Меченый сыскарь Империи. Книга 1. Орден Оракулов

Я с трудом поднялся на ноги.

— Понял. До полуночи.

— Иди. И помни о своем обещании.

Я посмотрел на Илью. Он был бледен, но держался. Феофан едва заметно кивнул мне. Иди, мол. Мы справимся.

Выйдя из сушилки, я миновал цеха, вышел на заводской двор. Холодный ветер ударил в лицо. До полуночи оставалось несколько часов. А у меня не было ни единой зацепки. Кроме странного следа, который привел меня на завод, воспоминаний Кирилла о человеке в черном со шрамом на подбородке и обрывка чертежа в кармане.

Знакомый азарт перед сложным делом захлестнул меня. Я найду его. Чего бы мне это ни стоило. Я распутаю этот клубок лжи, предательства и магии. Я докажу всем — Оракулам, Мительсону, империи, — что истина не нуждается в Печатях. Истина сама пробьет себе дорогу.

Я поправил фуражку, надвинув ее пониже на лоб, и быстрым шагом направился к воротам завода. Время пошло.

Глава 7. Память крови

Время — странная субстанция. В моем мире оно текло линейно, подчиняясь неумолимым законам физики. Здесь, в этом мире пара и магии, оно пульсировало, сжималось и растягивалось, как меха в кузнице. Срок, отпущенный Мительсоном, истекал с каждой секундой, и я чувствовал, как невидимая петля затягивается на шее — не только моей, но и Ильи с Феофаном.

Я вышел за ворота завода, когда сумерки уже окрасили небо в цвет запекшейся крови. За моей спиной остался Мительсон, и два моих товарища, подвешенные, как свиные туши в огромной промышленной сушилке.

«След истины» — так назвал я свою способность, когда она только пробудилась. Сейчас она была моим единственным компасом.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Мир вокруг померк, звуки города стихли, и сквозь плотную ткань реальности проступили нити. Они были повсюду — серые, едва заметные, как паутина в углу заброшенного дома. Это были следы обычных людей, их мелкие грешки и проступки. Но среди них пульсировала одна алая нить, густая и маслянистая, словно венозная кровь.

След убийцы. Моя способность сразу выделила нужную нить, чуть подсветив ее.

Я открыл глаза и пошел за ней.

Центральные улицы Петербурга встретили меня огнями газовых фонарей и цокотом копыт по брусчатке. Мимо проплывали экипажи, в которых сидели нарядные дамы и господа. Они спешили в театры, рестораны, на званые вечера. Никто из них не смотрел на человека с Печатью вины на лбу. Я был для них невидимкой, призраком из иного мира.

Алая нить вела меня прочь от центра.

Улицы становились уже, фонари попадались все реже. Брусчатка сменилась булыжником, а затем и вовсе утоптанной землей. Запахи изменились: вместо духов и свежей выпечки в ноздри ударила вонь помоев, дешевого табака и немытых тел. Я входил в трущобы.

Здесь, на окраине, кипела другая жизнь. В подворотнях шушукались тени, из распахнутых дверей кабаков доносилась пьяная ругань и визгливый смех. Паровые экипажи сюда не заезжали — слишком узки и грязны были проулки. Я шел пешком, стараясь не привлекать внимания, но это было невозможно. Я был в форме Сыскного управления, а этом районе это выделяло меня куда лучше Печати вины на лбу.

— Эй, легавый! — окликнул меня хриплый голос из темноты. — Заблудился?

Я не ответил, ускорив шаг.

Алая нить становилась толще. Она пульсировала, вибрировала, как струна, по которой ударили смычком. Я почти физически ощущал исходящую от нее ненависть и страх. Убийца был где-то рядом.

Нить привела меня к трехэтажному зданию с покосившейся вывеской «Веселый приют». Из окон лился желтый свет, гремела музыка — расстроенное пианино и заунывная скрипка. На крыльце, прислонившись к перилам, стояли две девицы в вызывающе ярких платьях. Они курили длинные папиросы и лениво переругивались.

Бордель.

Я толкнул дверь и вошел внутрь.

Волна звуков и запахов ударила в лицо. В зале стоял густой табачный дым, сквозь который едва пробивался свет масляных ламп. За столиками сидели люди — мужчины в рабочих робах, мастеровых куртках, кое-где мелькали военные мундиры. Девицы в полурасстегнутых платьях сидели у них на коленях, хохотали, пили из грязных стаканов. У стойки бара двое матросов выясняли отношения, размахивая кулаками. Бармен — здоровенный детина с бычьей шеей — лениво протирал стакан, не обращая на них внимания.

Я остановился посреди зала и закрыл глаза.

И вот тут меня накрыло.

Следов было слишком много. Десятки, сотни алых, серых, бурых нитей сплетались в чудовищный клубок. Каждый человек в этом заведении был преступником — убийцей, вором, насильником. Их грехи наслаивались друг на друга, переплетались, создавая непроницаемую завесу. Я попытался вычленить нужную нить, но она ускользала, терялась в этом месиве.

— Потерял что-то, баклан?

Голос прозвучал прямо над ухом. Я открыл глаза и увидел перед собой двоих. Типичные бандиты — бритые головы, сломанные носы, тяжелые кулаки. Один из них, тот, что повыше, поигрывал кастетом.

— Тебя Жарень зовет, — сказал он, и его напарник ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы.

— Мне некогда, — ответил я, пытаясь обойти их.

Но они преградили путь.

— Это не просьба, баклан. Пошли.

Выбора не было. Я кивнул и последовал за ними.

Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, прошли по коридору, устланному протертым ковром. Бандиты остановились перед массивной дубовой дверью и постучали.

— Войдите! — раздался густой бас.

Они распахнули дверь и втолкнули меня внутрь.

Комната была обставлена с претензией на роскошь: красные бархатные портьеры, позолоченные канделябры, огромная кровать с балдахином. Но все это было потертым, засаленным, пропахшим дешевыми духами и потом. В центре комнаты, в массивном кресле, напоминающем трон, сидел человек.

Жарень.

Он был огромен. Не толст, а именно огромен — гора мышц, обтянутая дорогим, но мятым сюртуком. Рыжие волосы были собраны в хвост, в бороде запутались крошки табака. Но самое страшное было в его глазах — маленьких, свиных, смотрящих на меня с холодным любопытством. В руке он держал дымящуюся трубку, и комната была наполнена сладковатым запахом опиума.

— Ступайте, — бросил он моим провожатым, и те мгновенно исчезли за дверью.

Мы остались вдвоем.

— Ну, здравствуй, Меченый, — проговорил Жарень, выпуская клуб дыма. — Знаешь, кто я?

— Догадываюсь, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Жарень. Глава местных… предпринимателей.

Он хохотнул.

— Предпринимателей! Хорошо сказано. Мне нравится. — Он постучал трубкой о подлокотник, выбивая пепел. — А знаешь, что бывает с теми, кто сует нос в мои дела?

— Я не сую нос в твои дела. Я ищу убийцу.

Жарень наклонился вперед. Его глаза сузились.

— Убийцу? И кого же убили?

— Аглаю Мительсон.

Повисла пауза. Жарень замер, не донеся трубку до рта. Его лицо, казалось, окаменело. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он заговорил снова.

— Аглая, — произнес он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никак не ожидал. Печаль? — Дочь Савелия?

— Да. Ты ее знал?

Жарень откинулся в кресле. Его огромная фигура словно обмякла.

— Знал. Хорошая была девочка. Добрая. — Он замолчал, глядя куда-то в потолок. — Она однажды пришла сюда. Не побоялась. Принесла лекарства для моих девок. Я еще удивился — откуда она вообще узнала, что тут помощь нужна. Оказалось, кто-то из моих ходит в одну церковь с Аглаей. Так та услышала молитву, проследила за моей… гм, работницей, а потом уже явилась сюда лично. У одной из барышень моих, Маньки, чахотка была. Так эта Аглая пришла в «Веселый приют» и лечила шлюху. Бесплатно. — Он покачал головой. — Я тогда еще подумал: святая.

Я молчал, давая ему выговориться.

— Тот, кто убил ее, будет гореть в аду, — проговорил Жарень глухо. — В самом глубоком, самом жарком котле. И если я доберусь до него раньше чертей, он позавидует грешникам.

— Я ищу его, — сказал я. — И мне может понадобится твоя помощь.

— Моя помощь? — Жарень вскинул бровь. — С чего бы мне помогать Меченому? Ты — никто. Отброс. Печать на лбу говорит, что ты виновен.

— Печать лжет. И ты это знаешь.

Он пристально посмотрел на меня. Его маленькие глазки, казалось, буравили меня насквозь.

— Да, — проговорил он наконец. — Знаю. У меня самого есть пара знакомых с такой печатью. Хорошие люди. Но Оракулам было нужно их убрать.

— Так помоги мне. Я ищу человека, который был здесь в ночь убийства. Чужака. Того, кто не принадлежит этому кварталу.

Жарень задумался.

— Здесь каждый день бывают чужаки, — сказал он. — Приходят, уходят. Но ты прав — чужака видно сразу. Он как белая ворона в стае черных.

— И что? Был кто-то такой?

Жарень набил трубку заново, раскурил ее от свечи. Выпустил клуб дыма.

— Нет, — сказал он. — Не было.

— Как не было?

— А вот так. Если бы чужак появился в моем квартале, я бы знал. Мои люди следят за всеми. А в ту ночь… — Он снова замолчал, вспоминая. — В ту ночь все было как обычно. Пьяные драки, девочки работали, пара карточных игр. Никаких чужаков.

— Может быть, он прятался?

Жарень усмехнулся.

— Прятаться в моем квартале — все равно что прятаться в стеклянном доме. Нет, Меченый. Если тут и был чужак, то он был невидимкой. Или…

— Или что?

— Или он не был чужаком. Или он был настолько своим, что никто не обратил на него внимания.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Нить, которая привела меня сюда, оборвалась. Убийца исчез, растворился в этом зловонном месте, как капля яда в бочке вина.

— Спасибо, — сказал я, поворачиваясь к двери.

— Постой, — остановил меня Жарень. — Ты ведь следователь, верно?

Я замер.

— С чего ты взял?

— У тебя взгляд ищейки, — усмехнулся он. — Я таких повидал. Цепкий, холодный. Ты смотришь на человека и видишь его насквозь. И еще — ты не боишься. А Меченые обычно боятся. — Он затянулся трубкой. — Найди его, следователь. Найди того, кто убил Аглаю. И когда найдешь…

— Что тогда?

— Тогда дай мне знать. Я хочу посмотреть ему в глаза перед тем, как он отправится в ад.

Я кивнул и вышел.

Улица встретила меня холодным ветром и тишиной. Я стоял на крыльце «Веселого приюта» и смотрел в ночное небо. Звезд не было видно — их скрывали тучи и дым бесчисленных заводских труб. Нить, которая вела меня, оборвалась. Способность, на которую я так надеялся, оказалась бесполезной.

Я сжал кулаки.

— Соберись, Волков, — прошептал я себе. — Ты следователь. Ты не способностями должен работать, а головой.

Я закрыл глаза и начал восстанавливать в памяти все, что знал о деле. Убийство произошло в доме Мительсонов. Аглая была задушена в своей комнате. Пропало фамильное колье. В материалах дела, которые я просматривал в участке, был указан адрес: Литейный проспект, дом 17.

Место преступления.

Я должен был побывать там.

До Литейного проспекта я добрался за полчаса. Это был район особняков — здесь жили промышленники, банкиры, высшие чиновники. Дом Мительсона выделялся даже среди них: трехэтажный особняк в стиле модерн, с башенками, эркерами и коваными решетками на окнах. Ворота были заперты, но меня это не остановило.

Я обошел особняк с тыла, нашел водосточную трубу и, цепляясь за выступы, полез вверх. Тело Кирилла было молодым и сильным, но мышцы еще помнили движения, которые я им приказывал. Через минуту я уже стоял на балконе второго этажа.

Стеклянная дверь была заперта, но замок оказался простым. Я справился с ним с помощью перочинного ножа, который всегда носил с собой — привычка, оставшаяся с прошлой жизни. Дверь бесшумно отворилась, и я шагнул внутрь.

Комната Аглаи.

Здесь было темно и тихо. Пахло пылью и застоявшимся воздухом — видимо, помещение не проветривали с того самого дня. Я зажег спичку и осмотрелся.

Комната была необычной для четырнадцатилетней девушки. Вместо кукол и безделушек — книжные полки, заставленные томами. Вместо вышивок и акварелей — чертежи на стенах. Я подошел ближе, поднес спичку к одной из полок.

«Основы паровой механики», «Теория железнодорожных мостов», «Химия металлов». Я брал книгу за книгой, и с каждой меня охватывало все большее изумление. Это была библиотека инженера, а не девочки-подростка.

На столе лежали чертежи. Я склонился над ними, и спичка в моих пальцах догорела до конца, обжигая кожу. Я выругался и зажег новую.

Чертежи паровозов. Проекты железных дорог. Расчеты давления пара в котлах. И все это было выполнено аккуратным, почти каллиграфическим почерком — почерком Аглаи.

И тут случилось то, чего я не ожидал.

Память Кирилла — настоящая память, а не та фальшивка, что мне пытались подсунуть, — прорвалась в мое сознание.

Я увидел эту комнату, залитую солнечным светом. За столом сидела девочка — худенькая, с растрепанными темными волосами и серьезными глазами. Она что-то чертила, высунув кончик языка от усердия. Рядом с ней сидел Кирилл — молодой, полный энтузиазма, еще не сломленный тюрьмой и подозрениями.

— Смотри, — говорила Аглая, показывая ему чертеж. — Если мы увеличим диаметр поршня на пару миллиметров, мощность возрастет на две и три десятых процента. Но тогда потребуется усилить крепления котла…

— Ты гений, Аглая! — отвечал Кирилл с улыбкой. — И как я сам-то не подумал об этом?

— Просто мне это интересно, — пожимала она плечами. — Отец говорит, что это не женское дело. Что мне нужно думать о балах и женихах. Но мне скучно на балах, Кирилл. Там все такие глупые…

— Твой отец просто не понимает, какое сокровище у него есть.

— Он поймет. Когда-нибудь. Когда я построю свой собственный завод…

Видение померкло, сменилось другим. Кирилл и Аглая спорили о конструкции моста через какую-то реку. Потом — еще одно: они вместе сидели в библиотеке, и Аглая объясняла ему принцип работы нового парового котла.

Я видел их отношения. Это была не любовь — во всяком случае, не романтическая. Это была дружба двух родственных душ. Кирилл относился к Аглае как к младшей сестре, как к ученице, которая вскоре превзошла учителя. А она… она просто была счастлива, что нашла человека, который понимает ее.

А потом видение изменилось.

Я почувствовал это сразу — картинка стала дерганой, цвета — неестественно яркими, а по краям поплыли помехи, как в испорченной кинопленке. Фальшивка. Та самая, которую мне пытались внушить.

В этом воспоминании Кирилл стоял на коленях перед Аглаей. В руках он держал кольцо — дешевое, медное, с фальшивым камнем. Его лицо было искажено странной смесью мольбы и ярости.

— Выходи за меня, Аглая! — говорил он сдавленным голосом. — Я люблю тебя! Я не могу без тебя!

Аглая смотрела на него с насмешкой. Ее лицо было жестоким, надменным — совсем не таким, как в настоящих воспоминаниях.

— Ты? — говорила она ледяным тоном. — Ты — никто. Простой инженер. А я — дочь Мительсона. Ты недостоин даже целовать мои туфли.

Кирилл в ярости вскакивал. Его руки тянулись к ее горлу. Аглая пыталась кричать, но пальцы сжимались все сильнее…

— Ложь! — закричал я, и видение разлетелось вдребезги.

Я стоял посреди темной комнаты, тяжело дыша. Спичка давно погасла, и меня окружала кромешная тьма. Но в этой тьме я слышал дыхание — не свое. Чужое.

Я резко обернулся.

Темная фигура метнулась ко мне из угла комнаты. Лезвие ножа сверкнуло в свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах. Я уклонился — лезвие просвистело в миллиметре от моего горла и вонзилось в книжный шкаф.

Противник вырвал нож и снова бросился в атаку. Я схватил со стола толстый том и швырнул ему в лицо. Книга попала точно в руку, нож со звоном упал на пол. Но противник не остановился — он набросился на меня, сбил с ног, и мы покатились по полу.

Человек был силен. Очень. Его руки сомкнулись на моем горле, и я почувствовал, как мир начинает меркнуть. Пальцы нащупали что-то холодное — нож, тот самый, что выпал у нападавшего.

Я сжал рукоять и ударил.

Острие вошло в грудь противника. Он захрипел, хватка ослабла. Я оттолкнул его и вскочил на ноги. Противник пошатнулся, сделал шаг назад — и проломил спиной оконную раму.

Бросившись вперед, я попытался удержать его, но пальцы ухватили только ткань балахона. Ткань затрещала, и в моей руке остался клочок материи. А вместе с ним — что-то тяжелое, холодное, звякнувшее.

Противник выпал из окна.

Я подбежал к проему, глянул вниз и обмер.

На мостовой никого не было. Только осколки стекла и капли крови на булыжнике. Но тела не было. Убийца исчез, словно растворился в ночи.

Пальцы разжались, и я посмотрел на то, что сорвал с его груди.

Колье. Вот это удача…

Фамильная драгоценность Мительсонов. Тяжелое золото, крупные изумруды, тонкая работа. В лунном свете камни мерцали зеленым огнем, словно глаза хищного зверя.

Я сжал колье в кулаке и привалился спиной к стене. Сердце колотилось как бешеное. В горле саднило от удушья. Но в голове билась только одна мысль: «Я опоздал. Я упустил его».

Нет. Не совсем.

Я посмотрел на клочок ткани, оставшийся в руке. Грубая черная материя, пропитанная чем-то маслянистым. Я поднес ее к лицу, вдохнул запах. Машинное масло. Пар. Железная дорога.

И кровь. Кровь убийцы, которую я пролил.

Я улыбнулся. Теперь у меня было две нити: колье и кровь. И я знал, куда они ведут.

В кабинет Мительсона я вернулся, когда часы на каминной полке показывали без четверти двенадцать. Заводской гудок только что отзвучал, возвещая конец ночной смены, и в коридорах еще слышались шаги рабочих.

Я распахнул дверь.

Савелий Мительсон сидел в том же кресле, что и несколько часов назад. Казалось, он даже не пошевелился. Его лицо было серым, как пепел в камине. Напротив него, на стульях с высокими спинками, сидели Илья и Феофан. Двое охранников с револьверами стояли у них за спинами.

При моем появлении все взгляды устремились ко мне.

— Ты вернулся, — произнес Мительсон. Голос его был глухим, лишенным эмоций. — Я думал, ты сбежал.

— Я не бегаю, — ответил я, подходя к столу. — Я выполняю свою работу.

Я разжал кулак и положил на стол колье.

Зеленые изумруды засверкали в свете масляных ламп. Мительсон вздрогнул, словно от удара током. Его рука потянулась к драгоценности, но замерла на полпути.

— Это… оно, — прошептал он. — Колье моей жены. Оно пропало в тот день, когда…

— Когда убили вашу дочь. Я знаю.

Мужчина взял колье в руки. Его пальцы, грубые, покрытые шрамами от ожогов, дрожали, словно у паралитика. Он поднес драгоценность к лицу, вгляделся в камни, и я увидел, как по его щекам потекли слезы.

— Где ты его взял? — спросил он, не поднимая глаз.

— Сорвал с шеи убийцы.

Мительсон вскинул голову.

— Ты видел его?

— Видел. Но не смог задержать. Он выпрыгнул из окна и исчез.

— Исчез? Как он мог исчезнуть?

— Этого я пока не знаю.

Он закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.

Я стоял молча, давая ему выплакаться. Илья и Феофан смотрели на меня с облегчением. Охранники, почувствовав перемену в настроении хозяина, опустили револьверы.

Прошло несколько минут, прежде чем Мительсон взял себя в руки. Он вытер лицо платком, распрямил плечи и посмотрел на меня уже по-другому — не с ненавистью, а с надеждой.

— Ты найдешь его? — спросил он.

— Найду.

— Тогда иди. — Он махнул рукой охранникам. — Отпустите их. Всех.

Илья и Феофан поднялись со стульев, разминая затекшие конечности. Феофан, проходя мимо меня, хлопнул по плечу.

— А ты, парень, не так прост, как кажешься, — сказал он с усмешкой.

— Я и сам не знал насколько, — ответил я.

Мы вышли из кабинета. За дверью нас встретил гул завода — огромный организм продолжал жить своей жизнью, не подозревая о драме, разыгравшейся в кабинете его хозяина.

Дом Кобыловых встретил нас запахом свежей выпечки. Эллада Калиоповна, несмотря на поздний час, не спала. Она сидела в гостиной с книгой и, увидев нас, тут же вскочила.

— Живы! — воскликнула она, бросаясь к Илье. — Я так волновалась! Что случилось? Где вы были?

— Долгая история, мама, — ответил Илья, обнимая ее. — Очень долгая. Но все закончилось хорошо.

— Ничего не закончилось, — возразил я. — Все только начинается.

Я прошел в гостиную и опустился в кресло. Усталость навалилась свинцовой плитой. События этого дня — допрос у Мительсона, погоня за убийцей, драка в комнате Аглаи — вымотали меня до предела. Но расслабляться было нельзя.

Эллада Калиоповна принесла чай и бутерброды. Я жевал механически, не чувствуя вкуса, и думал.

— Расскажи, что произошло, — попросил Илья.

Я рассказал. О Жарене, о борделе, о комнате Аглаи, о драке и о колье. Когда я закончил, в гостиной повисла тишина.

— Значит, убийца — не чужак, — задумчиво проговорил Феофан. — Он свой. Из тех, кто бывает в том квартале регулярно.

— И он связан с железной дорогой, — добавил Илья. — Запах машинного масла, пара… Это не случайно.

— Верно, — кивнул я. — И еще одно. Воспоминания Кирилла… настоящие воспоминания… они прорываются ко мне. Я видел, как они с Аглаей работали вместе. Она была гениальным инженером. В четырнадцать лет она могла спроектировать паровоз.

— Это многое объясняет, — сказал Илья. — Ее похищение, убийство… Возможно, это связано не с ней самой, а с ее знаниями. Или с тем, к чему она имела доступ.

— Чертежи, — вспомнил я. — В ее комнате были чертежи. И в деле Оплеткина фигурировали украденные разработки. Это звенья одной цепи.

Разговор прервал стук в дверь. Эллада Калиоповна пошла открывать и через минуту вернулась в сопровождении человека, которого я никак не ожидал увидеть здесь в такой час.

Борис Людвигович Турских, начальник Сыскного управления, стоял в дверях гостиной. Его лицо было мрачнее тучи.

— Прошу прощения за поздний визит, — проговорил он, снимая пальто. — Но дело не терпит отлагательств.

— Что случилось? — спросил Илья, поднимаясь.

Турских прошел к столу, налил себе чаю, выпил залпом, словно это была вода, и только потом заговорил:

— Завтра начинается война.

Я замер. Война? Но как? Русско-японская война началась в феврале 1904 года. Сейчас, если я правильно понял, было лето 1903. До войны оставалось еще полгода.

— С Японией? — спросил я.

Турских удивленно вскинул бровь.

— Откуда вы знаете? Да, с Японией. Сегодня ночью император подписал манифест. Завтра утром он будет оглашен.

— Этого не может быть, — пробормотал я. — Еще слишком рано…

— Что значит «слишком рано»? — переспросил Турских. — Орден Оракулов давит на Николая уже несколько месяцев. Император слаб, суеверен, он боится их. А они твердят ему, что маленькая победоносная война отвлечет народ от внутренних проблем, поднимет патриотический дух, укрепит трон.

— Это безумие, — сказал я. — Никакой победоносной войны не будет. Грядет катастрофа.

Турских пристально всмотрелся в меня.

— Вы слишком много знаете для простого инженера, Волков. Или как вас там… Кирилл. Впрочем, я пришел не за этим. — Он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Вот списки частей, которые отправятся на фронт в первую очередь.

Я взял лист, развернул. Список был длинным — десятки полков, батальонов, дивизий. Но меня поразило не это. Меня поразили пометки напротив каждого названия.

— «Низкая лояльность», — прочитал я вслух. — «Подозрение в симпатиях к оппозиции», «командир критиковал Оракулов», «отказ от присяги Ордену». Что это значит?

— Это значит, — медленно проговорил Турских, — что Орден намеренно отправляет на фронт наименее лояльные части. Они хотят избавиться от неблагонадежных солдат и офицеров. Оставить в столице только тех, кто верен им, а не императору.

— Они ослабляют армию перед войной? — ужаснулся Илья. — Это же…

— Государственная измена, — закончил Турских. — Именно так. И это еще не все. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я видел документы по снабжению. Точнее, по его отсутствию. Части, которые отправляются на фронт, получат устаревшее вооружение, недостаточное количество боеприпасов, плохое обмундирование. Их отправляют на убой.

Я смотрел на список и чувствовал, как внутри закипает ярость. Тысячи, десятки тысяч жизней. Русские солдаты, которые погибнут под Порт-Артуром, под Мукденом, в Цусимском проливе. И все это — ради укрепления власти Ордена?

— Мы должны остановить это, — сказал я.

— Как? — Турских горько усмехнулся. — Манифест уже подписан. Война начнется завтра. Мы не можем предотвратить ее.

— Но мы можем раскрыть заговор. Доказать, что Орден действует против интересов империи. Что они намеренно губят армию и флот.

— Каким образом?

Я вспомнил обрывок чертежа, который передала мне Елизавета.

— Стрелка 1917, — произнес я. — Это ключ. Там что-то спрятано. Что-то, связанное с диверсией на магистрали. И это как-то связано с убийством Аглаи, с кражей чертежей, с заговором внутри Ордена.