Новогодняя ночь. Вечные истории

– Ну вот-с, как хорошо! Вы сами изволите помнить! – прервал моряк. – Об этом образке госпожа Рамсей тоже мне рассказывала: муж ее после смерти отца носил его несколько лет на груди. Ведь его также звали Петром, в честь деда…

– Так куда же девался этот образ? – спросила я.

– Затерялся, – добродушно пожал плечами Торбенко. – На ночь маленький князь снимал его, и вот, было ему лет десять, когда случился у них пожар и все имущество их, все бумаги и документы сгорели… Вдова Рамзаева, или Рамсей, – как их прозвали на английский лад в Америке, – едва могла спастись со своим сыном… Все погибло. Погибла и ладанка. И кольцо не уцелело бы, если б вдова князя Павла не носила его сама постоянно… В этой гибели и заключается причина молчания его наследника, Петра Рамсея. Добродушный и скромный был он человек! – с улыбкой продолжал объяснять моряк, обращаясь ко мне лично. – Утратив доказательство на принадлежавший ему титул, князь Петр оставил и помышлять о правах на восстановление своей личности в России. К тому же он сжился со вторым своим отечеством, Америкой, до такой степени, что, пожалуй, и сам бы забыл, кто он такой, ежели бы ему не попалась публикация… Обрывок старой газеты, о которой я говорил супругу вашему.

– Но я не слышала… Какой газеты? – спросила я, сильно заинтересованная.

– Английской газеты, в которой делался вызов наследникам князя Павла, – объяснил мне муж.

– Ах, как же!.. Я знаю. Такие вызовы и заявления о капитале, положенном на имя их прадедушкой, много лет печатались в русских и иностранных газетах…

– Да знаю! – нетерпеливо прервал Юрий Александрович, продолжая ходить и вертеться по кабинету, как лев по клетке. – Знаю!.. Чуть ли не моя бабушка, – та самая, что питала романическую страсть к кузену Полю, – и следила за их печатанием. Но никто никогда на них не откликнулся.

– Я сам читал такое заявление, – сказал Торбенко. – Оно хранится у вдовы вашего дядюшки…

– Что ни мало не доказывает, что хранящая его особа есть точно вдова князя Петра Рамзаева – Петра номер второй! – насмешливо заметил муж мой. – Скажите сами, не удивительно ли, что, прочитав об этом, князь Рамзаев – если это был он – не заявил о себе?

– Он заявлял! Уж это извините!.. Он несколько раз писал на имя деда, но письма его, вероятно, не доходили… Вы сами изволили, помнится, сказать, что старый князь, пережив всех детей своих, впал в детство и последние годы не мог действовать самостоятельно.

– Это правда, но его окружали люди честные и правоспособные…

– Его родная дочь, бабушка моя Коловницына, распоряжалась всем, – прервала я мужа. – Она, полагать надо, горевала о брате не менее его самого и радостно схватилась бы за всякую о нем весть…

– Быть может, при жизни ее о Рамзаевых еще и не было вестей… – вставил Торбенко.

Но я не дала ему договорить:

– Помилуйте! Когда бабушка умерла, ее сын, отец мой, был уже взрослый человек, и смею уверить вас, что он не совершил бы дурного дела ни из-за какого наследства! – вскричала я горячо. – Если бы хоть одно письмо дяди Павла или сына его было получено, оно не осталось бы без последствий и без ответа.

– Не сомневаюсь в том, сударыня. Это доказывает лишь то, что письма князя Петра не доходили до него.

– Куда же могли они деваться?

Моряк только развел руками.

– О, если бы я мог ответить на ваш вопрос, сударыня!.. Я не сомневаюсь, что, будь у вас в руках хоть одно из многих писем, которые князь Петр, по уверению вдовы его, писал своему деду, бедная маленькая Елена Рамсей вошла бы в права княжны Рамзаевой и получила бы свое состояние.

– Елена, говорите вы?.. Ее зовут Еленой? – удивилась я. – Это тоже наше семейное имя. Так звали бабушку, так зовут и меня.

– Ни мало не дивлюсь, – отвечал моряк, пожимая плечами с добродушной улыбкой. – Отец Елены Рамсей стал чистокровным гражданином Соединенных Штатов; но его отец, князь Павел, до самой смерти своей был русским и свято хранил все предания и заветы своей семьи и своей родины. Петр Павлович, вероятно, не раз слышал от отца рассказы о семейных преданиях и знал семейные имена ваши… Вот вам еще доказательство!

– Которое весьма мало доказывает, ибо легко может быть случайностью, – упрямо заметил мой муж. – Да что тут! Скажу вам решительно: вашим клиенткам, капитан, могла бы только помочь выписка из свидетельства о рождении в Америке сына у пропадавшего там и пропавшего без вести князя Павла Петровича.

– Ну, мой друг, положим, что мы с тобой удовольствовались бы доказательством гораздо менее формальным, – заметила я.

– Например?

– Да, например, хоть малейшим, сколько-нибудь убедительным признаком действительности существования в Америке брата моей бабушки Коловницыной. Тогда явилась бы полная возможность верить и тому, что у него остались дети!.. А то ведь вся семья была убеждена, что grand-oncle[2] просто погиб в океане или в плену у каких-нибудь дикарей…

– Оно почти так и было! – прервал меня гость наш. – Князь Павел имел обыкновение заплывать очень далеко и любил охотиться. Раз, во время штиля, они должны были простоять несколько дней у какого-то, малоизвестного островка Океании, где все пассажиры и моряки только и развлекались охотой да купаньем, – и тут-то пропал Рамзаев. Все на корабле сочли его утонувшим, а дело было так: он забрел внутрь острова, охотясь, сломал себе ногу и пролежал разбитый, в беспамятстве, вероятно, несколько дней. Дать знать о себе он не мог; экипаж его напрасно разыскивал, и наконец моряки ушли, в полной уверенности, что он погиб. Он и остался в пренесчастном положении, пленником дикарей-островитян…

– Как это они его еще не съели? Хорошо, что не к людоедам попал! – посмеивался Юрий.

Но я нашла его иронию неуместною и продолжала расспрашивать Торбенко:

– Как же он выбрался от них? Как попал в Америку?

– Да нескоро. Не ранее нескольких лет удалось ему попасть на какое-то суденышко, плывшее в английские владения, в Австралию. Оттуда уж его подобрали англичане, и очутился он в Соединенных Штатах… Не забудьте, что ведь это происходило более полувека тому назад, когда не только что о телеграфах, а даже и о паровых-то сообщениях не ведали!.. Что мудреного, если письма пропадали?.. Еще то возьмите во внимание, что князь Павел не сидел в Вашингтоне или Нью-Йорке, а забрался в такую глушь, где плуг и колесо бывали в редкость. А о сообщении с Европой и помышлять в те времена нельзя было.

– Да какая же крайность его погнала в такие трущобы?

– А самая наикрайняя-с! Голод, вот что-с. Там титул титулом, а есть-то всем равно каждый день надо. Да-с!.. Вот этот самый голод и погнал, верно, дедушку вашего туда, где пока до наследства и без денег можно было сытому быть. А раз попав туда, и вырваться стало трудно… Там князь и женился, и умер, после тяжкой, говорят, и долгой болезни… Восьмилетний сын никогда его не видал здоровым.

– Однако же сын этот должен же быть крещен и где-нибудь записан? – спросил мой муж. – Были же и в тех американских саваннах, или пампах, какие-нибудь метрики и приходские книги.

– Захотели!.. Там и церкви-то никакой ближе тысячи верст тогда, может, не было… А если и было какое свидетельство, так и то погибло в пожаре, как я вам докладывал.

– Очень жаль-с! Очень грустно – для вдовы и дочери князя Петра! – иронически произнес муж мой, вставая, как человек, решившийся прекратить ни к чему не ведущее объяснение. – Во всяком случае, прошу вас покорнейше заявить княгине и княжне мое непременное желание передать им сполна все наследие прадеда, как только их прямое происхождение от князя Павла будет несомненно доказано. Жена моя и я готовы и обязуемся исполнить эту волю покойного прадеда, даже в том случае, если бы ей прошел законный срок – назначенное им пятидесятилетие. Даже и тогда. И своих наследников мы обяжем к тому же… Но опять-таки не иначе, как по представлении несомненных доказательств уж если не законного брака, то хоть какого бы то ни было – законного или беззаконного, лишь бы действительного рождения вашего мифического князя Петра и его потомства!.. А затем-с, не угодно ли вам будет откушать нашего простывшего постного обеда?.. Я думаю, щи успели превратиться в холодный винегрет. Как ты думаешь, Лена?

Нечего и говорить, что посетителю нашему после такого заявления оставалось только поспешно откланяться, извинившись, что продержал нас голодными.

Пожимая мне с горячностью руку, Торбенко объявил, что надеется на меня, и вышел, разумеется не особенно довольный, из нашего дома.

Нельзя сказать, чтоб и мой супруг блистал кротостью расположения духа в этот памятный нам сочельник. Досталось всем! В особенности лакею и повару, допустившим кушанья простыть или пережариться… Я молча предоставляла гневу его изливаться; да, по правде сказать, и мало слышала, что вокруг нас делалось. Я вся была поглощена только что слышанным: возможностью существования наших американских родственников, прямых наследников угасшего в России рода князей Рамзаевых.

II

Воспоминание об исчезновении единственного сына прадеда, Павла Петровича, давно обратилось в семейную легенду нашего дома. Бабушка моя, Коловницына, наследовавшая все состояние Рамзаевых, передавала сыну (моему отцу), что, несмотря на деятельные розыски брата отцом ее, на все его письма и публикации никогда не было ответа. В ней и сомнения не оставалось в смерти князя Павла и в том, что капитал, «на всякий случай» отложенный прадедом моим, со временем перейдет к ее прямым наследникам, детям ее единственного сына.

Отец мой был женат два раза; но дети его от первого брака все умерли в малолетстве. Оставалась одна я, дочь второй жены, рожденная в старости его, когда уж он не думал иметь наследников.

Я знала из наших семейных воспоминаний, что отец мой был очень несчастлив с первою женой; это была болезненная, капризная и недобрая женщина, отравившая последние годы жизни бабушки, а после смерти ее положительно притеснявшая дожившего до глубокой старости отца ее, князя Петра Павловича…

Вообще воспоминание об этой дурной и несчастной женщине легло каким-то кошмаром на всю семью Рамзаевых и Коловницыных.

Мать моя, женщина чрезвычайно богобоязненная, никогда не говорила о ней; но старушка-няня, Мавра Емельяновна, почетное лицо в нашем доме, старушка, служившая верой и правдой еще первой семье отца моего, рассказывала мне часто, тайком от отца с матерью, эпизоды из прошлого, интересовавшие меня, как всякого ребенка интересуют нянины сказки. От нее узнала я, что ее первая «покойница-барыня – не тем будь помянута! – нрава была крутого, своеобычного и непокладливого»; что она много сама повинна была в семейных несчастьях своих, в потере детей… «Никого покойница не любила, опричь их, – а их уж без ума, без разуму баловала! – рассказывала Мавра Емельяновна. – Всё позволяла им! Ни в чем не было им запрету, ни завету, – вот и накликала сама на них беду…»

Отчасти это была правда. Старшая сестра моя, едва дожив до шестнадцати лет, во всем околотке приобрела славу какой-то полоумной, беспардонной сорвиголовы. И умерла-то она по своей вине. Страстная охотница до лошадей и верховой езды, она, в отсутствие отца, выдумала себе забаву: сама заводских лошадей объезжала. Ну и не совладала с горячим конем! Сбросил он ее на землю, на всем скаку, и убилась, бедняжка, на месте… Мать чуть не умерла сама от горя, но за ум не взялась – с сыном не стала строже; а напротив, вечно из-за него поднимала ссоры с отцом, крик и брань с няньками, гувернерами и учителями и положительно в ад превратила семейную жизнь своего мужа. Наконец и сын несдобровал: по двенадцатому году он курил и кутил и до того извелся, что душа в теле едва держалась. А потом вздумалось ему, позднею осенью, когда уж пруды салом затягивало, искупаться; простудился, схватил горячку и умер, едва не уморив и родителей своею смертью. Мать не вынесла этого горя, заболела душевною болезнью и года через три скончалась в жестоких страданиях.

Вторично мой отец женился нескоро, лет через десять, и совершенно неожиданно для самого себя. Он так исстрадался в семейной жизни, что не хотел и думать о втором браке.

Случилось ему приехать по делам наследства в этот самый город, где жили мы теперь. Надо сказать, что город и губерния эти искони были гнездом всех князей Рамзаевых; здесь был старый дом бабушки Коловницыной, где отец мой провел все свое детство и первое время женитьбы, живя у нее и у своего деда. Возвратясь на родину, он снова поселился в этом доме, но долго не нажил. Его мучили там воспоминания, отравлявшие счастье вторичного его брака, в который он вступил, как я уже сказала, нежданно-негаданно, тотчас по приезде сюда. За десять лет вдовства отец мой привык к переменам, к кочевой жизни; года через три после моего рождения, не довольствуясь постоянными поездками за границу, он вздумал совсем уехать; и несмотря на печаль матери моей и нежелание ее экспатриироваться

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Сладкое безделье (ит.). Здесь и далее прим. ред., если не указано иное.

2

Двоюродный дедушка (фр.).