Потерянные создания (Готический диптих)

Климентина Чугункина

Потерянные создания (Готический диптих)

Рассказ первый

Мы переехали из Индии в город N, чтобы остаться в нём навсегда. Во-первых, моя бабушка, которую я никогда не видела, скоропостижно скончалась, и отец стал единственным и полноправным владельцем особняка Уиллбрук-хауз, построенного нашим предком, графом Эдвардом Уиллбруком. Во-вторых, мои младшие братья Джеймс и Эдвард подросли, а достойное образование они могли получить только в Европе, к тому же отец желал, чтобы они учились там же, где и он.

Матушка и сестрица Элинор также желали переезда, потому что климат Индии не слишком хорошо влиял на их здоровье. Я же любила путешествия и всегда хотела вернуться в дом предков. Где бы мы ни жили, я всегда была счастлива со своей семьёй.

Переезд длился полгода. Сперва надо было переправить багаж и завершить все дела, отправить вперёд слуг; потом несколько месяцев мы добирались до родного города сами - сперва морем, а затем в наёмном экипаже.

Уиллбрук-хауз представлял собой большое трёхэтажное здание, парадным крыльцом выходившее на площадь с собором. Я очень любила архитектуру, хорошо разбиралась в стилях и всегда восхищалась гигантскими, богато украшенными зданиями. И наш новый дом, и собор Святого Духа представляли верх совершенства: первый – эпохи барокко, а второй - готического стиля.

Да, как сказал мне отец, Уиллбрук-хауз не перестраивался более ста лет и так и оставался торжественным и напыщенным, как один из представителей своего стиля.

Готический собор заставлял уноситься ввысь своими двумя островерхими шпилями. Мне очень повезло, потому что два окна в моей комнате как раз позволяли хорошо видеть часть этого здания.

Когда мы прибыли, был уже вечер, и знакомство с городом пришлось отложить на следующий день.

В свою первую ночь в этом доме мне не удалось выспаться: церковный колокол отбивал каждый час и пугал меня.

Утром я была бледнее обычного и все заметили это.

- Если хочешь, можешь расположиться в другой комнате с видом на внутренний дворик, - предложил мне отец за завтраком.

Я всегда доверяла своему внутреннему чутью, и в этот раз оно советовало мне остаться в прежней комнате, поэтому я отказалась.

- В скором времени я привыкну к колоколу. Всё-таки это моя первая ночь на новом месте. А как вы сегодня спали? – поинтересовалась я.

Все стали отвечать и расписывать удобства своих новых спален, так что разговор о новом доме растянулся на всё время завтрака. Блюда оказались непривычны, потому что наша новая кухарка приготовила еду из местных продуктов, однако всё оказалось вкуснее, чем в Индии.

Да, мне определённо нравилось здесь больше. Значит, неспроста мне всегда хотелось жить в Уиллбрук-хаузе. Кто-то или что-то всегда влекло меня сюда.

В скором времени я и Элинор отправились на прогулку по городу.

Элинор восемнадцать и она младше меня на два года, но она так серьёзна и порой ведёт себя совсем по-взрослому, так что скорее получается, что она старшая. Вообще мы с ней очень похожи: волосы цвета пшеницы, голубые глаза, высокий рост и гибкий стан, а также некоторая грация движений, которая так присуща девушкам из благородных семей. Признаюсь, правда, что я несколько красивее. Быть может, всё дело в глазах, а точнее, в выражении взгляда: мой, например, никогда не знал забот или печали, а вот Элинор всё близко принимает к сердцу из-за своей серьёзности. А ещё мои волосы ложатся крупными волнами, как у матушки, а у Элинор, как и у Джеймса и Эдварда, волосы будто прилизал телёнок.

Итак, мы оделись потеплее в меховые манто и шляпки (на дворе уже был ноябрь), взяли сумочки и вышли за дверь на Соборную площадь. Мне было не слишком удобно в новом платье, сшитом по последней моде: в Индии я носила более просторные и лёгкие; жали и новые сапожки.

Однако, оглянувшись на всё это великолепие домов в разных стилях (а здесь таких было немало), я забыла обо всех неудобствах, потому что увлеклась разглядыванием архитектурных узоров и прочих декоративных элементов на фасадах. На площади царило оживление: народ суетился и спешил по своим делам во все стороны. Элинор хотела зайти в лавки торговцев, чтобы посмотреть здешние товары, я же спешила в церковь, поэтому мы с ней разошлись, уговорившись встретиться через час на том же самом месте.

Собор Святого Духа поражал своим размахом, одно его окно было размером с наш чулан для щёток. Две колокольни устремляли к небесам свои готические шпили, а фасад главного здания украшали многочисленные горгульи и химеры.

Я была, наверное, самой религиозной в своей семье. Остальные молились скорее в силу привычки, нежели по истинной вере. Однако я не была суеверной, скорее, молитвы просто доставляли мне удовольствие. Я, как и отец, любила открытия и уважала все последние изобретения. Как никак, мы жили в эпоху Просвещения, когда разум преобладал над всем, и жить только религиозными мыслями могли лишь старухи-молельщицы, что вечно сидели в храмах на первых скамьях.

В Индии мы ходили в небольшую церковь, в которой всегда было очень тесно и душно, и как-то полутемно от слишком многих жаждущих послушать проповеди.

Собор Святого Духа был выложен из зеленоватых камней, а чтобы войти, приходилось подниматься по очень высоким ступеням крыльца. Да, воистину человек ничтожен перед волей Господней. Вот, о чём заставляли задуматься все эти гигантские шпили и арки, а ещё своды готического здания.

Я поспешила внутрь. Был будний день, первая половина дня и внутри кроме троих человек никого не было, но эти люди молились, поэтому я могла неспеша осмотреть всё убранство.

Особой красотой и каким-то неземным спокойствием привлекал алтарь с массивным распятием; по бокам вдоль стен, под нефами арок и величественных готических сводов размещались картины и статуи Мадонн или Пьеты, цветные витражи изображали Рождество Младенца и сцены из Святого Писания. Кафедра, с которой вещал проповедник, была деревянной и богато украшена ангелам. Всё здесь вообще поражало своей роскошью, а мрамор и дерево являлись в совершенно неожиданных сочетаниях.

Встав в центре храма, я оглянулась на хоры и увидела золотые трубы на проспекте величественного органа. Фасад украшали небольшие ангелочки, звёзды, а возвышалась над всем Мария с Младенцем. В Индии службы проходили под фисгармонию, и, хотя я была наслышана об органе, никогда не видела такого большого и прекрасного инструмента как сейчас.

В моей душе что-то перевернулось, сердце забилось чаще. На меня словно снизошла небесная благодать и в изнеможении опустилась я на скамью. Слева от меня под сводом находилась статуя Maria Misericordia с согнутыми руками, приложенными к сердцу, и склонённой головой.

Статуя находилась в полутени, и я не сразу заметила фигуру, стоявшую перед ней. Некто, должно быть, молился, потому что оставался недвижим. Я ещё раз посмотрела на Марию и восхитилась умением мастера, из-под резца которого могло выйти такое человечное и живое выражение лица статуи.

Прошло довольно много времени, прежде чем молившийся ушёл. Мне показалось, что он (а это был именно мужчина, потому что в полутьме мне удалось разглядеть кудри на его непокрытой голове) взглянул на меня и только потом скрылся во мраке. Я подошла к Марии Misericordia и заметила у подола её одежд алые розы. Какой-то внутренний порыв заставил меня взять одну и оставить себе.

Тут колокол пробил следующий час, и я поспешила к Элинор. Сестрицы ещё не было, и я вновь принялась разглядывать готические башни, медленно обходя по кругу собор. Я заметила на противоположной стороне башенные часы, показывающие не только обычное, но и астрономическое время. Странно, что их расположили не над входом, как это обычно делается для того, что бы простым людям было удобно определять время.

Когда я обошла здание по кругу и вернулась на прежнее место, Элинор уже ждала меня с парой приятных покупок. Мы вновь воссоединились и продолжили осмотр. И мне, и ей город N показался очень неплохим: здесь была прекрасная средневековая архитектура и множество лавок с богатым выбором товара.

Вечером за обедом отец по очереди спрашивал каждого из нас, как у кого прошёл день. Это была своего рода традиция. Так каждый из нас мог поделиться с остальными своим мнением, а ещё рассказать что-нибудь интересненькое.

Элинор поведала о нашей прогулке и о безделицах, что купила для своей комнаты, а затем подошла моя очередь.

- Я ходила в собор Святого Духа и, признаюсь, прежде никогда не видела такого великолепия и не ощущала внутри такого умиротворения. Собор этот не сравнится с местом, в котором мы молились раньше.

- Но, Констанция, только утром ты говорила, что предпочла бы жить подальше от собора с его шумными колоколами, - заметила Элинор.

- Я изменила своё мнение, - кивнула я. – Думаю, в воскресенье вы сами всё увидите и согласитесь со мной в том, что это прекрасный собор.

Я не забыла о розе, что взяла у подножия статуи, и перед сном положила её меж страниц одной из книг, что взяла почитать в нашей новой библиотеке, которая, к слову сказать, была намного больше прежней. У розы запах был не только обыкновенный цветочный, но и ещё какой-то посторонний. Этот едва уловимый аромат скоро улетучился, но навёл меня на мысль, что кто-то душил цветок или душился сам. Чем-то родным веяло от розы, чем-то из детства, что я давно позабыла.

В последующие дни я совсем замоталась с домашними хлопотами и светскими приёмами, которые родители давали в нашем новом доме. По возрасту только я одна могла выходить в общество, и это было для меня несоизмеримо скучно. Пустые разговоры никогда меня не привлекали, и, когда удавалось, я играла на старом вирджинале, хотя, признаюсь, весьма посредственно. Родители позаботились, чтобы я получила достойное образование, но не старались развить мои таланты, поэтому я ничего не умела и не обладала никакими выдающимися навыками, ежели не считать того, что всегда восхищалась искусством и людьми – мастерами своего дела.

Неделя пролетела незаметно, и наступило воскресенье, пришла пора идти в церковь. Вчера мне довелось познакомиться с нашим пастором отцом Брауном, а сегодня я слушала его проповеди, однако, когда раздались неземные звуки органа, что-то во мне всколыхнулось, ибо на инструменте играл истинный гений. Все стандартные произведения с мессами звучали с чувством, казалось, что в унисон с хором звучит глас небес. Для меня служба длилась не час, но мгновение. В заключение прозвучало что-то торжественное и такое виртуозное, точно за пультом сидел волшебник и заставлял звучать не один инструмент, а целый духовой оркестр.

Мы остались в соборе, чтобы переговорить с отцом Брауном, дожидаясь, пока он освободится от других прихожан. Я сидела на скамье, оборотившись к хорам. Оттуда спускались певчие, а затем последним – человек в чёрном, который закрыл решёткой лестницу, ведущую наверх. Чёрные кудри показались мне знакомыми. Мужчина обернулся и встретился со мной взглядом, казалось, целенаправленно, но тут же удалился в боковой проход алтаря.

Отец Браун наконец-таки вступил в беседу с моим отцом, а затем подошёл к каждому из нас, чтобы засвидетельствовать своё почтение.

- Скажите, - обратилась я к нему, - кто это играл на органе? Я никогда прежде не слышала такой чудесной музыки.

- Вы не первая, мисс Констанция, кто восхищается игрой нашего органиста. Нашему приходу повезло, что мистер Томас появился в нужный момент.

- Должно быть, он был лучшим в школе канторов и органистов, в которой учился, - осмелилась предположить я, ибо без хорошей школы невозможно стать гением.

- Увы, мистер Томас потерял память и ничего не помнит до того момента, как очутился в здешнем соборе. Но вот и он сам.

Священник подозвал органиста, который неожиданным образом оказался вблизи нашей группы, и тот предстал перед нами.

- Позвольте представить вам Эмиля Томаса, чьей музыкой вы наслаждались всё это время. А это семейство Уиллбрук, вернувшееся из Индии в родной город.

Пока отец Браун представлял нас друг другу, я разглядывала мистера Томаса. Ему было за тридцать, он был высок и статен, но чрезмерная бледность лица выдавала его болезнь, хоть и была оттенена чёрными тонким кудрями, похожими на шерсть спаниеля. Когда святой отец назвал моё имя, наши взгляды с мистером Томасом пересеклись, и он смотрел на меня чуть дольше того момента, кои допускаются приличиями. Его глаза были неопределённого цвета, а взгляд казался взглядом опытного человека, прожившего уже добрые полсотни лет, и таким неподходящим для его возраста. Вообще же всё выражение его лица отдавало какой-то грустью.

Когда с любезностями было покончено, я обратилась к органисту, и он перевёл свой пронзительный взгляд на меня.

- Кажется, вы чем-то опечалены. Разве собственная игра не доставляет вам удовольствия?

- О потерянной памяти вот уже давно я скорблю, юная мисс Уиллбрук.

- Но в ваших глазах вижу я мудрость, свойственную тем, кто прожил достаточно лет, - добавила я, однако матушка меня перебила, а потом мы засобирались домой.

Напоследок мистер Томас вновь посмотрел на меня как-то особенно внимательно, отчего я вдруг покраснела, но, благодарение небесам, этого никто не заметил.

- Собор, правда, очень красивый, Констанция, - шепнула мне на ухо Элинор.

Однако за вечерней трапезой, когда мы обсуждали прожитый день, я поняла, что ни на кого не произвела служба такого впечатления, как на меня. Все признали, что органист красиво играет, но никто не слыхал гласа небес. Я же не стала более подымать эту тему, потому что семья, как я уже упомянула, не была настолько религиозна. Всё-таки эпоха разума…

С того воскресенья я стала заходить в собор каждый день во время прогулки, но, так как Элинор не желала идти со мной, я всё чаще отправлялась гулять одна. Я всегда припадала на колено у алтаря, затем оборачивалась и смотрела на орган, а потом подходила к статуе Maria Misericordia и любовалась её скорбящей фигурой. Сперва отец Браун разговаривал со мной, но я отвечала неохотно или односложно, и он вскорости позволил мне бродить одной и приходить, когда вздумается.

- Должно быть, вас что-то тревожит, дитя моё, раз вы приходите в обитель Господню так часто, - однажды сказал он, когда я пришла совсем рано, ещё до завтрака.

- Нет-нет. Просто здесь я нахожу отдохновение от городской суеты. Здесь я всегда размышляю о высоком, о вопросах бытия, которые никогда раньше не пришли бы мне в голову.

- О, мисс Констанция, не к лицу юной девице делаться философом, - покачал головой пастор. – Даже отцы-основатели не смогли найти ответы на эти вопросы.

Я также замечала несколько раз мистера Томаса, и всегда мне казалось, что он наблюдает за мной с интересом.

Прошёл месяц, прежде чем я столкнулась с ним и разговорилась. И неслучайно Maria Misericordia оказалась опять причиной нашего сближения.

В тот день я пришла поздно, в сумерках, потому что днём у нас были гости и мне надо было участвовать в общих разговорах. Уже стоя перед хорами собора и собираясь уходить, я заметила фигуру, преклонившую колени перед статуей Девы. Подойдя ближе, я узнала органиста, который оставил у края одежд Марии цветы, должно быть, последние в этом году. Он тоже собирался уходить, когда заметил меня.

- Мисс Уиллбрук, - поздоровался он. – Что привело вас сюда в столь поздний час?

- Всего лишь Мадонна. Не могу не приходить к ней каждый день. Вижу, вам она тоже нравится. Вот уже второй раз застаю вас за возложением цветов.

Я взглянула на его приношение. Это оказались садовые белые хризантемы.

- Так я благодарю её за каждый прожитый месяц.

- Должно быть, это ужасно, ничего не помнить о своём прошлом, – я сочувственно посмотрела на него.

- Я стараюсь жить настоящим. Мисс Уиллбрук, не хотите ли подняться со мной на хоры? – вдруг спросил он.

Я кивнула. В этом святом месте я не видела ничего неприличного в его предложении, здесь мы были невинны и наивны как дети.

Мы подошли к лестнице, мистер Томас отпер чугунную решётку и промолвил:

- Подождите здесь минутку. Я зажгу наверху свет и крикну, когда можно будет подняться.

Он проворно взбежал по ступеням и его шаги гулким эхом отдавались от стен, затем возник свет, и я, поддерживая юбки, а другой рукой опираясь на перилла, стала взбираться наверх.

На хорах стояли скамейки в два ряда, а перед ними орган с кафедрой, обращённой так, чтобы органист сидел лицом к певчим. Король инструментов оказался несколько большим, чем я ожидала, разглядывая его снизу. Мистер Томас откинул крышку, и я увидела три мануала, а также множество рычагов-регистров. Он сел и заиграл такую светлую мелодию, что мне снова послышался глас небес. Я не могла оторваться от его фигуры, которая танцевала (ведь он играл и ногами), сидя на скамье. Музыка звучала, придавая сил, и мне так захотелось пуститься в пляс, что лишь усилием воли я заставила себя не делать этого.

Когда он закончил, последний аккорд ещё гулко отдавался в пространстве здания. Музыкант обернулся ко мне, словно чего-то ожидая.

- Что вы играли? – спросила я, а в голове ещё продолжала звучать мелодия - до того была она хороша.

- Хорал «Мой Бог даёт мне благодать». Вам понравилось?

- О да. Мелодия оправдывает название, потому что я почувствовала прилив сил. И ещё я вижу, что вы играете душой, не руками.

- Благодарю вас. Может быть, вы хотите поиграть?

- Нет, что вы! Я играю весьма посредственно. Честно признаюсь, что вовсе не обладаю никакими талантами. Я скучнейшая из всех девушек на свете, - я слабо улыбнулась.

Я призналась почти незнакомому человеку в своих слабостях. Что-то со мной творится…

- Уверен, это не так. Столь очаровательная особа обязательно чем-то да владеет в совершенстве и…

Он неотрывно глядел на меня, отчего я вцепилась в спинку скамьи, за которую держалась; я не желала опускать глаз, но всё-таки покраснела, когда он назвал меня очаровательной.

- Эмиль, - раздался вдруг голос отца Брауна внизу. – Зачем ты играешь в столь поздний час? Мисс Уиллбрук, – заметил он меня.

- Я показывал леди орган, - спохватился мистер Томас, вставая и закрывая крышку на пульте.

- Я уже ухожу, святой отец. Благодарю вас за игру, мистер Томас.

Я поспешно спустилась вниз, едва ли не бегом бросившись из собора наружу. Моё лицо горело, несмотря на прохладный ветер. Меня сильно взволновали слова органиста, а вовсе не священник, заставший нас вдвоём на хорах.

На следующий день мой брат Эдвард сказал, что меня срочно желает видеть отец.

- Он не сказал зачем? – поинтересовалась я, выходя из комнаты.

- Нет, но я видел, что от него только что уходил священник.

Понятно стало, зачем я понадобилась своему отцу.

- Констанция, закрой-ка дверь и сядь напротив меня. Нам надо поговорить, дочка.

Я повиновалась, и отец продолжил:

- Констанция, ты уже не ребёнок, поэтому я буду говорить с тобой, как со взрослым человеком. Я спрошу, может ли быть такое, и я об этом не знаю, что в твоём сердце поселился кто-то ещё помимо нашей семьи?

Такого вопроса я никак не ожидала, поэтому с лёгкостью ответила, чуть улыбаясь:

- Конечно же, нет, батюшка. Я никогда даже не думала о мужчинах, как о своих кавалерах. Ну и вообще… тоже не думала.

Я говорила правду, и отец это увидел.

- Тогда ответь на ещё один вопрос. Почему почти каждый день ходишь ты в собор Святого Духа?

- Потому что внутри так красиво! – воскликнула я. – А ещё в соборе я могу отрешиться от городской суеты.

- Сейчас ко мне приходил отец Браун. Он сказал, что вчера вечером застал тебя с мистером Томасом на хорах, одних. Мне кажется, ты поступила немного легкомысленно, оставаясь одна с малознакомым мужчиной. Почему ты не позвала сестру или братьев?

- Никто не хочет ходить со мной в собор. А мистер Томас просто показывал мне орган. И не думаю, что мы были одни… Кто-то ведь должен был накачивать меха инструмента.

- Хорошо, дочка, можешь идти. Если увидишь Элинор, позови её ко мне. Я попрошу её всё-таки не оставлять тебя одну. И тебя прошу приглядывать за ней тоже.

Я кивнула и вышла, призадумавшись над словами отца. Он вдруг посчитал, что я интересуюсь органистом, да и наш пастор тоже. Но разве это возможно? Я представила красивое лицо мистера Томаса и впервые задумалась о нём. Была в нём какая-то загадка. Глаза выдавали ум, которого не может быть у человека, потерявшего память.

Однако с сегодняшнего дня Элинор вновь стала выходить со мной гулять и, следуя наказу отца, ни на шаг от меня не отходила. Мистера Томаса я перестала видеть, а его игру слышала только в воскресную службу. Моя сестра скучала в соборе, поэтому я не могла находиться внутри так долго, как мне этого хотелось.

Близилось Рождество, начал падать снег, и ступени нашего дома каждое утро леденели. Наш слуга чистил их, но однажды Элинор всё-таки поскользнулась на маленьком кусочке льда и подвернула ногу. Её лодыжка опухла, и она не могла ходить, поэтому в тот день я пришла в собор одна.

На скамьях сидело несколько прихожан, и я не стала подходить к алтарю, а сразу направилась к Мадонне. Мне повезло, ибо я увидела мистера Томаса проходящим по противоположной стороне, он меня не заметил и скрылся за алтарём, а я вновь обернулась к статуе, размышляя о жизни.

- Добрый день, мисс Уиллбрук.

Я подскочила на месте от испуга и неожиданности. Оказалось, что это органист подошёл ко мне, а я отвлеклась и не заметила его сразу.

- Вы сегодня одна?

- Моя сестра повредила ногу, поскользнувшись на льду, - ответила я, не глядя на него.

- Надеюсь, ничего серьёзного?

- Нет.

Наступила тишина, потому что я отвернулась к Мадонне, но молчание раздражало меня, и я вновь обернулась к мистеру Томасу. Он же посмотрел на меня так, словно желал что-то сказать, но по какой-то причине не мог. Его тёмные кудри выгодно оттеняли правильные черты лица, и меня зачаровали тени от свеч, плясавшие по его щекам и одежде.

- Близится Рождество. Я так люблю этот праздник, - сказала я первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать.

- Какой бы подарок вы хотели получить? – спросил он неожиданно и совершенно серьёзно.

- Я хотела бы прикоснуться к истинному искусству.

Мы говорили шёпотом, чтобы не мешать другим людям, но эту фразу я произнесла так тихо, что по затянувшемуся молчанию поняла, что продумала ответ про себя, поэтому ответила ещё раз, но теперь уже другое.

- Любой подарок от моей семьи доставит мне удовольствие.

- Мисс Уиллбрук, разрешите пожать вам руку в знак благодарности за ваши частые визиты сюда. Редко встретишь сейчас молодёжь, тем более девиц, склонных к богосозерцанию.

Я не видела ничего предосудительного в его просьбе и протянула руку, затянутую в перчатку. Я была рада, что он не увидит моей загорелой кожи, ведь индийский загар ещё не успел сойти до конца, а я немного переживала, что моя кожа не такая белая, как у здешних женщин. Он бережно пожал мне руку, словно боялся, что она хрустнет как стекло, и меня с головы до пят вдруг охватила мгновенная дрожь.

Мистер Томас поклонился и удалился, а я осталась стоять в растерянности. Я не могла понять, с чего вдруг он стал интересоваться подарками, почему стал говорить мне несуразные вещи и благодарить меня. Возможно, я ему понравилась. А нравился ли он мне? Да, он был безумно красив даже в скромной церковной форме. Но что ещё я знала о нём? Он добр и вежлив, и ему надо сочувствовать по причине его болезни, а ещё я была уверена, что органист скрывает какую-то тайну.

Я всё размышляла и размышляла и по дороге домой, и уже в комнате над причиной его внезапного ухода, а потом стала воображать себе разные варианты такой сцены, как если бы он не ушёл поспешно, и мы бы остались наедине у статуи Мадонны и продолжили разговор.

- Ты сегодня очень тиха. Ты не заболела, детка? – спросила матушка, когда мы сидели с ней за рукоделием у постели Элинор.

- Нет, я просто думала.

Чтобы не вызывать подозрений, я стала нарочито весело болтать о пустяках, так что даже сестра почувствовала себя лучше.

Вечером одна в своей спальне я всё ворочалась и никак не могла уснуть, мысленно общаясь с мистером Томасом. Пора признаться, что я безнадёжно в него влюбилась и у меня началась любовная лихорадка – первая в моей жизни. Вскоре я вскочила с кровати, зажгла свечи и села за столик, взявшись за перо. Я подумала, что, излив чувства на бумаге, смогу, наконец, успокоиться и заснуть; в противном случае, завтра я буду чувствовать себя разбитой или с больной головой. Я стала подбирать слова, и они сами потекли из меня рекой, я едва успевала записывать.