Май Пен Рай. Книга-путеводитель по Таиланду

— А давно такой флаг?

— С тысяча девятьсот семнадцатого года. Двадцать восьмое сентября. Его утвердил король Рама Шестой. До этого у нас был красный флаг с белым слоном. Очень красивый. — Лунг Сом улыбнулся. — Есть легенда. Король ехал по провинции, где было наводнение, и увидел, что флаг со слоном на каком-то доме висит вверх ногами. Слон лежит на спине, лапы вверх. Королю это очень не понравилось — как будто страна перевернулась. И он решил сделать флаг, который невозможно повесить неправильно. Полоски — с какой стороны ни вешай, всё равно правильно.

— Это правда?

— Это легенда. — Он поднял палец. — Но умная. А есть и другая причина, настоящая. В семнадцатом году шла Первая мировая война. Сиам в том же году объявил войну Германии и встал на сторону союзников. А у союзников — у Англии, у Франции, у Америки, у России тогда тоже — флаги были красно-бело-синие. Вот и наш стал такой. Потом наши солдаты даже воевали во Франции, и после войны маршировали в Париже на параде победы. Под этим флагом.

— Подождите, — сказала я. — То есть тайский флаг — родственник российского?

— Двоюродный брат, — важно кивнул лунг Сом. — Поэтому, наверное, я так хорошо понимаю русских.

Двадцать восьмое сентября, добавил он, теперь отмечают как День флага.

А потом я увидела птицу. Красная, золотая, с расправленными крыльями, человеческим торсом, короной и птичьим клювом. Она сидела над воротами министерства, потом — поменьше — над входом в банк, потом на обложке тайского паспорта, который лунг Сом достал из сумки.

— Это Гаруда, Пхра Крут Пха, — сказал лунг Сом. — Герб страны и знак короля. В индийских сказаниях Гаруда, царь птиц, возит бога Вишну, а наших королей издавна считают как бы воплощением Вишну — поэтому и тронное имя Рама, как у героя, который тоже был воплощением Вишну. Где Гаруда — там государство: документы, паспорт, министерства.

— А на банке? Банк же не государство.

— Правильный вопрос, — одобрил он. — Если Гаруда висит на частной компании, значит, она получила от короля особое разрешение. Это очень большая честь, её дают тем, кто долго служил стране. Просто так нарисовать Гаруду на вывеске нельзя. Это как у вас… знак качества? Только в тысячу раз серьёзнее.

Я сфотографировала Гаруду над банком. Лунг Сом посмотрел на экран и сказал, что Гаруду надо снимать с уважением, а не снизу, будто ловишь.

— А теперь, — сказал он, — мы поедем пить холодный кофе, потому что у тебя красное лицо, как у нашего флага.

Илл. 1.4. Флаг, названия страны и Гаруда — всё, что я узнала за первые сутки, пока пряталась от солнца.

Когда город замирает

Холодный кофе — о лиэнг— оказался чёрным, очень сладким, с запахом жжёного сахара. Его наливают в пакет со льдом, завязывают резинкой, втыкают трубочку и дают за петельку, как рыбку из зоомагазина. Я носила его, прижимая к щеке.

К пяти часам на метро — холодном, с ровными очередями у нарисованных на полу стрелок — мы добрались до парка Лумпхини. Лунг Сом сказал, что это лёгкие Бангкока, что парку сто лет, что землю под него дал всё тот же король Рама Шестой — «он нам всё придумал: фамилии, флаг, парк» — и назвал его в честь Лумбини, места в Непале, где родился Будда.

После раскалённых улиц парк был как вдох: огромные деревья, пруды, сотни бегущих людей, а вокруг — небоскрёбы, отражающиеся в воде. На лужайке под громкую музыку занимались аэробикой полсотни женщин за пятьдесят, все в чёрных футболках, все очень серьёзные. Пожилой китаец в тени медленно разводил руками — тайцзи. Пахло травой и жареными сосисками.

Я шагнула к пруду, чтобы снять отражение башен, — и прямо у моих ног из травы вылезла ящерица длиной с меня. Серо-чёрная, с жёлтыми пятнышками и раздвоенным языком. Она посмотрела на меня древним холодным взглядом и неторопливо поползла к воде.

Я издала звук, которого сама от себя не ожидала.

— Это хиа, — невозмутимо сказал лунг Сом. — Варан. Их тут сотни. Если не трогать, не кусаются. Едят рыбу и крыс, плавают, как крокодилы. Несколько лет назад часть даже вывезли, потому что их стало слишком много.

— Хиа, — повторила я, пытаясь навести на варана камеру дрожащими руками.

— Тише! — Лунг Сом оглянулся и засмеялся. — Не кричи это слово громко. Хиа— это ещё и очень плохое ругательство. Если назвать человека «хиа» — это как… ну, очень плохо назвать. Поэтому вежливые люди говорят про варана по-другому: туа нгэн туа тхонг. «Зверь серебра и золота».

— Почему серебра и золота?

— Потому что если варан зашёл в дом — это к деньгам. Или к несчастью. Смотря кто рассказывает. Мы любим, чтобы у приметы было два конца: что бы ни случилось, примета сработала.

Я поймала кадр: варан в воде, отражение небоскрёба и тётушки на аэробике. «Бангкок в одном кадре», — сказал лунг Сом.

Солнце садилось быстро, как всегда в тропиках: полчаса — и небо из белого стало персиковым, потом лиловым. Лунг Сом кивнул на мои часы.

Я посмотрела. Было без одной минуты шесть.

— Сейчас, — сказал лунг Сом. — Стой. Просто стой.

Из громкоговорителей, развешанных на столбах по всему парку, раздался звук. Та самая музыка, которую я слышала утром из-за канала. Первые такты.

И парк остановился.

Как будто кто-то нажал на паузу. Бегун, мчавшийся мне навстречу, затормозил и замер, руки по швам. Велосипедист соскочил с велосипеда. Тётушки на аэробике застыли посреди движения — одна так и осталась с поднятой рукой, потом медленно её опустила. Продавец сосисок отложил щипцы. Даже старый китаец с тайцзи, который и так двигался медленнее всех на свете, остановился совсем.

Сотни людей стояли неподвижно, лицом в разные стороны, в густеющих сумерках, а над ними летела торжественная музыка и голоса хора. Двигались только вараны. И я.

Я поняла это секунды через три — я стояла с камерой, прицеливаясь в замершую тётушку. Лунг Сом, не поворачивая головы, очень тихо сказал:

— Опусти камеру. Постой с нами.

Я опустила. И постояла.

Жара, зажигающиеся окна небоскрёбов, неподвижные люди, цикады, которые продолжали звенеть, потому что им никто не объяснил, — и песня. Я не понимала ни слова, но что-то сжималось у меня в горле: я впервые видела, как целый город одновременно делает одно и то же.

Потом песня кончилась, кто-то первым шагнул — и парк ожил. Бегун рванул дальше. Тётушки продолжили аэробику с того же движения, на котором остановились.

— Это наш гимн, Пхленг Чат Тхай, — сказал лунг Сом. — Его играют каждый день в восемь утра и в шесть вечера: по радио, по телевизору, на вокзалах, в парках, в школах. Утром ты слышала его из школы — там дети поднимают флаг. Вечером — вот так.

— Все обязаны?

— Правило стоять появилось ещё при том же Пибуне. Но никто не бегает с палкой. Кто-то стоит, потому что любит страну. Кто-то — потому что так делал отец. — Он улыбнулся. — А кто-то — потому что рядом стоит лунг Сом и смотрит.

— А слова? О чём там поётся?

— Что Таиланд — земля, которую тайцы собрали своей кровью и плотью, и она принадлежит всем тайцам. Что тайцы любят мир, но не трусы, и никто не отнимет у них свободу. Музыку написали в тридцать втором году, а слова — в тридцать девятом, когда страну переименовали: раньше там пелось «Сиам».

— Мне показалось, это очень красиво, — сказала я. — И немного страшно. Когда все замирают.

— Страшно? — Он удивился. — Нет. Представь большую семью, шестьдесят с лишним миллионов человек. Все разные, все спорят — про политику у нас, поверь, спорят очень громко. Но два раза в день все на минуту останавливаются и молчат одно и то же. Не потому что все согласны. А потому что все — одна семья. Хотя бы на минуту.

— Есть ещё королевский гимн, Сансоен Пхра Барами, — добавил лунг Сом. — Его играют в кинотеатрах перед фильмом. Там тоже все встают. Не сиди, когда все встали.

— Я, кажется, уже поняла одну вещь, — сказала я.

— Какую?

— Что Таиланд — это не только пляжи и тосты из «Севена».

— Это хорошо, — сказал лунг Сом. — Но и тосты тоже. Не надо недооценивать тосты.

По дороге к метро я спросила, куда мы поедем завтра.

— Завтра, — сказал лунг Сом, — я покажу тебе Бангкок сверху. И объясню важную вещь: Бангкок — это не Таиланд. Но завтра. Сейчас ты спишь стоя.

В метро я уснула у него на плече, и он всю дорогу сидел не шевелясь, «как на гимне», сказал он потом.

У канала тётушка Ной сидела на мостках и пускала по воде что-то круглое, из банановых листьев, с цветами и огоньком све