Всё как всегда

– Лапушка? – окликнула Хелен.

Разумеется, она была из тех женщин, которые запросто обращаются к незнакомцам со словами материнской ласки. А Джулия даже в окружении малолетних друзей Бена чувствовала себя скованно и неловко, величая их полными именами («Доброе утро, Эйва Р.»; «У тебя чудесный рюкзачок, Эванджелина; новый?»), как будто они – ее начальство или высокие гости, ожидающие, чтобы за очень краткий отрезок времени на них произвели впечатление.

– Обычно я не такая, – сказала Джулия, опустив уточнение: «на людях». – Я не… – С легким смешком она попыталась взять более непринужденный тон, чтобы казаться не столько придурочной, сколько загадочно-озабоченной. – В последние дни я не высыпаюсь, и это просто… это всего лишь один из тех… из тех…

– Один из тех, – с дружеской непринужденностью подхватила Хелен, поглаживая ее по руке. – Я их прекрасно помню.

Стоя с Хелен плечом к плечу, они тогда смотрели на Бена, как на рекламно-информационный ролик – с универсальной позиции незнакомых родителей, наблюдающих за детской игрой в футбол.

– В этом возрасте они просто прелесть, правда? – сказала Хелен и тяжело опустилась на одно колено рядом с Беном. – Этой девушке под сорок лет, – сообщила она ему, жестом указывая на игуану, и он заморгал, нервно и благоговейно глядя на случайную знакомую. – Наверняка больше, чем твоей маме. – Подняв глаза на Джулию, она подмигнула, и Джулия испытала какое-то возбуждение, не сексуальное, нет, но и не явно асексуальное, своего рода пробуждение; она не могла вспомнить, когда в последний раз ей кто-нибудь подмигивал. Ее захлестнуло какое-то заговорщическое тепло.

– По слухам, их долголетие обусловлено трезвым образом жизни и почти полным отказом от мяса. Я бы охотно согласилась по крайней мере на половину таких условий.

Она снова посмотрела на Джулию, и Джулия, условно говоря, посмеялась, но тут прибежал еще один ребенок, который локтем отодвинул Бена в сторону и наотмашь ударил раскрытой ладонью по стеклу. От неожиданности Бен вскочил и, попятившись к Джулии, прижался к ее ногам; хотя она и порадовалась, что он опять при ней, в непосредственной близости, у нее подступили слезы: ее малыш уже смирился с тем, что всегда будет пасовать перед хулиганами.

– Почему у нее такая огромная башка? – спросил ребенок, и Хелен, не моргнув глазом, ответила:

– То же самое можно спросить о тебе.

Мальчонка поднял на нее удивленный взгляд.

– Стекло не тронь, пожалуйста, – продолжала Хелен. – До тебя кое-кто другой спокойно дожидался своей очереди.

Она протянула руку Бену, который посмотрел на Джулию, ища разрешения, а потом сделал неуверенный шажок вперед, взял Хелен за руку и вернулся на свое законное место перед одиночкой-игуаной.

– Как я уже говорила, – понизив голос, Хелен обратилась к Бену, словно к старинному приятелю, – игуаны, ко всему прочему, невероятно живучи: такая может целиком лишиться хвоста, и он отрастет заново, хотя это не причина для того, чтобы им почем зря досаждали пещерные человечки.

Джулия наблюдала (Хелен безмятежно делилась поэтическими домыслами о том, как игуаны выживают после падения с огромной высоты), одновременно смущаясь и успокаиваясь. Ведь это она должна была бы вести сына сквозь жизненные препятствия, излагая ему околонаучные факты с метафорическим подтекстом, который способствует развитию навыков самопомощи, необходимых для психологической устойчивости вкупе с личностным ростом; но она была благодарна судьбе, что в данный момент от нее этого не требуется, безмерно благодарна, что может, оставаясь в стороне, смотреть, как это делает за нее кто-то другой.

– Вы так с ним терпеливы, – сказала она, когда Хелен выпрямилась в полный рост.

– Натренировалась. Пятерых подняла, – ответила Хелен.

По мнению Джулии – сущий кошмар.

– Ого, ничего себе.

– Теперь, конечно, все выросли: зрелые мужчины, так сказать, и никакого терпения с ними не хватает – с каждым по-своему. Ваш-то на вид умница.

– Это так, – подтвердила она, но тут же занервничала и оговорилась: – То есть не стану похваляться, что его вот-вот пригласят на работу в «Майкрософт», но он… да, по развитию… ну, вы понимаете, на уровне.

Ее бросило в краску. Она просто не хотела уподобляться вьющимся вокруг «Светлых улыбок» мамочкам, которые не упускают случая подчеркнуть, что их отпрыски накоротке с виолончелями вдвое больше их самих и свободно общаются с кассиром-сомалийцем в ближайшем супермаркете.

– А сейчас чем вы с ним тут занимаетесь? – спросила Хелен.

Джулия взяла крошечную паузу для обработки ответа. Чем она вообще занимается? Каких-то девять секунд назад она планировала, чем бы с пользой занять вторую половину дня: в списке значились покупки в «Здоровом питании», тихий час для Бена в дороге, просмотр тридцатиминутного повтора «Маппет-шоу» – только одной серии, больше не допускалось.

– Я собираюсь мороженого поесть, – сказала Хелен. Часы показывали десять сорок девять утра. – Не хотите присоединиться?

Джулия уже готова была на автомате отказаться, благо привязка к маленькому ребенку служит для этого удобным предлогом, а также потому, что все это выглядело более чем странно. Ее способность интерпретировать самые элементарные смыслы практически отмерла, социальные мышцы атрофировались, и, скорее всего, безнадежно. Она терялась в вопросах этикета и не знала правил первого знакомства взрослых с перспективой дружбы.

– Я, право, не хочу навязываться, – выговорила она, но с определенной неохотой, потому что на самом деле ей очень даже хотелось навязаться; очень хотелось посидеть за столиком с кем-нибудь, еще не превратившимся, в отличие от нее самой, в зомби; ей хотелось найти теплую, легкую на подъем возрастную подругу с навыками общения, инстинктами выживания и длинным, веселым конским хвостом. Но больше всего ей хотелось посидеть за столиком с Хелен, и она кивнула.

* * *

Они заказали по стаканчику мягкого мороженого во «Флоугурте» – кафе при студии йоги, а затем погрузили Бена в прогулочную коляску и вернулись в тот же ботанический сад; для Джулии это было второе посещение за день. Ее личный свод еженедельных правил запрещал повторные посещения в течение одной недели (не только каждого из парков, но и дендрария, и мастерской по росписи керамики, и гимнастического центра) – во-первых, чтобы приучать себя к разнообразию, а во-вторых, чтобы не оставлять лишних следов: аналогичным образом выпивоха стремится расширять свой диапазон злачных мест.

– Недавно тут поселились? – спросила Хелен.

– Как сказать… Мы с отцом Бена переехали сюда, когда наш сын был… ну, еще грудничком, так что, думаю, не так уж недавно.

– Развелись? – спросила Хелен, и она встрепенулась.

– Простите?

– Вы с отцом Бена расстались?

А ведь она действительно называла его «отец Бена», а не «мой муж».

– Нет-нет, мы по-прежнему вместе. Мы… Без малого пять лет.

Жизнь в браке требует стараний; жизнь в браке требует зарыть топор войны. Но они не зарыли ни одного из своих топоров; вместо этого она маскировала топоры декоративными полотенчиками для рук, и оба они делали вид, что топоров не существует. Время от времени она ловила на себе взгляд Марка и задавалась вопросами: что он видит; у всех ли брак становится таким, как у них, когда двое, некогда влюбленные друг в друга до безумия, застревают в разных углах кухни, смутно осознавая избыточный вес и эмоциональные прегрешения, а на плите выкипает вода из кастрюли с макаронами в форме «Анимашек», и остается только припоминать, как оно было прежде.

– Я выражаюсь как разведенная? – спросила Джулия.

Хелен рассмеялась:

– А как выражаются разведенные?

У Джулии вновь навернулись слезы – совсем чуть-чуть. Хелен протянула ей пачку бумажных салфеток.

– Н-да, сдается мне, сегодня кое у кого критические дни, – шутливо сказала Хелен.

– Простите, – повторила Джулия.

Одной из главных причин, по которой она так старательно избегала других мам, было то, что все они, по ее убеждению, относились к ней с жалостью и растерянностью. «Мы-то все смирились с этим в первые несколько недель, – вроде как думали они. – А ты почему до сих пор такая, спустя три года?»

– Нет ничего труднее, – сказала Хелен, – чем быть мамой.

– Нет-нет, на самом деле это не так уж и… – Но подразумевалось другое: естественно, это жуть; «быть мамой» – точное определение жути.

– Самое главное, как я выяснила, – говорит Хелен, – сдерживать слезы до тех пор, пока все не лягут спать.

– Не волнуйтесь, я тоже плачу именно в такое время, – сказала Джулия, опять рассмешив Хелен.

Даже не верилось, что это происходит взаправду и обстоятельства по ее хотению сложились так, что она в утренние часы, на досуге, насладилась замороженным десертом в компании зрелой женщины, у которой в сумочке, вероятно, имелись и шприц-тюбик «ЭпиПен», и помада «Шанель». Тут ей вспомнился шарфик Хелен, незаметно и бескомпромиссно впитавший в себя ее сопли и с бездумной поспешностью засунутый ею в неглубокие недра собственной сумки; засуетившись, она извлекла его на свет.

– Простите, вот, спасибо, – зачастила она и протянула шарфик владелице, которая тут же завязала его узлом на ремешке своей сумки, не обращая внимания на застывшую слизь и опять излучая свою отличительную особенность – непринужденное материнство, которое, на зависть Джулии, явно воспринимала как должное.

– По какой-то конкретной причине? – спросила Хелен. – Или вообще?

Если широкими мазками, то по причине основополагающих фактов бытия: она несчастна, что в общем и целом неудивительно. И еще одна загвоздка: ей не дозволено иметь проблемы, хотя они у нее имеются; точнее, ей не дозволено называть их проблемами.

– Да нет… когда как. Я…

Ну и как завершить эту фразу? «Я безнадежно несчастна. От природы неблагодарна. Непрерывно паникую, вечно тревожусь, боюсь остаться такой на всю жизнь». Она раскрыла рот, намереваясь отпустить шутку («Я, видимо, никогда не получу солидную, ослепительную привилегию, которую так и не научусь презирать» или «Что там у Чехова сказано про счастливые семьи? Что все мамаши чокнутые?»), но ничего не смогла выдавить.

– Просто немного устала.

Ее постоянно переполняло тошнотворное, затхлое чувство слишком долгой бессонницы, в ушах стоял звон, а глубоко в корнях зубов ныла сладковатая боль.

– У тебя депрессия? – спросила Хелен, и Джулия чуть не подавилась йогуртовым мороженым, но Хелен просто смотрела на нее ровным и спокойным взглядом.

– Вообще-то, мне…

Но у нее вдруг открылась способность видеть себя с расстояния: с расстояния между нею и Хелен, и все ее обычные отговорки – перед мужем, перед самой собой (дескать, у нее просто плохой день или ей нужно еще пару часиков поспать) – сделались до смешного фальшивыми.

– Думаю, такое возможно, – продолжила она. – Не в том смысле, что я… то есть… у меня для этого нет никаких причин, но все же я предполагаю, что…

– Причина не обязательна, – сказала Хелен. – Ее может и не быть. Давно это у тебя?

Лет примерно тридцать шесть, ответила она без слов.

А вслух сказала:

– Меньше, чем живет на свете та игуана. – (Но Хелен даже не улыбнулась.) – В той или иной степени это было у меня всегда. Ну, то есть… я, конечно, не приставала к посторонним и не грузила их своими проблемами.

– Справедливости ради заметим, – сказала Хелен, – что я сама спросила. А ты ни словом не обмолвилась, в чем состоят твои проблемы.

– Если честно, я до конца еще не разобралась, в чем они состоят, – сказала она. – Вообще-то, я не особо счастливый человек. Просто я такая… как есть.

Как ни мал был этот шаг, но со своим бесполезным психоаналитиком она никогда не заходила столь далеко и сейчас почувствовала, что пора сбавить обороты, дабы не отпугнуть Хелен окончательно.

– А у вас как в этом плане? – спросила она. – Теперь вы расскажите… о себе.

Поскольку все ее время проходило в общении с ребенком, она утратила навык установления контактов со взрослыми: у нее получалось то хищно, то враждебно; например, совсем недавно, на фуршете, пытаясь сказать приятное одной из коллег Марка, она обронила: «Вы всегда ходите с такой прической?» Но Хелен невозмутимо и четко изложила все подробности своей жизни: она недавно вышла на пенсию и теперь занимается садом, а ее муж, Пит, обучается по индивидуальной программе в Чикагском университете.

– Сколько мы с ним знакомы, он в основном сдает по одному предмету за семестр. Такими темпами в следующем тысячелетии он, возможно, получит совершенно невостребованную степень бакалавра по античной поэзии. – Хелен помешала свой йогурт. – Не слишком прибыльное занятие, но по-человечески он необыкновенно обаятелен, потому я и держусь за него.

– Вау, как же вы… с пятью детьми? Выживаете?

– Я сказала, что мой муж не зарабатывает, – ответила Хелен. – Но о себе ничего подобного не говорила. Признайся, милая: ты считаешь себя феминисткой?

Джулия побледнела, но потом, к счастью, до нее дошло, что собеседница над ней подшучивает. Когда они возобновили прогулку, Хелен то и дело на ходу подталкивала ее плечом: это физическое прикосновение и пугало, и волновало Джулию.

– Извините, нет, – ответила она.

– Я адвокат, – улыбнулась ей Хелен. – А ты? Как ты проводишь время?

Такая формулировка почему-то звучала хуже, нежели «А ты чем занимаешься?». Джулия терпеть не могла подобные вопросы – все они были завуалированными версиями основного: «Кто ты такая?», на который у нее, очевидно, и прежде не было внятного ответа, а уж в последнее время – тем более.

– Я не адвокат, – ответила она.

И склонилась над откидным верхом коляски. Бен, зачарованный гоготом стайки гусей, задумчиво сосал свою зеленую пластмассовую ложку. Его вид успокоил ее и восстановил в правах; конечно, использовать детей в таких целях неэтично, но, во-первых, в той или иной степени так поступают все, а во-вторых, лучше уж так (по ее твердому убеждению), чем альтернатива – вообще никак не использовать своих отпрысков. Стоило ли рассказывать постороннему человеку о своей хлипкой родительской философии, которая, по сути, сводилась к тому, чтобы выполнять свои обязанности лучше, чем ее родная мать? Или о совершенно невразумительной, но солидно именуемой должности Марка, которая позволяла оплачивать это нелепое пригородное жилище и в то же время заставляла мужа большую часть суток находиться вне дома? Или о том, как она проводит дни с Беном, пичкая его тошнотворными кружочками сосисок и зелеными шариками соевых бобов молочной спелости; как ошпаривает себе запястье, пробуя воду в ванне, или как в тридцатитысячный раз читает сыну «Ласкового щенка», пытаясь воспитать в нем живость и доброту, хотя сама по большей части не ощущает себя ни доброй, ни живой?

– До рождения Бена я работала в библиотеке.

– Скучаешь по тому времени?

– Изредка. Раньше скучала больше. Но теперь не представляю, на сколько меня хватит.

– Разные занятия требуют разных видов энергии, – великодушно отметила Хелен. – У тебя забот полон рот.

И это, конечно, была чистая правда, но в то же время и вопиющая неправда, особенно в глазах такой, как Хелен, которая, очевидно, успевала в сорок тысяч раз больше, чем Джулия: в логистическом смысле быт Джулии никак не мог считаться пущенным на самотек, но ей часто казалось, что кто-то накрыл ее большим, изнурительно тяжелым ковром. Они снова оказались у входа в ботанический сад. Смахнув слезы, она остановилась и присела на корточки рядом с коляской, чтобы вытереть Бену губы салфеткой. Она почувствовала, что Хелен опять за ней наблюдает.

– Как я уже говорила, Пит сидел дома с мальчишками, – сказала Хелен, – но самое странное, что я помню из их раннего детства, – это невероятно медленное течение времени, когда каждый день растягивается на миллион лет, но затем, по истечении долгих месяцев, вдруг рождается следующий малыш, или один из детей поступает в детский сад, а то и в колледж – подумать только! – и вот… Сколько времени ушло на размышления о ходе времени – просто диву даешься

– Да-да, – сказала Джулия. – Я тоже довольно много… размышляю.

– У меня к тебе просьба, Джулия, – сказала Хелен. – На тот случай, если твои размышления вдруг покажутся… слишком тягостными. Сделай одолжение, позвони мне, хорошо?

– Ну нет, – отрезала она, потому что не имела такой привычки. – Нет-нет, я сама справлюсь, честное слово; вам не придется…

– Да я ведь сама предложила, – сказала Хелен. – Давай договоримся? Забудь о том, что для этого нужна причина. Ты просто сделаешь мне одолжение, если как-нибудь позвонишь. Мне только приятно будет.

– Вы совсем не обязаны…

– Я – грустная, одинокая пенсионерка, – сгустила краски Хелен, чем рассмешила Джулию. – Я определенно деградирую, постоянно сидя у телефона в ожидании чьего-нибудь звонка, так что ты уж, пожалуйста, сделай мне одолжение – позвони, Джулия, договорились?

– Да, – кивнула она. – Да, я позвоню.

* * *

– Как прошло свидание? – спросила Селия, когда Джулия с Марком в тот вечер вернулись домой. Селия – их спасительница, няня, – убаюкивала Бена песнями Тома Чапина и мыла детскую посуду вручную, хотя у них была посудомоечная машина. Джулии захотелось усадить ее за стол, откупорить бутылку вина и поведать все начистоту. Тебе правда интересно, Карго-Штаны-Небывалой-Ширины? Я задрыхла в машине еще по дороге в ресторан.

«Анонимные нарколептики» – так Джулия про себя называла их самих: каждую вторую среду они с Марком устраивали неизменное свидание за ужином; это была целая дурацкая церемония, ради которой она красила губы и не позволяла себе надеть удобный бюстгальтер для кормящих; ехали они на Рэндольф-стрит или в Линкольн-Парк, а иногда в какую-нибудь пафосную дыру в каком-нибудь далеком, зловещем пригороде и во время поездки вели типично занудливые родительские беседы, какие ведут между собой типично занудливые родители, встречаясь на принудительных мероприятиях, притом что оба предпочли бы спать, мастурбировать или смотреть «Клан Сопрано», сидя перед разными телевизорами: речь у них шла о достижениях Бена, о режиме сна Бена, о перепадах настроения Бена и – Боже правый – ты замечаешь: он теперь через слово вставляет «вообще-то», умора, правда? – а ко всему прочему на тумбочке для почты лежит реклама какого-то пиратского лагеря, о котором рассказывала одна мамочка из «Светлых улыбок», – предполагается, что он полезен для развития характера: там не учат детей реальному пиратству, а формируют более позитивные черты, которые нечасто ассоциируются с этим родом занятий, такие как стрессоустойчивость и быстрота принятия решений. За этими разговорами они плавно добрались до Андерсонвилла, где не по делу дорогой местный ресторан в стиле «американский фьюжн» предлагал идиотские коктейли с такими названиями, как «Ракия тяготения» или «Случай портвейна», и после затяжной декламации винной карты в исполнении недоброго хипстера, который их обслуживал, празднество началось.

– Весело, – слабо выдавила она, повесила куртку и стала обшаривать карманы в поисках бумажника.

– Обхохочешься, – подхватил Марк и на секунду коснулся ее спины, вроде бы даже с нежностью.

После расставания с Хелен она заведенным порядком провела вторую половину дня с Беном: обед, игра в «лего», раскраска, многочисленные перекусы; но все это время ее что-то пьянило: то ли взрослый разговор, то ли социальная стимуляция, то ли – вполне возможно – просто образ самой Хелен. Джулия поймала себя на том, что разоткровенничалась с Хелен (ей уже стало неловко) и что с Марком о такой откровенности не могло быть и речи. Насколько ей помнилось, с ним она вообще никогда не раскрывалась по-настоящему.

– А у нашего сына как прошел день? – спросила она, терзаясь чувством вины оттого, что сама не спела Бену колыбельную.

– Обалденно, – ответила Селия. – Мы с ним делали аппликации «Колорформ». За ужином он съел все подчистую. Перед отходом ко сну я использую такой прием: мы с ним вместе сочиняем историю, так? По очереди? Фраза за фразой, так? Значит, он тоже вносит свой вклад? У него неуемная фантазия, так?

Няня была убеждена, что богатое воображение малыша как-то связано с тем, что у него безмозглые родители, ибо так действует своего рода суперкомпенсаторный когнитивный механизм преодоления.

– Спасибо за все, – сказала Джулия. – Нам так повезло, что у нас есть ты.

Она расплатилась с Селией, рассеянно отметив, что сумма, которую они теперь тратят на среднестатистический выход в свет (ужин, плюс коктейли, плюс няня, плюс подписка на кабельные каналы премиум-класса, которые, уложив ребенка, охотно смотрит няня, плюс доплата наличными, чтобы обеспечить няне достойное питание и неомраченное расположение духа), почти сравнялась со стоимостью авиаперелета в Грецию.

* * *

Потом, лежа в постели, она слушала, как Марк чистит зубы, и пыталась привести в порядок собственные мысли. Каждый день из ее головы, как по кабельной сети, выплывала сумасшедшая бегущая строка, которая тянулась от рутины (вызвать сантехника д/прочистки раковины в туалете; докупить арахисового масла) до философских рассуждений (новый стоматолог Бена похож на Горбачева; всех ли тревожит, как меня, проблема ожирения у животных), а по ночам она не могла сообразить, как отключается этот канал.

И еще одну мысль она прокручивала часто, маниакально, возмущенно: ведь так было не всегда! Понятное дело, рассуждала она, это клише применимо к чему угодно, ко всему; но признавала она и то, что сама в какой-то мере всегда была такой, как есть, – недоверчивой, нелюдимой, но при этом никогда не ощущала себя в этом мире столь неуютно, как теперь.

– О чем задумалась? – спросил Марк, выходя из ванной.

– Так, ни о чем. – Она сглотнула застрявший в горле комок. – Просто хотелось бы узнать, кто же все-таки убил Джонбенет Рэмси.

С минуту он ее изучал, потом залез под одеяло, повозился со своим будильником и наконец перевернулся набок, лицом к ней. Нежность в его взгляде подействовала на нее угнетающе; пришлось сделать над собой усилие, чтобы не съежиться.

– Хорошо сегодня посидели.

От такой откровенной фальши она невольно улыбнулась. За вечер Марк выпил полтора бокала вина – для него это был перебор, который сейчас отражался на лице.

– Что не так? Я серьезно. По крайней мере, лично я прекрасно отдохнул.

– Я тоже, – сказала она, и он запустил пальцы ей в волосы, притянул к себе, но помедлил и, откинув голову назад, вгляделся в лицо жены.

– Что? – нервно спросила она.

– Ты… приготовилась к худшему?

Она сглотнула очередной комок.

– Ничего подобного.

– Ощущение такое, будто ты напрягаешься от моего прикосновения.

– Вовсе нет, – сказала она. – У меня просто спина затекла.

– Если не хочешь, говори прямо.

– Не в том дело, – сказала она и добавила: – Я хочу.

Он не спускал с нее глаз.

– Я хочу, но думаю, что мне надо сходить к мануальному терапевту.

– Прямо сейчас?

– В ближайшее время.

Он выдержал паузу.

– Знаешь, мне тут попалась одна статья.

Она закрыла глаза.

– Угу.

– О супружеских отношениях в период ухода за ребенком.

– Похоже, увлекательное чтение.

– Там приведены разные статистические данные о важности сохранения близости даже в тех случаях, когда… ну, даже когда жизнь не слишком к этому располагает, о важности даже самых простых форм интима, и, по мнению большинства… как я понимаю, нужно уделять больше внимания прикосновениям.

– В смысле… телесным?

– Разумеется, телесным. Каким же еще?

Она не ответила и лишь обратила пылающее лицо к потолку. Прежде она успокаивала себя мыслью, что влечение когда-нибудь вернется, как возвращается из рейса скиталец-возлюбленный.

– Но тебя ко мне совсем не тянет? – спросил он.

– Да я… Господи, меня… Конечно; я просто…

– Ты уверена?

До рождения Бена ничто не побуждало ее притворяться в постели с Марком, да и необходимости не было, а ко всему прочему актриса из нее никакая. Марк, хоть и далекий от идеала, всегда проявлял к ней внимание, и ее тянуло к нему, ей всегда (пока они не увязли в застойной, асексуальной трясине родительства) было с ним хорошо.

– Прости, – сказала она. – А в этом трактате о прикосновениях, случайно, не сказано, что после родов не все прямо сразу прыгают в постель?

– У тебя после родов прошло более трех лет, – отметил Марк. – Думаю, с твоей стороны несправедливо использовать Бена как этакий документ об освобождении от сексуального рабства, чтобы…

– А ты в этом сценарии – рабовладелец?

Она заметила, что он на миг задержал дыхание.

– Забудь, – бросил он, откатываясь в сторону. – Забудь, что я сделал такую попытку.

Старый добрый бесхитростный Марк, сидевший напротив нее за столиком в ресторане. Он хотел второго ребенка. На первых порах, когда они еще не знали, что значит иметь хотя бы одного, речь у них шла о троих, однако в последнее время он все чаще повторял «ну, может, еще одного», будто суля ей какую-то награду.