Бастард его Сиятельства

Мы оказались в просторной прохладной прихожей с высокими потолками. Тусклый свет керосиновой лампы выхватывал из темноты дубовую вешалку с тремя массивными крючьями, большое зеркало в потемневшей резной раме и яркий ковер с кисточками. На стене справа висели оленьи рога и несколько старых гравюр в тяжелых рамках, изображавших сцены охоты.

— В кабинет, — коротко велел Яков Кузьмич, и я двинулся за ним в дверь направо.

Кабинет оказался небольшим. Стены были до половины обиты темно-зеленым сукном, выше — покрашенные масляной краской, с выцветшими пятнами там, где когда-то висели картины. Между двумя высокими окнами располагался тяжелый письменный стол из красного дерева, заставленный книгами в кожаных переплетах, и кресло с высокой спинкой.

Яков Кузьмич усадил меня на тахту у стены, сам снял с меня повязку, осмотрел рану и присвистнул.

— Горгулья? — спросил он, не поднимая глаз.

— Похоже на то, — просипел я.

— И сюда добрались, — буркнул Яков Кузьмич и повернулся к двери, где уже стоял сутулый мужик в коричневом халате, с кожаным мешком через плечо. — Федор, глянь. Тварь царапнула.

Лекарь — думаю, это он и был, — подошел, понюхал мою повязку, хмыкнул и принялся промывать рану какой-то мутной жидкостью с резким запахом. Я стиснул челюсти, когда жжение вспыхнуло с новой силой, но промолчал. Федор наложил густую, темную мазь, пахнущую дегтем, замотал свежей тканью и, не сказав ни слова, вышел.

Яков Кузьмич дождался, пока за лекарем закрылась дверь, сел в кресло напротив, положил руки на колени и посмотрел на меня в упор. Взгляд у него был тяжелый, усталый.

— Ярослав, — начал он и тяжело вздохнул. — Ты жив, и это главное. У меня для тебя есть дело, которое не терпит отлагательств.

Он помолчал, разглядывая мое лицо, и я не отводил глаз.

— Твой отец, князь Аркадий Мстиславович Вольский, прислал грамоту. — Он вынул из-за пазухи сложенный вчетверо лист плотной бумаги с сургучной печатью. — Всеволод, законный наследник, при смерти. Князь зовет тебя на помощь как родного сына — единственного, кто может принять на себя оборону земель, пока Всеволод не поправится.

— Я знаю, — прошептал я, дослушав до конца. — Мне Прокоп уже сказал.

Глаза Якова Кузьмича округлились, но тут же превратились в щелки, и лицо исказила гримаса ярости.

— Старый хрыч! — заорал он. — Выпорю доходягу, будет знать, как трепаться!

— Когда выезжаю? — спокойно спросил я.

— Завтра на рассвете, — вздохнув, ответил Яков Кузьмич. — Если ты можешь сидеть в седле, конечно. Дорога займет дня полтора, если не петлять. И запомни: в пути никому не доверяй. Особенно тем, кто предложит помощь. У князя врагов много, и твое появление им не по нраву. Я отправлю с тобой двух парней покрепче.

Он хотел сказать что-то еще, но дверь с резко распахнулась, и в комнату влетела женщина в темном платье, с белым чепцом на голове. Марфа.

— Ярославушка… — прошептала она и бросилась ко мне, обхватила мою голову руками, прижала к груди. — Сыночек… Живой… Я уж думала…

Я замер в ее объятиях, чувствуя, как она дрожит. Пахло от нее мятой, как в видении у дерева.

— Я в порядке, матушка, — выдавил я.

— Марфа, прекрати, — протянул Яков Кузьмич. — Он жив и почти здоров. И завтра едет защищать отчий дом.

Она отстранилась, оглядела мое лицо, повязку на плече, и всхлипнула, прижав ладонь к губам.

— Куда едет? Яков Кузьмич, как вы можете? Он еще ребенок!

— Он давно не ребенок, Марфа, — прошипел тот. — Он мужчина, которого зовет долг защищать свою семью и родину!

— Он мой сын! — Женщина всхлипнула, но под грозным взглядом хозяина снизила тон. — Простите меня, Яков Кузьмич, но сердце мое не слушается разума и болит за моего мальчика. — Она посмотрела меня красными слезящимися глазами. — Пообещай мне, что вернешься ко мне живым, сыночек.

Женщина снова крепко обняла меня, так, что я почувствовал, как бьется ее сердце под тканью платья. Моя мать умерла от инсульта, когда мне исполнилось тридцать, и в той жизни у меня совершенно никого не осталось. Отогнав печальные воспоминания, я коротко и бережно обнял женщину в ответ.

— Вернусь, — ответил я. — Обещаю.

Она выпустила меня, отступила к двери, еще раз оглянулась и вышла, вытирая слезы.

Яков Кузьмич выдохнул, опустился в кресло и полез за пазуху. Вынул сложенный вчетверо плотный лист бумаги, перевязанный бечевкой, с сургучной печатью, и положил передо мной на столик.

— Спрячь его надежно. Я дам тебе пояс с потайным карманом, туда и положишь.

Я смотрел на письмо, не притрагиваясь.

— Что в нем? — осмелился спросить я.

— Тебя это не касается, — отрезал Яков Кузьмич. — Передай его отцу и дело с концом. — Старик поднялся с кресла. — Займешь комнату на втором этаже, третья дверь по коридору. Кровать застелена, вода в кувшине. Отдыхай.