Золото партии

Елена Андреевна помолчала, потерла переносицу.

— Есть один чемодан, — сказала она неохотно. — На антресолях лежит. Старый, кожаный. Дед перед смертью в пятьдесят четвертом передал моему отцу. Сказал: «Пусть лежит. Может, когда-нибудь кому-то пригодится». Отец никогда не открывал, и я тоже.

— А почему?

— Да руки не доходили, — честно призналась мать. — Думала: разберу как-нибудь потом.

— Можно посмотреть? — спросила она. — Этот чемодан?

— Конечно, — ответила мать и направилась в кладовку. — Пойдем, достанем.

Елена Андреевна принесла стремянку и осторожно поднялась к антресолям. Алекс страховала снизу, держа лестницу за ножки.

— Вот он. — Мать вытащила потертый кожаный чемодан коричневого цвета. — Тяжелый.

Приняв чемодан и поставив его на пол, Алекс помогла маме спуститься, затем отнесла стремянку на место.

— Пойдем в комнату. — Мать поволокла чемодан в гостиную. — Там просторнее.

Алекс села на пол по-турецки, как в детстве, когда разбирала с мамой старые фотографии. Заржавевшие замки поддались не сразу. Но через пару секунд, протестующе скрипя, они щелкнули один за другим.

Крышка откинулась, и из глубины пахнуло стариной — кожей, бумагой, остановившимся временем. Сверху лежала пожелтевшая газета «Правда» от 15 марта 1954 года. Под газетой — аккуратно сложенные документы, фотографии, награды.

Алекс осторожно переложила газету, взяла первый документ — удостоверение личности образца 1935 года: «Суворин Андрей Сергеевич, 1897 года рождения, место рождения — село Княжеское Тверской губернии».

Фотографии — черно-белые, выцветшие. Одна особенно четкая: железнодорожная станция, осунувшийся старик, одетый по гражданке, стоит на платформе рядом с привокзальным зданием. На обороте ровным почерком написано: «Ст. Танхой, ноябрь 1950».

— Танхой, — пробормотала Алекс. — Это на Байкале.

Она пригляделась к фотографии. В руке у старика виднелось что-то скрученное в рулон.

— Мам, — позвала Алекс, — у тебя есть лупа?

— В письменном столе.

Алекс нашла увеличительное стекло, склонилась над фотографией. Через лупу стало видно четче — это тетрадь, очень похожая на записную книжку Красильникова.

Она медленно опустила лупу и нырнула осматривать чемодан. На самом дне под грудой бумаг лежала небольшая тетрадь — в черной клеенчатой обложке, потрескавшейся от времени.

Алекс взяла ее двумя руками, трепетно доставая.

— Так вот как ему удалось сохранить эту тайну, — сказала она вслух. — Он спрятал тетрадь там же, на Байкале.

На первой странице она увидела надпись чернилами:

«Собственность А. С. Суворина. 1918-1920 гг».

Ниже — короткие записи карандашом, строчка за строчкой:

«25 декабря 1917. Рождество. Молебен был. За Государя молились.

10 января 1918. Красные идут. Говорят, уезжаем…»

Краткое описание почти года службы в Омске заняло всего одну страницу.

«13 ноября 1919. Бежим из Омска. Полковник выбрал троих: меня, Лобанова, Терентьева».

Алекс листала дальше — пустота, еще несколько чистых страниц. И вдруг, почти в самом конце тетради, словно призрак из другого времени — вклеенный лист.

Буквы и значки, расположенные в строгом порядке. В каждой клетке — свой символ.

Под таблицей — записка, дрожащим, уже старческим почерком:

«Это проклятие. Золото несет смерть. Кто найдет — пожалеет. А. С. Суворин, 1954 г».

Алекс прочитала фразу вслух и прижала тетрадь к груди. Сердце колотилось — не от страха, а от предвкушения настоящей охоты.

— Господи, — перекрестилась мать. — Это что еще такое?

Открыв галерею телефона, Алекс сравнила таблицу из тетради прадеда с фотографией шифра из записной книжки Красильникова. Быстро, по диагонали, проверила несколько символов.

— Мам, — сказала Алекс, стараясь сохранить спокойствие в голосе, — можно я возьму тетрадь на несколько дней?

— Саш. — Елена Андреевна взяла дочь за руку. — А если там действительно какая-то опасность?

Алекс молчала. Представила прадеда Андрея в камере ЧК, молчащего под пытками. Представила Блюмкина, который записывает показания и не понимает, что упустил тайну века.

— Найдем — разберемся, — сказала она наконец. — Не найдем — забудем.

Алекс вышла на кухню, достала телефон и набрала номер Виктора.

— Да? — отозвался он после первого гудка.

— Ключ есть, — сказала Алекс.

Пауза. Алекс слышала, как Виктор глубоко выдохнул.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Таблица совпадает с вашим шифром. Первые несколько символов уже проверила.

— Я в вас не сомневался, — тихо сказал Виктор, но Алекс слышала восторг в его голосе.

— Встречаемся завтра? — спросила она.

— Да, конечно. Но я хочу добавить в команду еще одного человека. Журналиста.

Алекс нахмурилась.

— Зачем нам журналист?

— Для объективности, — объяснил Виктор. — И для будущей публикации. Нам нужен свидетель — человек, который зафиксирует весь процесс поисков, опишет находки, проконтролирует передачу золота государству. К тому же журналисты умеют работать с людьми — в архивах, с чиновниками, с местными жителями.

— Кто этот журналист?

— Дмитрий Волков из Новосибирска. Пишет книгу о золоте Колчака, работает с крупным издательством. Я нашел его через интернет и созвонился сегодня утром. Он готов к нам присоединиться.

Алекс колебалась. С одной стороны, лишний человек — лишние риски, лишние споры о методах. С другой, Виктор был прав: свидетель нужен. Особенно, если они и вправду найдут золото.

— Он знает о ключе?

— Нет. Я сказал только, что у нас есть новые документы о пропавших ящиках. Детали обсудим завтра, если вы согласитесь.

— Где встречаемся?

— В том же кафе и в то же время. Волков, скорее всего, прибудет утром.

— Хорошо, — согласилась Алекс. — До завтра.

Она положила трубку, прошла обратно в гостиную. Мать сидела в кресле, держа в руках письмо прадеда с предупреждением.

— Завтра встречаюсь с человеком, который нашел координаты, — увлеченно сказала Алекс, садясь на диван. Глаза ее горели. — Представляешь? Мы можем стать первыми за сто лет, кто раскроет эту тайну! Я уже вижу заголовки: «Московский историк нашла золото Колчака». Конференции, интервью, документальные фильмы... — Она потерла руки. — А главное — мы восстановим справедливость. Покажем, что случилось с золотым запасом России на самом деле.

— Ты знаешь, милая, я человек суеверный…

— Ерунда, мам. — Алекс махнула рукой.

— Отец рассказывал, — задумчиво продолжила Елена Андреевна, — что дед всегда был странным. Слишком тихий, слишком осторожный. Даже через двадцать лет после лагерей боялся лишнее слово сказать. Все повторял: «Лучше не надо», «хуже бы не было».

— Теперь понятно почему, — кивнула Алекс.

— Алексаша. — Мать посмотрела на дочь серьезно. — Обещай мне: если, не дай бог, опасность какая — ты бросишь все к черту. Никакое золото не стоит твоей жизни.

— Мам, какая опасность? — улыбнулась Алекс, воодушевленная открытием. — На дворе двадцать первый век, не гражданская война. Максимум, что нам грозит — это приступ аллергии от архивной пыли.

Но Елена Андреевна не улыбнулась в ответ на шутку дочери.

— Охота за золотом всегда связана с опасностью, — сказала она тихо. — В любом веке.

Алекс заказала такси домой, всю дорогу не отрываясь от экрана телефона. Фотографии шифра пульсировали перед глазами — загадочные символы, которые сто лет хранили тайну. Адреналин исследователя пылал в крови: она держала в руках ключ к величайшей загадке XX века.

Дома, в своей студии в Хамовниках — тридцать восемь квадратных метров, заставленных книгами по истории, — Алекс включила яркую настольную лампу и превратила письменный стол в штаб операции. Распечатки фотографий разложила веером, словно карты для пасьянса судьбы. Взяла любимую ручку и новый блокнот.

Два куска головоломки лежали перед ней: шифр Красильникова и ключ прадеда. Сто лет они ждали встречи. Сто лет тайна дремала в архивной пыли и семейных чемоданах.

Она принялась расшифровывать:

○ = В, ⟖ = О, ⟓ = Л, ⬢ = Ж…

Символы на старых потрепанных страницах были похожи друг на друга, чернила выцвели. Она внимательно присмотрелась к фотографии. Может быть, это…

— Волжская земля, — прошептала она с облегчением.

Дальше пошло легче: «⟝⟘△⟕⟐⟚ ХРАНИТ. ⟞△⟘⟙⟒⟖◊ ЦАРСКОЕ. ⬡⟖⟓⟖⟚⟖ ЗОЛОТО».

Алекс встала из-за стола, потянулась, размяла плечи. За окном уже стемнело, редкие прохожие торопились по тротуару под фонарями.

— Казань, — сказала она вслух. — Это банк!

Сев обратно за стол, она написала на форзаце блокнота:

«ОПЕРАЦИЯ "ЗОЛОТО ПАРТИИ" Октябрь 2024 — ? Участники: А. Каменева, В. Красильников, Д. Волков Цель: найти 210 пропавших ящиков золотого запаса России».

Она закрыла блокнот, положила его рядом с тетрадью прадеда. Два документа — разделенных веком, но связанных одной тайной.

Часы на стене показывали 21:17. Завтра в три — встреча с Виктором и журналистом Волковым. Завтра начинается охота за пропавшим золотом.

Алекс выключила лампу, прошла в ванную. В зеркале отражалось усталое лицо тридцатилетней женщины, которая еще утром была обычным историком-фрилансером, а теперь стала частью приключения, о котором можно было только мечтать.

«Прости, прадедушка, — подумала она, вспоминая предупреждение из тетради. — Но некоторые тайны слишком важны, чтобы их хоронить».

Глава 3. Казань. 1918

22 июля 1918 года, Симбирск, штаб Народной армии

Полковник Иван Петрович Красильников стоял у карты, расстеленной на походном столе, и водил пальцем по синей ленте Волги. Керосиновая лампа бросала неровные тени на выцветшую бумагу, где красными крестиками были отмечены позиции красных войск. За окнами бывшего губернаторского дома слышались шаги патрулей и приглушенная ругань солдат, разгружавших очередной обоз с боеприпасами.

Температура в июльскую ночь едва опустилась до восемнадцати градусов, и в душном помещении штаба воздух стоял тяжелый, пропитанный табачным дымом и потом. Красильников расстегнул верхнюю пуговицу кителя и потер переносицу — голова раскалывалась от бессонной ночи и споров с командованием.

— Владимир Оскарович прав, господа, — сказал он, обращаясь к группе офицеров, склонившихся над картой. — Казань — это ключ к Волге. Кто контролирует город, тот контролирует весь речной путь от Астрахани до Нижнего Новгорода.

Подполковник Каппель, невысокий, жилистый офицер с пронзительными серыми глазами, кивнул и постучал пальцем по карте севернее Симбирска.

— Двести четырнадцать верст по прямой, — проговорил он задумчиво. — Четыре дня пути, если красные не будут серьезно сопротивляться. Но Станислав Эдуардович категорически против.

Полковник Чечек, командующий Народной армией, сидел в глубоком кресле у окна и молча курил папиросу. Его чешский акцент делал русскую речь резкой, рубленой:

— Я уже сказал свое слово. Главный удар — на Саратов, навстречу казакам Краснова. Это стратегически правильно. Казань — это отвлечение сил.

Красильников выпрямился, сложил руки за спиной. В его голосе зазвучала та особенная интонация, которую офицеры Генерального штаба приобретали после лет службы в военных академиях:

— Ваше превосходительство, позвольте не согласиться. В Казани находится золотой запас Российской империи. Шестьсот пятьдесят миллионов рублей золотом. Это не просто деньги — это основа будущего белого правительства.

Чечек резко повернул голову, прищурился.

— Откуда вам это известно?

— Сведения от агентуры в городе, — спокойно ответил Красильников. — Когда немцы подошли к Петрограду в марте, золотой запас эвакуировали в Казань. В мае в Казань прибыло золото, хранившееся в Тамбове.

В штабе повисла тишина. Где-то вдалеке проскрипели колеса повозки, прокричал часовой. Каппель медленно обвел пальцем контуры Казани на карте.

— Пятьсот тонн золота, — пробормотал он. — Этого хватит, чтобы вооружить и содержать армию в сто тысяч человек целый год.

— Если это правда, конечно — добавил полковник Степанов, бывший командующий Северной группой. — Агентурные сведения бывают ложными.

Красильников достал из полевой сумки сложенный листок бумаги, развернул его на столе поверх карты. Текст был написан химическим карандашом, буквы слегка расплывались:

— Донесение от поручика Соколова, нашего человека в казанском ЧК. Датировано позавчерашним числом. — Он зачитал вслух: — «Золотой запас охраняется 1-м батальоном Интернационального полка. Ящики хранятся в подвале здания Государственного банка на Большой Проломной улице. Приблизительное количество — семьсот пятьдесят ящиков. Здание и двор Госбанка были оцеплены военным караулом».

Чечек медленно раздавил окурок в пепельнице, встал из кресла.

— Даже если это так, — сказал он холодно, — я запрещаю наступление на Казань. Разрешаю только демонстрацию до устья Камы. После этого возвращаетесь в Самару для дальнейшего наступления на Саратов.

Каппель и Степанов переглянулись. Красильников видел, как сжались челюсти у подполковника, как нервно дернулся уголок рта у Степанова. Решение уже созрело, оставалось только дождаться ухода командующего.

Чечек направился к двери, на пороге обернулся:

— Господа офицеры, это приказ. Надеюсь, мне не придется напоминать о значении воинской дисциплины.

Дверь закрылась. В штабе снова воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием фитиля керосиновой лампы.

Каппель подошел к окну, посмотрел на темную площадь перед зданием.

— Иван Петрович, — сказал он, не поворачиваясь, — сколько у нас точно штыков и сабель?

— Три тысячи штыков, триста сабель, четырнадцать орудий, — ответил Красильников, не сверяясь с документами. — Плюс два батальона чехов под командованием майора Швеца.

Степанов откашлялся, подошел к столу, начал скатывать карту.

— Что ж, господа, — проговорил он негромко, — иногда приходится выбирать между дисциплиной и долгом перед Россией.

Красильников понял, что решение принято. Через несколько дней они двинутся на Казань, ослушавшись прямого приказа командующего. Это был риск: в лучшем случае — разжалование, в худшем — военно-полевой суд. Но золотой запас империи стоил этого риска.

1 августа отряд двигался двумя колоннами по обеим сторонам Волги. Левый берег заняли основные силы под командованием Каппеля, правый — чехословацкие батальоны и часть русских частей. Красильников ехал в авангарде левобережной колонны, время от времени поднимая полевой бинокль, чтобы проследить движение речной флотилии.

День выдался жарким — пыль стояла над дорогой плотным облаком, оседала на форме, забивалась в ноздри и глотку. Красильников глотнул из фляги теплой воды, прополоскал рот и сплюнул в придорожную траву.

— Ваше превосходительство! — окликнул его ординарец, скачущий следом. — Донесение от разведки!

Красильников принял сложенную вчетверо бумажку, развернул на седле. Почерк размашистый, видно, что писалось на ходу:

«1 августа, 14:30. Красные укрепляются в районе Тетюши. Приблизительно полтора батальона пехоты, эскадрон казаков, две батареи. Мосты через Каму не взорваны. Лебедев».

— Полторы тысячи штыков против наших трех, — пробормотал Красильников, складывая донесение. — Неплохие шансы.

Колонна растянулась на несколько верст. Впереди двигались егеря, растянувшись цепью, за ними — сводный батальон пехоты, потом обоз с боеприпасами и полевой госпиталь. Артиллерия двигалась по центру — двенадцать трехдюймовых пушек образца 1902 года и две тяжелые гаубицы, снятые с бронепоезда. Лошади взмылились от жары и пыли, артиллеристы шли пешком рядом с орудиями.

К вечеру авангард прошел около двадцати верст от Симбирска на север. Красильников спешился и развернул карту на деревянном ящике.

— Скоро дойдем до Тетюшей, — сказал он Каппелю. — Если красные не окажут серьезного сопротивления, через несколько дней будем под Казанью.

Каппель кивнул, снял фуражку, вытер вспотевший лоб рукавом.

— Лебедев просил передать: флотилия пройдет ночью, к утру будет у Тетюшей. Высадит десант в тыл красным, когда мы пойдем в лобовую атаку.

Красильников свернул карту, сунул в полевую сумку. Каппель стоял молча, глядя на догорающий закат над Волгой.

Из-за изнуряющей жары поход затянулся. Только к утру третьего августа отряд подошел к Тетюшам, где красные уже ждали их в укрепленных позициях.

Бой начался на рассвете. Красные встретили белых организованным огнем с заранее подготовленных позиций — окопы тянулись цепочкой по гребню холма, господствующего над дорогой.

Полчаса длился артиллерийский обстрел. Двенадцать пушек вели методический огонь по красным окопам, поднимая фонтаны земли и дыма. Большевики отвечали из двух батарей, но стреляли неточно — снаряды ложились то недолетами, то перелетами.

— Плохо обучены, — сказал Красильников адъютанту, лежащему рядом в окопе. — Видишь, как наводят орудия? Приблизительно, на глазок.

В семь утра пошла пехота. Егеря поднялись в рост и двинулись на красных короткими перебежками, от укрытия к укрытию. Красильников видел, как падали люди, как оставшиеся тащили раненых в безопасные места. Стрельба шла непрерывно, не затихая ни на минуту — сухие хлопки сливались в единую канонаду.

В решающий момент, когда атака белых начала захлебываться, с тыла красных ударил десант Лебедева. Канонерка «Шквал» подошла к берегу в четырех верстах выше Тетюши и высадила роту пехоты. Красные оказались между двух огней и начали отходить.

К полудню Тетюши были взяты. Красильников вошел в городок вместе с авангардом, осматривал захваченные позиции. Трофеи оказались скромными — две исправных пушки, несколько пулеметов «Максим», ящики с винтовочными патронами. Но главное было не в трофеях — красные отступали без особого сопротивления, оставляя переправы через Каму.

— Они не готовы к серьезной войне, — сказал Каппель, разглядывая брошенные окопы. — Плохо окопались, не заминировали отходы, не уничтожили склады.

К исходу 4 августа пришло донесение с правого берега: отряд полковника Степанова занял Старую Майну и Спасск. Красные отступили к устью Камы, бросив переправы. Путь на Казань был открыт.

— Завтра выходим к Волге, — сказал подполковник Каппель, изучая сводки с фронта. — Если красные не взорвали мосты, послезавтра будем под городом.

Прогноз Каппеля подтвердился — к вечеру 5 августа белые вышли к Казани. Город раскинулся по левому берегу Волги, над рекой возвышался древний кремль с белокаменными стенами и золотыми куполами соборов. В бинокль Красильников видел заводские трубы, железнодорожный мост, причалы с баржами и пароходами. Дым поднимался в нескольких местах — большевики жгли склады, готовясь к обороне.

Речная флотилия тем временем выполняла свою часть плана. Канонерка «Шквал» и вооруженный пароход «Отважный» прошли мимо города, отвлекая внимание красных батарей, и заняли позицию у Романовского моста выше Казани. Завязалась перестрелка с береговыми укреплениями. По пути флотилия высадила отряд Каппеля на правый берег у деревни Верхний Услон — теперь Волга была перехвачена, красные лишились возможности отступить по реке.

Красильников стоял на командном пункте, оборудованном на колокольне деревенской церкви, и следил за развертыванием операции. Все шло по плану — город окружали с трех сторон, пути отступления перерезаны.

— Латыши, — сказал подполковник, изучающий город в другой бинокль. — Видите красные петлицы на шинелях? Это 5-й Латышский полк. Хорошие солдаты, дисциплинированные.

— Сколько их?

— Батальон, может полтора. Плюс интернациональные части — венгры, австрийцы, китайцы. И русские красногвардейцы, но те воевать толком не умеют.

Красильников посмотрел на часы. Без четверти восемь вечера, солнце садилось за горизонт. До полной темноты оставалось минут сорок — не время для штурма. Атаку назначили на завтра, но подготовку начинали сейчас.

— Чехи высадятся у Казанских пристаней, — объяснял он адъютанту, водя пальцем по карте. — Пять километров ниже города. Развернутся в боевой порядок, пойдут на город при поддержке артиллерии с кораблей. Мы в это время переправимся выше Казани, ударим с тыла.

— А если красные взорвут мосты?

— К утру соорудим понтонную переправу.

Ночь прошла в приготовлениях. Красильников не спал — объезжал позиции, проверял готовность частей, отдавал последние приказания. В четыре утра съел походный завтрак — сухари с салом и кружку горячего чая. В желудке все сжалось от волнения: завтра решится судьба не только боя, но и всего похода. Если сломают сопротивление красных в Казани, золотой запас достанется белым. Если нет — придется отступать к Симбирску ни с чем.

Штурм начался в половине седьмого утра 6 августа. Чехи шли в атаку методично, профессионально — короткие перебежки, огонь с места, снова перебежка. Их поддерживала корабельная артиллерия: «Шквал» и «Отважный» вели огонь по красным позициям, подавляя пулеметные точки и разрушая баррикады.

Но латышские стрелки оказали упорное сопротивление. 5-й Латышский полк встретил чехов организованным огнем из домов и окопов, контратаковал в штыки, даже начал теснить их обратно к пристани. Красильников видел в бинокль, как белые отряды колебались, как отдельные группы откатывались назад, к Волге.

— Черт побери, — пробормотал он, — латыши дерутся как черти.

Решающий момент наступил около полудня. В казанском кремле был расквартирован Сербский батальон майора Благотича — триста человек, которые формально считались союзниками большевиков. Но Красильников знал: среди сербских офицеров много тех, кто не любит красных. Накануне боя он послал к Благотичу тайных эмиссаров с предложением перейти на сторону белых.

Переговоры увенчались успехом. В самый критический момент, когда латышские стрелки начали теснить чехов, сербы нанесли Латышскому полку неожиданный удар с фланга. Красные оказались между двух огней — чехи с фронта, сербы с тыла. Сопротивление было сломлено за полчаса.

К двум часам дня красные начали отходить в город. Донесения от разведчиков сообщали: по улицам Казани бегут группы красноармейцев, как жители закрывают ставни и прячутся в домах. С чердаков и из окон посыпались выстрелы — началось запланированное восстание белых офицеров внутри города.

Каппель тем временем переправился через Волгу выше Казани у деревни Большие Отары и с частью своего отряда вошел в город с тыла. Это вызвало панику в рядах обороняющихся большевиков. Против Каппеля бросили потрепанный 5-й Латышский полк, Интернациональный батальон имени Карла Маркса и татарские части, но положение это не спасло.

К вечеру 6 августа город был окружен белыми с трех сторон. Остатки красных разделились на две группы — одна пробивалась к Свияжску, другая — на север, к Арску. Большая часть не смогла прорваться из окружения и попала в плен.

В ночь на 7 августа белые части заняли город полностью. Красильников вошел в Казань вместе с передовыми частями в половине шестого утра. Город встретил их тишиной — на улицах не было видно ни красных патрулей, ни мирных жителей. Только иногда из окон раздавались одиночные выстрелы — последние снайперы вели безнадежный бой.

Одним из последних очагов сопротивления стал район электростанции, где оборонялся отряд под командованием М. Х. Султан-Галиева. Красильников слышал, как там трещали пулеметы, рвались гранаты. Но это уже не могло изменить исход боя — город пал.

К полудню Казань очистили от красных. Каппель отправил в Самару победную телеграмму полковнику Чечеку: «Трофеи не поддаются подсчету, захвачен золотой запас России в 650 миллионов!»

Красильников стоял перед зданием Государственного банка на Большой Проломной улице — массивным двухэтажным строением из белого кирпича с колоннами и лепными украшениями. Именно здесь, по сведениям агентуры, хранился золотой запас Российской империи. Именно сюда он стремился все эти дни от Симбирска.

Дверь банка была заперта. Красильников кивнул сапером — те подложили под замок небольшой заряд, отбежали в сторону. Глухой взрыв, дым, звон разлетающихся осколков. Дверь распахнулась.

Внутри банка царила тишина, нарушаемая только скрипом половиц под сапогами. В операционном зале валялись разорванные документы, опрокинутые столы, разбитое стекло. Красные явно покидали здание в спешке, не успев уничтожить все документы.

— Вниз, — приказал Иван Петрович группе офицеров, которые вошли следом. — Хранилище в подвале.

Каменная лестница вела вниз, в полутемные коридоры подвала. Красильников шел первым, держа в руке свечу, наспех добытую у кого-то из младших офицеров. Свет выхватывал из темноты кирпичные стены, железные двери, толстые засовы.

— Найдите лампы, ни черта не видно! — рявкнул он.

В конце коридора — массивная стальная дверь с замком сложной конструкции. На двери висела табличка: «ХРАНИЛИЩЕ № 1. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».