Отвергнутые обществом, или Чудовища в поисках счастья

Общество не просто изолировало нас от себя. Оно решило, что имеет право запретить нам умирать по собственной воле. Мы склонны ко злу, мы угроза для человечества, а значит, должны мучиться всю жизнь. Нам не упускают случая напомнить, что мы ущербные и не имеем никаких прав.

3. Буркало

Доктора говорят, что по натуре своей я мечтатель и фантазёр. Мне уже восемнадцать, но иногда я веду себя как двенадцатилетний мальчишка, склонный к приключениям и авантюрам. На роботизированном тренажёре я обучился управлению любого транспортного средства: автомобиля, парусника, поезда, самолёта и даже космического челнока довоенного времени (в то время человечество намеревалось осваивать просторы Вселенной), и многих других. По территории лечебницы я вожу электромобиль с прицепом и катаю в нём всех желающих. В вождении мне больше всего нравится смотреть на ленту дороги, как она появляется издалека, приближается и исчезает под колёсами. Для меня это своего рода символ времени – прошлого, настоящего и будущего, по которому движется всё человечество и каждый из нас в отдельности. Это однонаправленность движения, которому мы не в силах противиться, хотя на обычной дороге можем легко изменить направление. Пространство и время всё также неподвластны человеку, как и в былые дни, но я бы дорого заплатил за то, чтобы вернуться в прошлое и изменить его.

В большом мире меня звали Вернон Прайс. Здесь я стал Буркало из-за своих по-жабьи выпученных глаз. Когда мне исполнилось шестнадцать, в моём теле что-то случилось, гормоны как-то не так себя повели, и я заболел болезнью Иценко-Кушинга. Доктора объяснили, что у меня повышенная продукция какого-то гормона в гипофизе, который отвечает за нормальную работу надпочечников. Я обещал стать редкостным красавцем, но болезнь преобразовала меня в иную сторону. Сейчас у меня лукообразное красное лицо, тонкие конечности и тучное тело с розовыми полосами-растяжками и потемнениями в складках и местах трения кожи. У меня ожирение, хотя от обжорства я никогда не страдал. Мой недуг наградил меня мышечной слабостью, ломкостью костей и высоким давлением, то есть я быстро устаю и обладаю склонностью к переломам, поэтому вынужден соблюдать осторожность в своих действиях. Окружающие думают, что я вял и нерасторопен, но это не так. Моя медлительность следствие этой самой осторожности, потому что я не хочу ещё больше навредить себе. Я принимаю препараты, подавляющие выработку глюкокортикоидов, и есть миллионная доля вероятности, что когда-нибудь я излечусь и покину «Приют Медеи», но думаю, я единственный их ущербных, кто не желает этого. Я не хочу возвращаться домой, и сейчас вы узнаете почему.

Моя семья очень строго относилась к соблюдению норм и приличий. Несколько поколений особое внимание уделяло чистоте крови, чтобы все представители семейства обладали схожим благородством и красотой. Мы считались одной из самых знатных и совершеннейших семейств в округе. Я подавал большие надежды, обещая стать ещё более красивым, чем мои предки. Почти абсолютом. Я до сих пор высок ростом, мой скелет пропорционально сложен, у меня пронзительно-синие глаза с длинными ресницами, черты лица не имеют каких-то дефектов и совсем светлые волосы, правда теперь они постоянно жиреют и приобрели тусклый и неопрятный вид, хотя я постоянно соблюдаю чистоту и совершаю полные омовения дважды в день.

При первых признаках появления ущербности мама отвела меня в профилакторий, где были даны нелицеприятные о моём здоровье отзывы. Узнав, что в скором времени я буду выглядеть отвратительно, что лечение моё будет долгим, а надежда на успех мала, семья моментально отказалась от меня за моей спиной. Не прошло и дня, как уже оба родителя опять отвели меня в профилакторий, якобы для более глубокого обследования, и оставили там одного, где через сорок минут я узнал, что в возвращении домой отказано мне навсегда. Вот так, даже не попрощавшись с близкими, не получив из дома ни одной любимой вещи, был я под конвоем в срочном порядке доставлен в «Приют Медеи» в возрасте шестнадцати лет. С тех пор минуло всего два года. От родных не пришло ни весточки, и я уже начал забывать их имена, а лица я позабыл тотчас же, как было совершено предательство с их стороны. Я стал ущербным. Пусть. Я бы принял то, что должен разлучиться с семьёй и покинуть родной дом, но они бросили меня как собаку, в один момент, даже не оглянувшись, не сказав ни слова ободрения или утешения, а ведь я был их любимым сыном. Вот почему у меня нет желания возвращаться в большой мир. Не желаю их видеть, не хочу ничего слышать о них. И не хочу расстраиваться, если они всё же отказались от меня окончательно и передали на государственное содержание.

Я прибыл в «Приют Медеи» так скоро, что даже не успел примириться со своим новым положением изгнанника. Всего несколько дней назад я был у себя дома, ходил в школу, играл с друзьями на спортивной площадке, а теперь вот стал окружён докторами в белых маскхалатах и изолирован от всего остального мира. Лечебнице не сравниться с тюрьмой, в последней, по крайней мере, всегда остаётся надежда, что ты когда-нибудь выйдешь на свободу. Здесь же я до конца своих дней ограничен в передвижениях и выборе образа жизни. Всё-таки была большая вероятность, что меня не излечат. Единицы покидают это место, но, я знаю, они уже не способны вернуться к полноценной жизни в большом мире. Да и докторам нет смысла излечивать нас, раз мы уже перестали быть людьми в полном смысле и лишились всех прав. Болезни наши поддерживают в прежнем состоянии, в том, в каком мы были доставлены сюда. Политика общества такова, что клеймо ущербного, которое на тебя навесили, не стереть. Им не важно, каков ты в душе, потому что по внешности судят в наши дни и признают тебя склонным ко злу самого, либо способным склонять ко злу других.