Танец для зверя

Аня Клеймор

Танец для зверя

Пролог

Я никогда не верила в «восточную сказку». В детстве меня не вдохновляли ковры-самолёты, волшебные лампы и джинны. К слову, за всю свою жизнь я не посмотрела ни одного турецкого сериала. Единственное, от чего мой пульс начинает биться чаще - боль. Когда в восемь лет я впервые села на шпагат — не потому что хотела, а потому что тренер сказала «сядешь или уйдёшь», — я поняла, что тело можно гнуть и подчинять. Тогда я и почувствовала, что такого рода власть над собственным телом поистине упоительна. Сейчас мне двадцать семь и я работаю в «Невском бризе» — фитнес-центре, где аренда каждого грёбаного квадратного метра стоит как чья-то месячная зарплата. Мои клиентки — жёны банкиров, любовницы чиновников и девочки с папиными кредитками. Они приходят ко мне с одним запросом: «Сделай меня гибкой». И я делаю, конечно же. Тело — это мышцы с сухожилиями, красивое мясо. Но сейчас не об этом.

Четыре с половиной часа полёта в эконом-классе были самой лёгкой частью пути, как оказалось позднее. Сухой воздух кондиционера в видавшем виды микроавтобусе до Мардина ярко контрастировал с пыльной удушающей жарой снаружи.

Никогда не планируйте отпуск в Турции в июле, если не хотите почувствовать себя запекающейся курочкой в аэрогриле.

Бесконечность по серпантину в купе с периодически накатывающей тошнотой и вот я здесь, потная и обессиленная. В Мардине я по одной причине: Лейла. Подруга из прошлой жизни, когда у меня ещё были иллюзии о беспечности бытия и большой и яркой любви, единственной и на всю жизнь.

Дурочка, конечно.

Три года назад она неожиданно укатила в Турцию, оставив мне короткую записку, спешно нацарапанную на обратной стороне квитанции за электричество на кухонном столе в нашей убогой однокомнатной квартирке на окраине Питера, которую мы снимали вскладчину. Ей пообещали золотые горы и престижную работу, а потом она пропала.

Но кто я такая, чтобы её осуждать?

После окончания местного колледжа мы с Лейлой почти два года скитались по низкооплачиваемым подработкам в различных второсортных клубах, она танцуя на устаревшей сцене под убогое музло в свете неоновых ламп, а я, разнося дешёвое пойло и протирая столы. Когда наши пути разошлись, признаюсь, мне было не сладко, периодами даже голодно, но это подстегнуло меня из кожи вон вылезти и найти хорошо оплачиваемую работу. Соискателей на мою должность было много, но видимо я поразила работодателя своей искренней пямолинейностью и идеальной гибкостью. Так я и оказалась в «Несвком Бризе», и это лучшее, что со мной могло случиться за всю мою никчёмную жизнь. Год назад Лейла объявилась, и мы постепенно наладили наше общение. А месяц назад она предложила приехать к ней во время отпуска. «Отдохни, Крис. Смени картинку. У нас здесь весело». Я согласилась, потому что не хотелось проторчать в свой единственный в году отпуск в Питере со своей подругой «депрессией» за пересмотром фильмов и ведром сливочного пломбира.

Мардин встретил меня не открыткой, а пощечиной. Едва я вышла из кондиционированного нутра машины, как воздух, нагретый каменной пустыней, ударил в лицо сухой и плотной волной. Ветер здесь не пахнет жасминовыми садами и пряным кофе — он пахнет напалмом и доисторической эпохой. В нем смешались сушёный навоз, оседающий пылью на губах, жирный дым от уличных мангалов, где мясо шипит на углях, и терпкая горечь старой извёстки. Этот запах въедается в одежду, в кожу, в память, перебивая все романтичные ожидания. Пока подъезжали к месту назначения, я «любовалась» грязными холмами. Они были грязными, облезлыми, словно старая шкура гигантского зверя, которую долго палило солнце. Ни травинки, ни кустика, только рыжая, спёкшаяся земля, растрескавшаяся от жары. Казалось, сама почва здесь умерла еще до того, как родился этот город.

Лейла, блять, и куда ты меня затащила?

И тут он возник — не вырос, не открылся, а именно *повис*. Мардин не стоит на скале, он прилеплен к ней, как осиное гнездо, как нарост из золотистого известняка. Дома громоздятся друг на друга, цепляются карнизами и террасами, готовые в любой момент соскользнуть в пропасть. Город — это вертикальный лабиринт. Узкие проходы между каменными стенами настолько тесны, что я могла коснуться локтями обеих сторон. Здесь нет зелени, нет спасительной тени деревьев; только колючая проволока на крышах да чахлый инжир, ютящийся в расщелине, как выживший после бомбежки. Камень правит балом: он дышит, хранит эхо шагов и отражает солнце так беспощадно, что даже закрыв глаза, видишь оранжевые круги.

Днём Мардин — это раскаленная сковорода. Воздух дрожит, плавится, стирает горизонт. Кажется, что время здесь остановилось, застыв в зное. Но с закатом солнце уходит резко, как выключают свет, и город накрывает промозглая, липкая сырость. Холод просачивается сквозь кладку, поднимается из подвалов и цистерн, заставляя зябко кутаться в плед, который еще час назад казался лишним. Это не вечерняя прохлада — это дыхание подземных рек и древних склепов.

С обрыва, с самой высокой точки города, внизу расстилается Месопотамская равнина. Она лежит передо мной, серая и плоская, без единого намёка на жизнь. Равнина напоминает экран мёртвого телевизора — такая же безжизненная, мутно-пепельная, с едва заметными рябью линий и пятнами высохших русел. Она бесконечна в своей тоске, и, глядя на неё, начинаешь верить, что мир действительно плоский и обрывается где-то там, за горизонтом.

Где-то в этом мареве, говорят местные, проходит граница с Сирией. Я вглядываюсь в дымку, пытаясь представить там танки, вспышки, гул самолётов. Мое воображение услужливо рисует картины войны, но единственное, что нарушает тишину, — это далёкий, надрывный лай собак. Они перекликаются между холмами, их голоса разносятся над пустотой, заполняя её собой. Город висит между безмолвием равнины и этим звериным лаем, который звучит здесь более реально, чем все новости с передовой.

Мардин не красив, он монументален в своей суровости. Он не приглашает, он ставит условия. И впервые за долгое время я чувствую себя песчинкой, зажатой между раскаленным камнем и серой бесконечностью, откуда уже веет вечностью...

Глава 1. Ловушка

Лейла встречает меня у каменной арки. С виду она совсем не изменилась — всё та же жгучая сучка с зелёными глазами и копной густых иссиня черных волос до самой задницы. Обнимает, смеётся. От неё пахнет табаком и дешёвыми духами.

— Ты похудела, — говорит она, оглядывая меня. — В Питере жрать нечего?

— Работа, — отвечаю я. — Клиенты любят кости и непримечательную внешность.

Это правда. Я вешу сорок девять килограмм при росте сто семьдесят. Светлые русые волосы стянуты в пучок, голубые глаза без макияжа, кожа бледная, даже после недели на пляже у Чёрного моря не загораю. Моё тело — сетка мышц, каждый сантиметр которого я могу контролировать. Шпагат, мост, складка — всё это уловки. Никакой магии. Лишь анатомия.

— Пойдём, — Лейла хватает меня за локоть. — Покажу свою берлогу.

Старый город похож на муравейник. Улицы шириной с мои плечи, своды домов почти смыкаются над головой. Кое-где висят деревянные балконы — старые, с прогнившими досками. Под ногами скользкая плитка. Пахнет пряностями, но не элитными, а базарными — дешёвая корица, перечная мята, турецкий чай, который здесь пьют литрами. Лейла ведёт меня в здание без вывески. Высокая цилиндрическая башня из жёлтого камня с массивной железной дверью и охранником, который даже не кивнул. Внутри — полумрак, запах пота и благовоний. Винтовая лестница, расположенная по центру здания и покрытая местами потёртым выцветшим ковром, ведёт наверх.

— Что это за место? — спрашиваю я, хотя уже догадываюсь.

— Dance Evi, — бросает Лейла через плечо. — Я здесь работаю.

Поднимаемся выше. На третьем этаже — круглый холл с зеркальными стенами. В них я вижу себя: чужую, бледную, с чемоданом, как пришелец из другого мира. По периметру — пуфики из дешёвого бархата, местами ободранные, с торчащими пуговицами. От холла отходят коридоры без дверей — только парчовые занавески, потрёпанные временем. За ними слышны голоса, женский смех, шелест тканей.

— Жилая зона, — поясняет Лейла, проходя за одну из занавесок. — Места мало, но терпимо. Ты будешь спать со мной.

Её «комната» — это два на два метра, отгороженные резной ширмой. Внутри тахта, складной столик с косметикой, пакет с фруктами, небрежно брошенный на пол возле столика. На гвоздях, прибитых с внутренней стороны ширмы висят костюмы — блестящие, расшитые камнями, слишком откровенные. Лифы-ракушки, пояса с монетами, прозрачные шаровары.

— Надеюсь, это не твои повседневные наряды? — спрашиваю я, кривя губы.

— Ха-ха, как смешно. Ты прикалываешься? — парирует Лейла, стягивая удлиненную футболку оверсайз. Под ней — только трусики-танга, на бёдрах пара синяков.

— Деньги не пахнут, Крис. И здесь платят так, что твои банкирши обзавидуются.

Я не спорю. Сую чемодан под тахту, сажусь на край. Тахта пружинит, но спать можно. Вентиляция никакая, в углу вентилятор, который гудит как трактор.

— Правило только одно, — Лейла садится рядом, смотрит в пол. — Второй этаж — мужской. Туда не ходи. Даже если услышишь крики. Даже если покажется, что кого-то убивают. Не ходи.

— Съедят?

— Спустись и узнаешь.

Больше она ничего не уточняет, а я и не спрашиваю.

Вечером после прохладного душа и спешного ужина, состоящего из местной незнакомой мне пряной выпечки и терпкого чая, я стою у окна, а Лейла в одних трусах и спортивном топе расположилась на разложенной тахте и похрустывает спелым яблоком. За тусклым от пыли стеклом — равнина, чёрная, бесконечная, с редкими огоньками деревень. Где-то там сейчас идет война и умирают люди каждый час или даже минуту, а здесь, в этой башне, скоро начнётся представление. Я поворачиваю шеей, разминая позвонки. Слышу, как внизу барабаны бьют ритм — глухой, животный. Пахнет кальяном и приторными дешёвыми духами.

— Сегодня я взяла отгул, чтобы побольше провести времени с тобой, дорогая, — говорит Лейла и посылает мне одну из своих коронных ослепительных улыбок. — А завтра ты увидишь шоу, не переживай.

— Я и не переживаю, жду не дождусь твоего выступления.

Спустя час засыпаю под аккомпанемент барабанов и размеренное дыхание спящей рядом Лейлы.

***

Через четыре дня я понимаю, что Лейла не врунья. Деньги здесь реально большие. Я вижу, как она отсчитывает купюры — евро, доллары, лиры, — и прячет их в потайной карман чемодана. За вечер можно заработать столько, сколько я получаю за месяц. Я не идиотка и понимаю, что оплата не только за танцы. Вижу синяки на её бёдрах, ссадины на запястьях. Она говорит: «упала», «наткнулась». Я не верю, но не лезу. Это не моё дело.

Сегодня она готовится к выходу. Новый костюм — чёрный бархатный лиф, расшитый камнями. Красные, синие, чёрные. Камни лежат волнами, от плеч до живота, а на предплечьях — цепочки. Шаровары из полупрозрачного шёлка, переливающего иссиня черным в фиолетовый и вишневый цвета,под ними — голые ноги и микроскопические стринги, потому что так надо, чтобы силуэт был соблазнительнее.

— Расправь сзади, — просит Лейла, стоя перед перед одним из зеркал холла. Она знает, что я знаю: в этой позе её задница просвечивает, а сегодня в зале будут важные гости. Я подхожу, встаю за её спиной, расправляю ткань шаровар. Мои пальцы скользят по её ягодицам — чисто технически, никакого подтекста. Кожа у неё горячая, влажная от пота. Кондиционер не справляется.

— Тебе бы тоже подкраситься, — говорит она, глядя на моё отражение. — Выглядишь как смерть.

— Иди на хер.

Она смеётся, продолжая разглядывать себя в зеркале. В холл начинают стекаться люди. Девушки из соседних «гаремов» — в халатах нараспашку и кружевном белье под ними, с распущенными волосами, накрашенные как на праздник. Они переговариваются на смеси турецкого, арабского, фарси — я не понимаю ни слова. Только улавливаю интонации: зависть, страх, возбуждение.

Потом снизу доносятся голоса. Мужские. Грубые.

— Рано, — бормочет Лейла, замирая. — Не должны были.

По винтовой лестнице поднимаются трое. Первый — высокий, смуглый, с алым платком на голове. Шаровары, жилетка на голое тело, грудь перекачана, дорожка тёмных волос от пупка вниз. Лицо — острые скулы, чёрные глаза, губы в усмешке. За ним двое — такие же, только помельче. Зеркала множат их фигуры. Холл наполняется хищниками.

— Не смотри, — шепчет Лейла, поправляя вырез лифа. — Отвернись.

Но я не могу удержаться и продолжаю смотреть опасности в лицо.

Он идёт прямо к Лейле. Останавливается в двух метрах, скрещивая руки на груди, изучает её — медленно, с ног до головы. Взгляд раздевает, но не как мужчина женщину, а как мясник тушу.

— А для меня станцуешь? — голос низкий, с хрипотцой, акцент — кавказский, может, иранский. Лейла не отвечает. Поворачивается, шагает к занавеске, уходит. Шторы колышутся и замирают. А я остаюсь.

— Она занята, — говорю я. Голос ровный, спокойный. — Попроси другую.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. Но не успеваю сделать даже шаг, как его пальцы впиваются в моё предплечье. Железно. Кожа натягивается, белеет. Дёргает меня назад, разворачивает и прижимает к стене у дверного косяка. Мои лопатки врезаются в камень. Я не кричу. Я смотрю в его глаза. Красноватые искры, расширенные зрачки. Это не человек, это зверь, который пережуёт, проглотит и даже не подавится.

— Тогда ты станцуешь для меня, — говорит он в мои губы.

Дыхание — горячее, мятное. Он пахнет сладким табаком.

— Отпусти, — ровно говорю я. — Я не танцовщица. Я не умею.

Он не отпускает. Наоборот, сильнее сжимает плечи. Я пробую выскользнуть — мой коронный приём, поворот предплечья, смещение центра тяжести. Бесполезно. Хватка мёртвая. На его лице снова возникает кривая усмешка, а в его глазах читается предвкушение.

—Örtü [1], — бросает он через плечо.

Третий парень срывает с ближайшего пуфика пыльную тёмно-синюю тряпку с бахромой по краям. Я дёргаюсь — и тут же оказываюсь замотана. Ткань прижимает руки к телу, накрывает голову. Плотная, душная, пахнет пылью и чужой кожей.

— Не кричи, — слышу голос сверху. — Хуже будет.

Мир опрокидывается. Меня перекидывают через плечо. Кровь приливает к голове, живот упирается в плечи. Я вижу только его спину и каменный пол, уплывающий вниз. Он несёт меня вниз по лестнице. Быстро, уверенно. Шаги не сбиваются. Я пытаюсь лягнуться, но ноги спелёнуты. Пытаюсь крикнуть — ткань забивается в рот. Мимо проплывают люди. Чьи-то лица, удивлённые глаза. Кто-то ахает. Мужской голос кричит — похоже, охранник, но тут же замолкает. Выходная дверь. Уличный воздух — горячий и сухой, с запахом выхлопа. Меня закидывают в машину. Кожаный салон, вибрация двигателя. С меня сдёргивают покрывало. Я моргаю. Напротив — тот, второй. Рядом, за рулём — третий. Рядом со мной — он.

— Ты, — усмехается он, проводя пальцем по моей щеке. — Будешь танцевать.

— Я инструктор по растяжке, — говорю я, сглатывая сухость во рту. — Я не танцую. Отпусти.

— Растяжка? — Он наклоняется ближе, обдавая дыханием. — Ещё лучше. Гибкая — значит, терпеливая. Быстро научишься.

Машина срывается с места. Я смотрю в окно, но вижу только своё отражение — бледное, с размазанной тушью. И его глаза в зеркале заднего вида. Красные точки. Зрачки-буравчики.

Мой отпуск только начинается. И он будет адом…

***

Машина идёт по разбитой дороге. Подвеска долбит по камням так, что зубы клацают. Меня не пристегнули, и каждый поворот швыряет меня из стороны в сторону — сначала на правое плечо, потом на левое, потом лбом в переднее сиденье. Я успеваю выставить руки, но толчок всё равно отдаётся в шее.

Блять.

Тот, с красной повязкой, сидит справа. Смотрит в окно, не обращая на меня внимания. Профиль у него тяжёлый: мощная челюсть, широкий нос, высокие скулы. Не красавец. Но есть в нём что-то животное, нечеловеческое — как у пса, который не лает, а скалится.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

Молчание.

— Я задала вопрос.

Поворачивается. Глаза — чёрные, без бликов. В них нет любопытства, нет злости. Только скука.

— Будешь много говорить — свяжу, — говорит он.

Я замолкаю. Считаю до десяти, потом до двадцати. В Питере я учила клиентов терпению. «Растяжка — это не про боль, — говорила я им. — Это про умение ждать, пока мышца сдастся». Поэтому сейчас я жду.

Машина сворачивает на просёлочную дорогу. За окном — темнота, только фары вырывают из мрака грязные камни, колючие кусты, иногда — остовы брошенных зданий. Мы за городом. Я пытаюсь запомнить повороты: налево, направо, снова налево, но в темноте все ориентиры одинаковы. Тормозим. Тот, кто за рулём, глушит двигатель. Тишина становится осязаемо плотной. Только сверчки стрекочут где-то вдалеке.

— Выходим, — командует тот, с повязкой.

Дверь открывается, я вываливаюсь наружу — ноги не слушаются, затекли от напряжения. Коленями упираюсь в жёсткий песок. Поднимаю голову. Здание. Не башня, как в городе, а одноэтажная постройка из необработанного камня. Окна заколочены досками, крыша плоская, без парапета. Сбоку — железный гараж, из которого торчит второй автомобиль, древний «Мерседес» с пробитым колесом. Ворота гаража раскрыты настежь, и в темноте я вижу какие-то тряпки, ящики, баллоны.

— Внутрь, — толкают меня в спину.

Я иду, запинаясь. На мне лёгкие сандалии, и мелкие камешки впиваются в подошву. Хромаю, но не падаю. Внутри — запах сырости, плесени и пыли. Стены не оштукатурены, камень так и торчит наружу. В углу — ржавая бочка. Напротив — топчан, застеленный грязным матрасом. На матрасе — пятна, и я не хочу знать, чьи они. Он входит следом. За ним — двое остальных.

Неужели это последний день моей жизни?

Один зажигает керосиновую лампу, и жёлтый свет разгоняет тьму. Я вижу всё в деталях: трещины на стенах, сорванную дверную петлю, паутину под потолком.

— Садись, — кивает на топчан.

Я не двигаюсь.

— Я сказал, садись.

— Сяду, когда объяснишь, зачем меня сюда привезли.

Он делает шаг ко мне. Один шаг, второй — и я уже не могу отступить, потому что за спиной стена. Он близко, пахнет табаком, потом и дешёвым одеколоном. Смотрит сверху вниз, и я чувствую его дыхание на своей макушке.

— Ты в Мардине. Здесь есть правила, которым ты должна следовать, если хочешь жить, — говорит он медленно, как глупому ребёнку. — Ты будешь танцевать в Dance Evi. Или не будешь. Выбирай.

— Я не танцую. Уверена, на моё место найдется дюжина желающих провинциалок.

— Ты будешь. У нас нынче нехватка кадров, мышонок.

Он отступает, достаёт из кармана жилетки сигарету, зажигалку. Щёлкает, прикуривает. Дым ползёт к потолку, смешиваясь с запахом сырости.

— Ты сказала, что инструктор, — продолжает он. — Лейла мне немного о тебе рассказала. Растяжка, шпагаты, гибкость. Мне нравится. Восточный танец — это гибкость. Ты быстро научишься.

— Лейла? — Я поднимаю бровь. — Она в курсе?

Он усмехается. Не отвечает.

Я вспоминаю, как Лейла увела меня в Dance Evi, как поселила у себя, как сказала «не ходи на второй этаж». Теперь я понимаю, что она не охраняла меня от них. Она передавала им меня. Как вещь. Как товар.

— Сука, — говорю я не ему, а себе под нос.

— Не оскорбляй подругу, — всё ещё усмехается он. — Она тебя сюда пригласила,

заплатила за билет. Вы же подруги.

— Она меня продала.

— Не продала. Рекомендовала.

Он выдыхает дым мне в лицо. Я не кашляю. Только задерживаю дыхание и смотрю ему в глаза.

— Меня зовут Джан, — говорит он. — Запомни. Дай мне свой телефон.

Я не шевелюсь. Он резко прижимается и начинает рукой шарить по моим карманам — я в топе и джинсовых шортах джинсах. Находит телефон. Смотрит экран, кривится.

— Код.

— Скажи «пожалуйста».

Схватив меня за затылок, он прижимает моё лицо к стене. Грубо, больно. Щекой я чувствую шершавый камень, острые края. Голова повёрнута так, что шею простреливает резкая боль.

— Код, — повторяет он спокойно.

— Три-ноль-ноль-ноль, — выдыхаю я.

Он отпускает. Я отступаю, тру щёку. На пальцах — кровь: камень поцарапал кожу. Джан смотрит телефон. Листает, читает. Ищет что-то.

— Контакты все чистые, — бормочет он. — Только клиенты, фитнес-центр, Лейла. Никакой полиции. — Он поднимает глаза. — Умница.

Он бросает телефон на топчан. Садится сам, похлопывает по матрасу рядом.

— Садись. Поговорим.

Я сажусь. На край, максимально далеко от него. Матрас пружинит, пружины впиваются вягодицы.

— Ты останешься здесь до утра, — говорит Джан. — Завтра выезжаем в другое место.

Там будет зеркало, ковёр, музыка. Ты будешь учиться.

— А если я откажусь?

— Не откажешься.

Он встаёт, идёт к выходу, останавливается в дверях.

— Еду и воду принесут. Ведро для нужд — за ширмой в углу. Не пытайся сбежать. — Он поворачивается, смотрит на меня. — Здесь пустыня. До города два часа на машине.

Пешком ты не дойдёшь. Сдохнешь через сутки.

— Я пью мало воды.

— Молодец. — Он почти улыбается. — Тогда проживёшь полтора дня.

Дверь закрывается. Слышен щелчок замка снаружи. Я остаюсь одна. Сижу на матрасе, смотрю на керосиновую лампу. Пламя колышется, отбрасывает тени на стены. Они похожи на танцоров.

Как иронично.

Пробую встать. Ноги слушаются, плечо болит — от удара о стену. Делаю несколько шагов по комнате. Три метра в длину, два в ширину. Каменный пол, неровный, в выбоинах. Окна заколочены досками, между досками — щели. Приникаю к одной, вглядываюсь наружу. Темнота. Ни огонька. Только небо, усыпанное звёздами — непривычно яркими, как на картинках в интернете. Здесь нет городской засветки. Здесь вообще ничего нет. Отхожу, начинаю искать, чем бы открыть дверь. Замок — старый, висячий, с внешней стороны. Изнутри — только задвижка, но она не задвинута. Дёргаю — не поддаётся. Пробую плечом — дверь даже не скрипит. Массивное дерево, окованное железом. Не выбить. Осматриваю стены. Никаких щелей, никаких тайных ходов. Только камень, скреплённый глиной. Глина крошится под ногтями, но камень держит. Сажусь на пол, прислоняясь спиной к холодной стене и закрываю глаза.

Я продумываю варианты. Первый — подкупить. У меня есть деньги в телефоне, но телефон у них. В кармане — около ста долларов наличными. Смешно. Второй — дождаться, когда меня перевезут в другое место, и там уже искать лазейку. Но чем дольше я здесь, тем меньше шансов. Вспоминаю Лейлу. Её зелёные глаза, её улыбку, её «не ссы, я тебя прикрою».

Предательница.

Я не злюсь — злость отнимает силы. Я просто отмечаю факт. Лейла — враг. Теперь я знаю. Мысль о том, что меня заставят танцевать, кажется почти смешной. Я не умею. Я знаю, как гнуть ноги, как выворачивать плечи, как стоять в мосту минуты три. Но танец живота — это не растяжка. Это ритм, эмоции, умение двигать бёдрами отдельно от грудной клетки. У меня нет этого. Я жёсткая, как стальная пружина.

Может, они это быстро поймут и отпустят. А может, не отпустят. Может, им не нужен танец.

Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль помогает сосредоточиться. Через час — или два, или три — слышу шаги. Кто-то подходит к двери, открывает замок. Входит тот, второй — которого звали, кажется, Эмре? Я не запомнила. Он приносит поднос с едой: рис, кусок мяса, лепёшка, стакан воды. Ставит на пол.

— Ешь, — говорит по-английски с сильным акцентом. — Джан сказал, чтобы ты была сильная.

— Передай Джану, чтобы он убирался в задницу.

Эмре не реагирует. Выходит, снова закрывает дверь. Я смотрю на еду. Рис липкий, мясо явно разогретое в третий раз. Но есть хочется. Беру лепёшку, отламываю кусок. Жую. Вкуса почти нет. Только специи и немного горечи. Закончив, выпиваю воду не залпом, а мелкими глотками. Пить хочется больше, но я экономлю. Неизвестно, когда дадут следующую. Ложусь на матрас. Пружины впиваются в спину, но я всё равно закрываю глаза. Не сплю — просто перебираю в голове всё, что знаю о своём теле. Каждая мышца, каждая связка. Я могу расслабить их по команде. Могу напрячь. Могу сделать так, что моё тело станет тряпичным или каменным. Это моя единственная власть.

Джан сказал: «Гибкая — значит, терпеливая». Он ошибся. Гибкость — это не терпение. Это способность не ломаться, когда тебя гнут.

Ты меня не сломаешь.

Глава 2. Стекло

Утром открываю глаза, ч