Под Тифенбрунном

— Взрослые всегда бледнеют, когда им напоминают про войну.

— Этот побледнел по-другому.

Ханна помолчала. Потом кивнула.

Они пошли к дому Лоренца. По дороге Курт всё время оглядывался. Ему казалось, что кто-то идёт за ними. Не близко. На расстоянии квартала. Может быть, в тени домов, может быть, за спинами прохожих. Но каждый раз, когда он оборачивался, там никого не было.

Только один раз, на углу Людвигштрассе, он увидел мальчика. Худого, в серой куртке, с тёмными волосами и упрямым подбородком. Мальчик стоял у водосточной трубы и смотрел на него.

Курт моргнул.

Мальчика не было.

Вечером, когда Курт вернулся домой, мать сидела на кухне и чистила картошку. Она не подняла головы.

— Ты опоздал, — сказала она шёпотом.

— Мы с Ханной искали Фрица.

Нож в её руках остановился. На секунду. Потом снова начал двигаться.

— Его найдут, — сказала она. — Полиция найдёт.

— Мама.

Она подняла глаза. У неё были усталые глаза, серые, как у Курта. И в них было что-то, чего он раньше не замечал. Не страх. Ожидание.

— Что? — спросила она.

Курт хотел рассказать про дверь. Про жетон. Про фотографию. Про голос за дверью, который сказал «один». Он открыл рот.

И в этот момент под полом кухни, очень тихо, кто-то начал считать.

Один.

Два.

Мать побледнела. Нож выпал из её рук и стукнул по столу.

— Ты слышишь? — прошептала она.

Курт кивнул.

Три.

Четыре.

Мать встала. Подошла к нему. Обняла так крепко, что у него перехватило дыхание. Она пахла мылом, картошкой и чем-то ещё, старым, знакомым, домашним.

— Не считай, — сказала она ему на ухо. — Что бы ты ни услышал. Никогда не считай вслух. Обещай мне.

— Почему?

— Обещай.

Пять.

Шесть.

Курт закрыл глаза. Он чувствовал, как мать дрожит. И он чувствовал, как в кармане отцовской куртки жетон с цифрой семь становится тёплым. Не холодным. Тёплым. Как будто его только что держали в руке.

Семь.

Счёт остановился.

Мать отпустила его. Отступила на шаг. Посмотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать.

— Ложись спать, — сказала она. — Завтра всё будет по-другому.

Курт пошёл к себе. Он лёг в постель, не раздеваясь. Смотрел в потолок, на бурое пятно в углу, на тени, которые двигались от свечи.

И перед тем как уснуть, он вытащил из кармана жетон и фотографию. Положил их под подушку. Не потому, что хотел их сохранить. Потому что боялся, что если он их отпустит, они найдут его сами.

Он закрыл глаза.

И где-то далеко, под городом, под домами, под церковью, под старыми пивными погребами, кто-то снова начал считать.

Один.

Курт не стал слушать дальше. Он повернулся на бок, накрыл голову подушкой и стал думать об отце. Об отце, который не вернулся. Об отце, который, может быть, тоже где-то считает.

Он уснул.

А жетон под подушкой был тёплым. Как живой.

4. Собака и доктор

Вернер Лоренц не спал всю ночь.

Он сидел в кресле в гостиной, с шапкой Фрица на коленях, и слушал. Дом был старый, деревянный, с толстыми стенами, и в нём всегда что-то скрипело. Но этой ночью скрипы были другими. Они шли не от ветра и не от дождя. Они шли снизу.

Под полом гостиной, в подвале, где Вернер держал уголь и старые банки, кто-то ходил. Медленно. Тяжело. Шаг, пауза, шаг. Как будто человек — или то, что ходило, — прислушивался между шагами.

Вернер не пошёл вниз. Он сидел в кресле, сжимал шапку и смотрел на дверь подвала. За всё время, что он жил в этом доме, он спускался туда раз двадцать, не больше. Он не любил подвал. Там пахло сыростью и землёй, и там было темно даже днём.

К четырём утра шаги стихли. Вернер дождался рассвета, потом встал, надел пальто и вышел. Он не стал проверять подвал. Он знал, что если спустится, то найдёт что-нибудь, чего не хочет находить.

На улице было холодно и ясно. Дождь кончился, лужи подёрнулись тонкой коркой льда. Вернер шёл к дому Зайделя и старался не думать о том, что скажет. Он не знал, что скажет. Он вообще не знал, зачем идёт. Может быть, потому что доктор Зайдель был единственным человеком в Тифенбрунне, кто мог понять. Может быть, потому что Вернеру надоело молчать.

Дом Зайделя стоял на углу Банхофштрассе, приземистый, с красной черепичной крышей и табличкой у входа: «Д-р Э. Зайдель. Общая практика». Вернер постучал в дверь в семь утра. Зайдель открыл сразу, как будто стоял за дверью и ждал. Он был в халате, седой, с мятым лицом и красными глазами. Он тоже не спал.

— Лоренц? — сказал он. — Что случилось?

— Нам надо поговорить.

Зайдель посмотрел на него. Потом на улицу, быстро, вправо и влево. Потом отступил в сторону.

— Заходите.

Кухня у Зайделя была маленькая, чистая, с клеёнкой на столе и занавесками в мелкий цветочек. На плите стоял чайник, из носика шёл пар. Зайдель налил две чашки, поставил на стол. Не предложил сахар. Просто сел напротив и стал смотреть.

— Вы знаете, зачем я пришёл, — сказал Вернер.

— Догадываюсь.

— Вчера мой ученик нарисовал дверь. С цифрой семь.

Зайдель не изменился в лице. Только чашка в его руке дрогнула. Он поставил её на стол.

— Дети рисуют много всего.

— Не эту дверь.

Вернер достал из кармана шапку Фрица. Положил на клеёнку. Зайдель посмотрел на неё, потом на Вернера, и в его глазах что-то сдвинулось. Как будто он увидел то, чего боялся много лет.

— Где вы это взяли?

— У развалин пекарни. Вчера утром. Шапка лежала на кирпичах, как будто её положили. А мальчик, который её носил, пропал.

Зайдель закрыл глаза. Держал их закрытыми долго, так долго, что Вернер начал думать, что он уснул. Потом открыл и сказал:

— Вернер. Вы помните, что было в сорок четвёртом?

— Помню.

— Нет. Вы помните, что вы подписывали?

Вернер молчал.

— Я тоже подписывал, — сказал Зайдель. — Только я не просто подписывал. Я там был. Внизу.

Он протянул руку и положил её на стол ладонью вверх. На ладони, от большого пальца к мизинцу, шёл шрам. Толстый, белый, неровный, как след от верёвки.

— Это в сорок пятом, — сказал Зайдель. — Когда американцы пришли, я спустился туда с ними. Я должен был показать, где что находится. Мы открыли дверь номер семь. И оттуда... — он замолчал. Посмотрел на чайник. Потом снова на Вернера. — Оттуда вышел холод. Не сквозняк. Холод, как из могилы. И запах. Вы чувствовали запах?

— Сладковатый, — сказал Вернер. — Как мокрые яблоки.

— Как формалин и гниль, — поправил Зайдель. — Сладковатый — это когда уже поздно.

Он сжал руку в кулак.

— Я взялся за ручку двери, чтобы закрыть её. И что-то схватило меня за ладонь. Изнутри. Я не видел что. Только почувствовал. Как будто рука, но не человеческая. Слишком холодная. Слишком много пальцев. — Он разжал кулак, посмотрел на шрам. — Американцы не поверили. Сказали, я порезался о металл. Заварили дверь и ушли. А я... я вернулся домой. И с тех пор каждую ночь слушаю, как под полом кто-то ходит.

Вернер почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Что там было? Внизу?

— Вы знаете, что там было.

— Я хочу услышать от вас.

Зайдель налил себе ещё чаю. Отпил. Поставил чашку.

— Это называлось «Anlage 7», — сказал он. — Объект семь. Официально — «медицинская станция для эвакуации детей». Неофициально — эксперимент. Детей помещали в изоляцию. Не кормили. Не давали спать. И заставляли считать. Вслух. До семи. Снова и снова. Пока они не переставали быть собой.

— Зачем?

— Затем, что наверху, в Берлине, считали, что человек — это просто набор привычек и слов. Если убрать привычки и слова, останется пустое место. И в это пустое место можно вложить что-то другое. Что-то, что будет слушать приказы. — Зайдель усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Они хотели сделать идеального солдата. Пустого. Послушного. Который не боится и не думает.

— И у них получилось?

— У них получилось что-то. Но не то, что они хотели. — Зайдель посмотрел на Вернера. — Дети умирали. Один за другим. От истощения, от воспаления лёгких, от того, что мозг не выдерживал. Но был один мальчик. Седьмой. Он не умер. Он перестал быть собой, но не умер. И тогда... — он замолчал.

— Тогда что?

— Тогда то, что было внизу, проснулось. Не в мальчике. В стенах. В воздухе. В самой земле. Оно всегда там было, я думаю. Нацисты просто нашли способ его разбудить. А мальчик... мальчик стал его голосом. Его лицом. Тем, что оно показывает людям.

Вернер смотрел на Зайделя. Тот сидел, сгорбившись, с чашкой в руках, и был похож на старика, который нёс в себе камень много лет и только сейчас решился его положить.