хватит того, что стою
   Средь подмосковного сада в легкодоступном раю.
 
 
Как над «Поленницей» Фроста Бродский всерьёз рассуждал,
Так над поленницей просто – я бы стоял и стоял.
Думал бы, чувствовал, видел; вспомнил бы всё, что забыл:
Женщин, которых обидел; женщин, которых любил;
С кем оставлял без пригляда запертый на зиму дом;
Нет – говорил – и не надо, как-нибудь переживём.
 
 
Дачный посёлок в порядке; и за домами, вдали,
Тянутся чёрные грядки преданной нами земли.
Наша кривая дорожка стала ничьей у ручья,
Смотрит с поленницы кошка, тоже до лета ничья.
Не существует страны той – с плохоньким инвентарём
Дачу оставим закрытой, кошку с собой заберём.
 
«Я помню, как идёт под пиво конопля…»
 
   Я помню, как идёт под пиво конопля
   И водка под густой нажористый рассольник.
 
 
Да, я лежу в земле, губами шевеля,
Но то, что я скажу, заучит каждый школьник.
 
 
Заканчивался век. Какая ночь была!
И звезды за стеклом коммерческой палатки!
 
 
Где я, как продавец, без связи и ствола,
За смену получал не больше пятихатки.
 
 
Страна ещё с колен вставать не собралась,
Не вспомнила про честь и про былую славу.
 
 
Ты по ночам ко мне, от мужа хоронясь,
Ходила покурить и выпить на халяву.
 
 
Я торговал всю ночь. Гудела голова.
Один клиент, другой – на бежевой девятке…
 
 
Вокруг вовсю спала бессонная Москва,
И ты спала внутри коммерческой палатки.
 
 
Я знать не знал тогда, что это был сексизм,
Когда тебя будил потребностью звериной.
 
 
…К палатке подошёл какой-то организм
И постучал в окно заряженной волыной.
 
 
Да, я лежу в земле, губами шевеля,
Ты навещать меня давно не приходила…
 
 
Я не отдал ему из кассы ни рубля,
А надо бы отдать… отдать бы надо было.
 
«Идут по вип-персонной —…»
 
  Идут по вип-персонной —
  По жизни центровой —
  Сережка с Малой Бронной
  И Витька с Моховой.
  Практически – Европа.
  Цивильная толпа.
  Услуги барбершопа,
  Веган-кафе и спа.
 
 
У всех живущих в Центре —
Особый кругозор:
И BMW, и Bentley —
Заставлен каждый двор.
И прочно – пусть нелепо! —
Роднит одна земля
С агентами Госдепа
Прислужников Кремля.
 
 
Стритрейсер по наклонной
Летит как чумовой —
Сережка с Малой Бронной
Иль Витька с Моховой?
В хоромах эксклюзивных
Который год подряд,
Наевшись седативных,
Их матери не спят.
 
 
Сплошные биеннале.
Хотя не тот задор,
Кураторы в подвале
Ведут привычный спор:
Почти во всякой фразе —
«Контемпорари-арт».
Как лох – так ашкенази,
Как гений – так сефард.
 
 
Но если кто из местных,
То ты за них не сцы!
Сидят в высоких креслах
Их деды и отцы:
Фанаты рок-н-ролла,
Любители травы.
Одни – из комсомола,
Другие – из братвы.
 
 
Но всем с периферии
Девчонкам, что ни есть,
За столики пивные
Возможность есть подсесть —
С улыбкою нескромной
И с целью деловой
К Сережке с Малой Бронной
И к Витьке с Моховой.
 
 
И, влезшие счастливо
В шикарные авто,
Под крафтовое пиво
О тех не вспомнят, кто
За этот кайф бездонный,
За праздничный настрой
В полях за Вислой сонной
Лежат в земле сырой.
 
«Белый день заштрихован до неразличимости черт…»
 
   Белый день заштрихован до неразличимости черт.
   Я свернул у моста, а теперь мне, должно быть, налево…
   Я иду вдоль реки, как дотла разорившийся смерд:
   Без вины виноват, ни избы не осталось, ни хлева.
 
 
Нынче ветрено, Постум, но что они значат – ветра,
С совокупностью их, с направлением, с силою, с розой?
Не пришедших домой тут и там заберут мусора;
Что рождалось стихом, умирает, как правило, прозой.
 
 
Ничего никогда никому не хочу говорить,
Повторяя себе вопреки непреложное: «Скажешь!»
До того перепутана первопричинная нить,
Что её и петлей на кадык просто так не повяжешь.
 
 
С чешуёй покрывает по самое некуда вал,
Никакого житья – всё равно, будь ты фейк или гений.
Я живу у моста.
Я на нём никогда не бывал
И считаю, что это одно из моих достижений.
 
«Снова – слышишь? – в поле звук —…»
 
  Снова – слышишь? – в поле звук —
  Это – ДШК —
  Встаньте, дети, встаньте в круг,
  Чтоб наверняка.
  Встаньте, дети, как один —
  Вместе веселей! —
  Из подвалов, из руин,
  Изо всех щелей.
 
 
Невозможной синевы
Небо из окна.
Где в войну играли вы —
Пятый год война.
Приумножилось разлук
В стороне родной;
Ты мой друг, и я твой друг,
Посиди со мной.
 
 
Что сказать тебе хотел,
Не скажу пока:
Снова – слышишь? – артобстрел,
Снова – ДШК.
Ржавый танк, как старый жук,
Загнан в капонир.
Встаньте, дети, встаньте в круг,
Измените мир.
 
 
Чтоб над каждой головой,
Чистый как кристалл,
Невозможной синевой
Небосвод сиял.
Хватит горестей и бед,
Тех, что – искони!..
Дети встанут, и в ответ
Скажут мне они:
 
 
– Снова – слышишь? – в поле звук —
Залповый режим.
Ты мой друг, и я твой друг,
Мы давно лежим
Там, где тянется в пыли
Лесополоса
И звучат из-под земли
Наши голоса.
 
Провинциальный роман(с)
 
Среди лая жучек и трезоров
Ночью, по дороге на вокзал,
Мастерицу виноватых взоров
Кто-то проституткой обозвал.
 
 
Здесь такое часто происходит —
В подворотнях, пьяные в дрова,
Так гнобят друг друга и изводят
Верные поклонники «Дом-2».
 
 
Но беду не развести руками,
Если ты нечаянно свернул
В переулок, прямо за ларьками,
Где открыт последний ПБОЮЛ.
 
 
Там, тая недюжинную силу,
Собраны, слегка возбуждены,
Ожидают нового терпилу
Местные, «с раёна», пацаны.
 
 
Впрочем, вру: не говорить пристрастно —
Первый твой завет, постмодернист!
Здесь таких, настроенных опасно,
Нет как нет, давно перевелись.
 
 
Но не всем пока ещё по силам
Изменить себя и уберечь:
До сих пор барыжит «крокодилом»
Маленьких держательница плеч.
 
 
Но, глядишь, завяжет понемногу,
На траву и смеси перейдёт.
Молодым – везде у нас дорога,
Старикам – везде у нас почёт.
 
 
Если в рай ни чучелком, ни тушкой —
Будем жить, хватаясь за края:
Ты жива ещё, моя старушка?
Жив и я.
 
«Который год в тюрьме моей темно…»
 
   Который год в тюрьме моей темно
   И море на отшибе колобродит;
 
 
И, может, лучше, что ко мне давно,
Как к Евтушенко, старый друг не ходит.
 
 
А постоянно ходят – оh my God! —
Лишь те, что называются «с приветом»…
 
 
В моей тюрьме темно который год,
Как в келье с отключённым Интернетом.
 
 
И женщина, которая – акме,
Давно со мной не делит страсть и негу.
 
 
Который год темно в моей тюрьме,
Да так, что лень готовиться к побегу.
 
Патриотический роман(с)
 
Почти ничего не осталось от той, что любила меня,
Быть может, лишь самая малость, какая-то, в общем, фигня;
Ничтожная жалкая доля от чувств, что питала она:
Навязчивый вкус алкоголя; рельеф обнажённого дна.
 
 
Мы зря перед Смертью трепещем, напрасно о близких скорбим;
Внизу, среди впадин и трещин, во тьме отступивших глубин,
Доверчиво, просто, по-детски сказала, прощаясь, она:
«Не нужен мне берег турецкий, и Африка мне не нужна».
 
 
Я век коротал в бессознанке, но чуял, как гад, каждый ход.
Прощание пьяной славянки запомнил без знания нот.
На смену большому запою приходит последний запой;
А мы остаёмся с тобою, а мы остаёмся с тобой,
 
 
На самых тяжёлых работах во имя Крутого Бабла;
Я век проходил в идиотах; ты медленно рядышком шла.
Меняя своё на чужое, чужое опять на своё,
Мы вышли вдвоём из запоя… Почти не осталось её.
 
 
Щекой прижимаясь к отчизне, в себе проклиная раба,
Мы жили при социализме, а это такая судьба,
Когда ежедневную лажу гурьбой повсеместно творят…
И делают то, что прикажут, и действуют так, как велят.
 
 
Летят перелётные птицы по небу во множество стран,
Но мы не привыкли стремиться за ними… ты помнишь, как нам
Не часто решать дозволялось, в какие лететь е…я?
Почти ничего не осталось от той, что любила меня.
 
 
Все трещины, впадины, ямки: рельеф обнажённого дна;
Прощание пьяной славянки; родная моя сторона;
Простые, но важные вещи – как воздух, как гемоглобин.
Мы зря перед Смертью трепещем, напрасно о близких скорбим.
 
 
Где рухнула первооснова, там нет никого, ничего:
Мы не полюбили чужого, но отдали часть своего.
Уверенно, гордо, красиво – не знаю, какого рожна:
«Таков нарратив позитива», – сказала, прощаясь, она.
 
 
Быть может, лишь самая малость – и кончится это кино:
Унылый столичный артхаус, типичное, в общем, говно,
Но нам от него не укрыться в осенней дали голубой,
Летят перелётные птицы, а мы остаёмся с тобой.
 
«Заболев, я думал о коте…»
 
  Заболев, я думал о коте:
  С кем он будет, ежели умру?
  О его кошачьей доброте,
  Красоте; и прочую муру
 
 
Думал я и спрашивал: ну вот,
В душной предрассветной тишине
Так же, как ко мне подходит кот, —
Подойдут ли ангелы ко мне?
 
 
И пока расплавленный чугун,
Застывая, сдавливает грудь,
Будь бобтейл он или же мейн-кун,
Без проблем забрал бы кто-нибудь.
 
 
Вьюгой завывает месяц март,
Провожая зимушку-зиму,
В подворотне найденный бастард
Нужен ли окажется кому?
 
 
Если доживу до декабря,
Буду делать выводы зимой:
Те ли повстречались мне друзья?
Те ли были женщины со мной?
 
 
Никого ни в чём не обвиню.
И, когда обрадованный кот
На кровать запрыгнет, – прогоню:
Он не гордый, он ещё придёт.
 
 
Без обид на свете не прожить;
Но, когда настанет мой черёд,
Сможет ли Господь меня простить
Так же, как меня прощает кот?
 
На прощанье
 
Снова море колобродит:
Посреди дождя
То уходит, то приходит,
Плачет, уходя.
 
 
Недоедено хинкали;
Сквозь прибрежный гул
Из динамиков в курзале
ДДТ олд скул.
 
 
Подыграй, прикинься Музой,
Пеной и волной,
Где курортник толстопузый
Плавает с женой.
 
 
Хватит жить всеобщим горем,
Раны бередя;
Подыграй, прикинься морем,
Небом без дождя.
 
 
Так, как будто бы любила —
Сотвори добро,
Пожалей, как Коломбина,
Своего Пьеро.
 
 
Чтоб услышал, на прощанье,
Как когда-то, я:
Шёпот, робкое дыханье,
Трели соловья.
 
«Когда строку диктует чувство…»
 
  Когда строку диктует чувство,
  Стихи выходят не всегда.
  Живу легко и безыскусно:
  Гори, гори, моя звезда.
 
 
Поговорим о том, об этом,
Любой поэт – Полишинель.
И тёмный ждёт – с далёким светом —
Нас всех туннель.
 
 
Твоим делам, твоим работам
Дадут оценку наверху.
А если так – тогда чего там! —
Какого ху?.. —
 
 
Без сожаления, невинно
Бери чужое – просто так:
Льёт дождь. На даче спят два сына,
Допили водку и коньяк.
 
 
Они с утра разлепят веки, —
Во рту как будто сто пустынь.
С похмелья братья все! Во веки
Веков. Аминь.
 
 
Они с утра разгладят лица
И под глазами волдыри;
Но нечем, нечем похмелиться! —
Звезда, гори!
 
 
Себя почувствуют, бывало,
С чугунной сидя головой,
В глуши коленчатого вала,
В коленной чашечке кривой.
 
 
Когда волна галлюцинаций,
Заполнив мозг, спадёт на треть,
Им вновь захочется смеяться,
Кричать и петь.
 
 
Но не напишется нетленка,
Когда полжизни пополам;
И будет низкая оценка
Любым делам.
 
 
Кто бросил пить, всего помимо,
Тот знает рай и видел ад.
На даче спят – непробудимо, —
Как только в раннем детстве спят.
 
«Тот человек, что подобрал котёнка…»
 
   Тот человек, что подобрал котёнка,
   Когда за гаражами падал снег,
   Натурой был возвышенной и тонкой
   И сложный был, по сути, человек.
   Вились снежинки, медленно паря,
   В люминесцентном свете фонаря.
   Из-под ворот – ободранный, субтильный —
   Котенок к человеку подошёл,
   И назван был со временем Матильдой,
   Когда его определили пол.
   Живя с людьми, мяукающий звонко
   Всегда получит миску молока, —
Не знаю, как отсутствие ребёнка,
Но друга заместит наверняка.
Любил людей, но был с причудой зверь:
Сбегал в подъезд, лишь приоткроют дверь.
Тот человек – в большом был да и в малом —
Одновременно: жертва и злодей;
Считал себя, конечно, либералом
И не любил, как следствие, людей.
– Мы как в плену! Бессмысленно геройство!
За нами не пойдёт на брата брат!
Свои тираноборческие свойства
Утратил основной электорат… —
Так думал он, блуждая по кустам,
Когда искал Матильду тут и там.
Но жить рабом, каким-то унтерменшем —
В родной стране! – он будет – оттого,
Что полюбил одну из русских женщин —
Ту, что на днях оставила его.
– Она ушла! Скажите-ка на милость!
Таким вот, как она, благодаря,
Тут со страной любви не получилось!.. —
Так думал он, страдая втихаря
Среди дворов, на каждом повороте
Топчась и подзывая: «Мотя! Мотя!»
Не слишком полагаясь на возможность
Возврата либеральных конъюнктур,
Он материл возвышенность и сложность
Своей наитончайшей из натур.
На старый – весь затоптанный, помятый —
За гаражами выпал новый снег.
– Мы как в плену! Повсюду ебанаты! —
Так думал тот несчастный человек,
Себя пытаясь честно обмануть,
Что, может, всё получится вернуть.
Но был момент, когда ему приснилось,
Что с женщиной возобновилась связь;
И со страной любовь восстановилась;
Вернулось всё… Матильда не нашлась.
 
«На Пешков-стрит (теперь Тверская)…»
 
   На Пешков-стрит (теперь Тверская),
   Где я к москвичкам приставал:
   «А знаешь, ты ничё такая!» —
   Москва, Москва – мой идеал.
   Не надо! – город не угроблен,
   Пока в нём строят и живут,
   И часто: «Да и ты ничо, блин», —
   Ответить могут там и тут.
 
 
Но до сих пор, поднявши ворот,
Где площадь Красная видна,
Пересекаю Китай-город,
Как будто площадь Ногина.
Средь ограждений и решёток —
На стройке жить – как жить в говне!
Но центр выглядит ничё так,
Да и окраины – вполне.
 
 
С чего же стали центровые
Так часто-часто – нету сил! —
Вздыхать о сумрачной России,
Где я страдал, где я любил? —
Зане родные мостовые
Давно сменил на пыльный Крым,
Где обрывается Россия
Над морем чёрным и глухим.
 
 
Они как думают? – за МКАДом
Ни счастья нет, ни воли нет,
И рай вокруг считают адом,
Где им Собянин – Бафомет.
Москва, Москва, с какой печали
Ты на протесты поднялась?
За что пошли? За что стояли? —
За всё, как с гадов, спросят с вас.
 
 
Скажи-ка, дядя, ведь недаром
У каждой станции метро
Москва заделалась базаром,
Когда она – ты помнишь, бро, —
Весь мир Свободой удивляя,
Стояла бедной и нагой?
Она была ничё такая;
Но жить приятнее в другой.
 
Exegi monumentum
 
  Катафалк – в итоге – данность,
  Неминуемое дно;
  «Все умрут, а я останусь!» —
  Только тизер для кино.
 
 
  Можно, с гордостью бесстыжей,
  Заявить не ко двору —
  Как в стихах когда-то Рыжий:
  «Я поэт и не умру».
 
 
  Нет-нет-нет, не поднебесье —
  Равнодушная земля —
  Весь умру или не весь я,
  Примет полностью меня.
 
 
  Ежедневно к той могиле
  По тропе, среди оград,
  Чтобы люди приходили,
  Надо ставить банкомат.
 
 
  Катафалк, и тот – нормальный —
  Подадут, боюсь, не враз:
С маркировкой «Ритуальный» —
В лучшем случае ЛиАЗ.
 
 
Рыжий был излишне грустен,
 

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

сообщить о нарушении