Забытый. Рождение стража

Он выпрямился, и в его облике снова появился отзвук того самого, надменного аристократа, но теперь это было не оружие, а доспех. Защита для того, чтобы произнести следующее.— Поэтому считай, что отныне у тебя нет врага в лице дома Велис. По крайней мере, пока ты сам не нападёшь. И если… если тебе когда-нибудь понадобится что-то в пределах светского общества, какой-то доступ, какая-то информация, которую не найти в твоих подвалах — ты можешь обратиться ко мне. Один раз. В счёт этого долга.

Сказав это, он слегка, едва заметно кивнул — не поклон, а скорее, знак принятия факта. И, не дожидаясь ответа, развернулся и пошёл прочь, быстро скрывшись за поворотом аллеи.

Виктор остался стоять один под шелестом лип. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь пением птиц. Он чувствовал странную, почти невесомую пустоту там, где раньше сидело ожидание постоянной угрозы. Элиас… признал его. Не как равного по статусу, а как человека, заслуживающего уважения. Это было невероятно. Это меняло правила игры.

Но облегчение было горьковатым. Он добился уважения врага, заплатив за это потерей лёгкости в отношениях с друзьями. Он получил неожиданного, сомнительного союзника из мира, который презирал, в то время как его собственный мир — тёплый, шумный, состоящий из Луки, Тилии и простых радостей — дал трещину.

Он медленно выдохнул, глядя на свои руки. Знак Стража под рукавом слабо пульсировал, напоминая о его истинном долге. Возможно, именно так всё и должно было быть. Мир обычных людей и мир древней тайны всё больше расходились, и он был вынужден балансировать на грани между ними, получая странные дары и теряя что-то простое и важное. Он повернулся и пошёл обратно к академии, чувствуя себя не победителем, а просто человеком, сделавшим ещё один тяжёлый выбор на пути, конца которому не было видно.

Глава 8 Переход

Лето в Академии «Аэлион» было странным временем. Основная масса студентов разъезжалась по домам, и огромные каменные здания погружались в непривычную, гулкую тишину, нарушаемую лишь шагами оставшихся преподавателей да скрипом старых деревьев в парке. Для Виктора эта тишина стала отражением его внутреннего состояния.

Он пытался. После странного разговора с Элиасом, который оставил после себя не покой, а новую форму одиночества, Виктор бросил все силы на то, чтобы вернуть хоть что-то от прежней жизни. Он заставал Луку в мастерских, где тот, обычно такой оживленный, теперь молча корпел над безопасными алхимическими составами, избегая любых экспериментов.

— Лука, послушай, — начал Виктор в один из таких дней, прислонившись к верстаку. — Насчёт того, что случилось… Я хочу объяснить.

Лука не поднял головы, но его руки замерли над ступкой.

— Объяснить что? — его голос прозвучал глухо. — Что мы случайно оказались рядом? Что ты не видел, как мы за тобой шли? Тилия сказала, что это была её идея. Моя была — остаться в стороне. Но я пошёл. Потому что ты вел себя как придурок, а мы были твоими друзьями.

Он наконец взглянул на Виктора, и в его глазах стояла не злоба, а усталая боль.

— И мы чуть не умерли, Виктор. Тилия… я видел её. До того как всё потемнело. Я думал, она умерла. А ты… ты лежал рядом, и с тобой вроде бы всё было в порядке. Как так?

Это был вопрос, на который не было безопасного ответа. Виктор открыл рот, чтобы повторить официальную версию, но слова застряли в горле перед этим искренним, раненым взглядом. Он не мог снова солгать Луке прямо в лицо. Но и правду сказать не мог.

— Я не могу всё объяснить, — прошептал он, и это была худшая из возможных фраз.

— Не можешь или не хочешь? — Лука отставил ступку, и его сжатые кулаки задрожали. — Мы же друзья! Или были? После всего этого… после того кошмара… у тебя есть какая-то тайна, которая важнее, чем то, что мы чуть не погибли из-за тебя? Или из-за твоей… твоей чёртовой гордыни, что ты всё должен делать в одиночку?

Это была несправедливость, резанувшая до глубины души, но Виктор не мог её опровергнуть. С точки зрения Луки, так оно и было.

— Это не гордыня, — с трудом выдавил Виктор. — Это… ответственность. За то, что знаю. И я не могу этим делиться. Это опасно. Для вас.

— Опаснее, чем то, что уже произошло? — Лука горько фыркнул. — Замечательно. Значит, нам остаётся просто верить, что в следующий раз, когда ты решишь «поэкспериментировать» или ввязаться в какую-то тайную войну, мы снова окажемся рядом, чтобы подставить головы? Нет уж. Я не могу.

С этими словами Лука повернулся и вышел из мастерской, оставив Виктора одного среди запахов трав и окислов.

С Тиллией было ещё сложнее. Она не избегала разговоров, но каждый из них был похож на хождение по тонкому льду. Они встретились в почти пустой библиотеке, в их старом углу.

— Лука не разговаривает со мной, — сказал Виктор, глядя, как пылинки танцуют в луче света.

— Он боится, — тихо ответила Тилия, не отрываясь от свитка с иллюзорными схемами, который она уже полчаса не переводила. — Он боится не тебя. Он боится той ситуации, в которой оказался беспомощным. И твое молчание это лишь подтверждает: есть нечто, против чего его обычная магия и юмор бессильны.

— А ты? — спросил Виктор, набравшись смелости. — Ты тоже боишься?

Она наконец подняла на него глаза. В них не было страха. Была усталая, безжалостная ясность.

— Нет. Я анализирую. Я видела… достаточно. Чтобы понять, что ты — не тот, за кого себя выдаёшь. Ты что-то скрываешь, что-то большое. И это что-то способно на чудеса исцеления и, судя по всему, на странные боевые применения.

— Она отложила перо. — Я не требую, чтобы ты мне всё рассказал. Потому что знаю — ты не расскажешь. И это… это и есть проблема, Виктор. Доверие — это улица с двусторонним движением. Ты спасаешь меня, используя то, о чём не можешь говорить, а потом ждёшь, что всё будет как прежде? Что я просто скажу «спасибо» и буду делать вид, что не заметила, как с твоих рук стекал свет, зашивающий мои кости? Так не работает.

Она встала, собрав свои вещи.

— Я ценю то, что ты сделал. Больше, чем могу выразить. Но между нами теперь эта… стена. Твоя тайна. И пока она есть, мы не можем быть теми друзьями, какими были. Мне нужно время. Может, много времени. Чтобы понять, как существовать рядом с тобой, зная, что я не знаю самого главного.

Последние дни перед разъездом прошли в тяжёлом, неловком молчании. Лука отвечал односложно и исчезал при первой возможности. Тилия была вежлива, но отстранённа, как с хорошим знакомым, с которым нет общих тем.

В день отъезда они собрались на главном посадочном поле, где на магически стабилизированных платформах замерло несколько такси-капсул — обтекаемых аппаратов, паривших в сантиметре над землей, с матовыми стеклами и мягким свечением рулевых кристаллов. Лука, увидев Виктора, быстро пробормотал что-то о забытых вещах и направился к дальней капсуле, уже жестикулируя водителю-автоматону через интерфейс. Тилия стояла рядом со своим скромным нейлоновым чемоданом.

— Возвращаешься домой? — спросил Виктор, чувствуя нелепость вопроса.

— Да. В мастерскую к отцу. Буду разбирать старые иллюзорные ловушки, это успокаивает. — Она помолчала, наблюдая, как капсула Луки плавно взмыла и бесшумно скрылась за шпилями академии. — А ты?

— Остаюсь. Летняя практика в архивах, — соврал он. На самом деле он оставался для бдения. Для обучения. Для того, чтобы в тишине опустевшей академии можно было чаще и безопаснее проникать в Пещеру.

— Будь осторожен, — сказала Тилия, и в её голосе прозвучала неподдельная, тревожная забота, пробившаяся сквозь стену недоверия. Она прикоснулась к сенсорной панели своей капсулы, и дверь соскользнула в сторону с легким шипением. — Не с экспериментами. Вообще.

— Постараюсь.

Больше говорить было не о чём. Она зашла внутрь, дверь закрылась, и капсула, едва вздрогнув, бесшумно понесла её в сторону города, оставляя за собой лишь слабый след ионизированного воздуха.

Виктор стоял на опустевшем поле, пока последняя капсула не скрылась из виду. Тишина академии, теперь уже полная и завершённая, обрушилась на него. Он победил врага и заслужил его уважение. Но заплатил за это потерей друзей. Он спас жизнь, но принёс в неё раздор и недоверие.

Он медленно пошёл обратно в почти пустое общежитие, в свою каморку, где теперь не будет смеха Луки и язвительных, но точных комментариев Тилии. На столе лежал его старый светляк в медной оправе — анахроничный, тёплый символ той простой, человеческой жизни, которая, казалось, ускользала от него с каждым днём, растворяясь в холодном свете магических технологий и ещё более холодном свете древнего долга. Он прикоснулся к нему, но не стал зажигать.

Тьма в комнате была густой, но не такой всепоглощающей, как тишина в его собственной душе. Лето обещало долгие дни учёбы и бдения. И бесконечные, одинокие размышления о том, где проходит та грань, защищая которую, он теряет то, ради чего, возможно, и стоило её защищать.

Тишина опустевшей академии была не пустотой, а пространством, наполненным возможностью. В первые же дни после отъезда друзей, когда коридоры оглохли от отсутствия шагов, Виктор приступил к главному. Он закрыл дверь своей каморки, активировал простейшие руны молчания на стенах (теперь он делал это одним касанием и мысленным импульсом) и сел на жесткую койку, положив ладонь на знак.

Ты готов к следующему шагу, Страж?— голос Гримуара прозвучал в его сознании без призыва, будто ждал этого момента. До сих пор ты приходил сюда лишь духом, проекцией. Тебе ведом «Нешагающий Переход» для сознания. Но чтобы по-настоящему учиться, тебе нужно быть здесь целиком. Плотью, костью, кровью.

«Полный переход?» — мысленно переспросил Виктор, чувствуя одновременно трепет и предвосхищение.

Да. Это сложнее. Опаснее. Ты должен будешь не просто сдвинуть восприятие, а переписать свое местоположение в ткани реальности, используя Пещеру как якорь. Первые попытки будут… болезненными. Твое тело, воспитанное грубыми физическими законами твоего мира, будет сопротивляться. Но это необходимо.

Тишина опустевшей академии стала для Виктора не отдыхом, а муками в попытка полного перехода. Каждый день, запертый в своей каморке, он сражался не с врагами, а с самой структурой реальности. Гримуар наставлял его в «Полном Переходе», и это оказалось куда сложнее простого переноса сознания.

Первые попытки были мучительны. Виктор концентрировался, настраивал внутренний резонанс с гудением Печати до болезненного звона в ушах, чувствовал, как знак на руке пылает. Но его тело, это привычное сочетание плоти и кости, отчаянно цеплялось за знакомые законы физики. Результатом были не переходы, а срывы: острые спазмы в мышцах, будто их пытались вывернуть, кровавые подтёки из носа и чувство, словно его душу вытягивают через игольное ушко, оставляя тело позади. Однажды он на миг материализовался в Пещере лишь до пояса, и боль от этого «разделения» была такой жуткой, что он с криком вернулся обратно, часами отходя от шока.

Гримуар не давал поблажек. «Ты видишь тело как клетку. Оно — не клетка. Оно — одежда, сотканная из энергии и воли твоего мира. Ты должен научиться переплетать её нити с нитями места назначения». Ключом, как и всегда, оказалось не насилие, а понимание. Виктор перестал «тащить» себя силой. Он начал представлять своё тело не как твердый объект, а как сгусток вибраций, узор, временно принявший форму. Он искал в этом узоре «мелодию», созвучную вечному гулу Печати.

На пятнадцатый день, измождённый, но не сломленный, он медитировал, уже не стремясь к переходу, а просто пытаясь найти полную внутреннюю гармонию. И в этот миг равновесия сопротивление исчезло. Не было ни вспышки, ни хлопка. Воздух в комнате дрогнул, как поверхность воды от падения камня, и Виктор оказалсяв Пещере. Полностью. Он почувствовал под босыми ногами холод отполированного камня, вдохнул стерильный, заряженный силой воздух. Он поднял руки — они были целы, реальны. Он обернулся — за его спиной была лишь стена Пещеры, усыпанная сияющим узором. Связь с комнатой была бесшумно и чисто перерезана.

Добро пожаловать, Страж. По-настоящему,— прозвучал голос Гримуара, и в его безличном тоне Виктор уловил оттенок глубокого одобрения.

Однако, прежде чем Виктор успел испытать облегчение, Гримуар продолжил, и его слова повисли в воздухе тяжёлым, неотвратимым обещанием:«Теперь, когда врата для тебя открыты, начинается истинное обучение. То, что ты постиг до сих пор — детские упражнения. Для того чтобы нести свой долг, тебе необходимы основы. Глубинные основы. И специализация в определённых… аспектах нашей работы, которые сейчас тебе даже не представить. Тебе предстоит остаться здесь».

«Остаться? Надолго?» — мысленно спросил Виктор, и в голосе его прозвучала тревога. Академия, друзья, мир…

«Десять лет, Виктор», — прозвучал ответ, спокойный и не допускающий возражений.У Виктора перехватило дыхание. Десять лет! Это была целая жизнь. Он станет другим человеком, чужим для всех, кого знал.«Не тревожься о времени в твоём мире, — как будто угадав его панику, продолжил Гримуар. — Песок в этих залах течёт иначе. Десять лет прилежного обучения здесь обернутся для внешнего мира… двумя месяцами летних каникул. Ты вернёшься к началу нового учебного семестра. Никто не заметит твоего отсутствия, кроме, возможно, накопившейся пыли в твоей комнате».

Виктор стоял, пытаясь осмыслить это. Десять субъективных лет. Два месяца объективных. Возможность погрузиться в знания, в силу, не теряя при этом своего места в мире. Это был и дар, и испытание. Какими он выйдет из этих десяти лет? Что останется от Виктора Грига, ученика?

«Решение должно быть твоим, — сказал Гримуар, хотя оба знали, что выбора на самом деле нет. — Но знай: без этого знания ты — страж лишь по названию. Как часовой без глаз и ушей. Печать может вести себя непредсказуемо и то что она позволила тебе прийти сюда, говорит о том что у нее появились некие опасения, симптомы. А чтобы лечить болезнь, а не симптомы, тебе нужно понять её природу. Всю её природу».

Виктор посмотрел на свои руки — руки двадцатилетнего юноши, которые через десять лет обучения должны будут держать судьбу мира. Он взглянул на сияющую, бесконечно сложную Печать, тайны которой ему только предстояло постичь. Страх смешивался с жгучим, почти нестерпимым любопытством и чувством долга.

«Я остаюсь, — мысленно, но твёрдо произнёс он. — Обучайте меня».

«Хорошо, — прозвучало в его сознании, и страницы Гримуара сами раскрылись, испуская мягкий свет. — Начнём с самого начала. Забудь всё, что тебе кажется очевидным. Здесь время — твой союзник, а реальность — глина, ожидающая верного прикосновения. Десять лет… они пройдут быстрее, чем ты думаешь».

И перед Виктором, в сияющем пространстве Пещеры, как бы разверзлась бездна времени — не пустая, а наполненная образами грядущих уроков: танцующие структуры магии, лики древних стражей, мерцающие карты мироздания и тёмные, пульсирующие изъяны на теле Печати, которые ему предстояло научиться читать и исцелять. Он сделал шаг вперёд — не в пространстве, а в этом новом для себя измерении долгого, сосредоточенного ученичества. Дверь в его старую жизнь тихо закрылась. На десять лет.

Первые недели в Пещере не были похожи на учёбу в привычном смысле. Это была системная ломка восприятия. Гримуар начал не с заклинаний или теории, а с принудительного переформатирования того, как Виктор видел, слышал и чувствовал окружающий мир.

Первый месяц: Тишина и Слои.

Гримуар запретил ему произносить слова вслух и требовал максимально ограничить внутренний диалог. «Твой разум кричит, даже когда молчит рот. Он комментирует, оценивает, сравнивает с прошлым опытом. Здесь нет твоего прошлого опыта. Здесь есть только То, Что Есть. Научись просто быть». Виктора заставляли часами сидеть или медленно ходить по Пещере, концентрируясь не на зрелищности узоров, а на их… фоновом состоянии. Он учился различать не «красивый серебряный свет», а основные «слои» реальности Пещеры:

Фундаментальный Гул:

низкочастотная, незыблемая вибрация самой Печати, её костяк.

Пульсация Энергии:

ритмичные, волнообразные токи силы, циркулирующие по каналам узора.

Дыхание Границы:

едва уловимое «движение» самой плоскости раздела между мирами, похожее на колебание гигантской мембраны.

Шёпот Материи:

тихое эхо отполированного камня стен и пола, его собственная, бесконечно медленная «жизнь».

Это было мучительно скучно и невероятно сложно. Его разум то и дело сбивался на привычные мысли («Что сейчас едят в столовой?», «Как там Лука?»), и каждый такой сбой Гримуар фиксировал ледяным, безмолвным укором. Но к концу месяца Виктор мог, закрыв глаза, чётко выделить каждый из этих «слоев» в общем симфоническом звучании Пещеры.

Второй месяц: Язык Касания.

Когда его восприятие было достаточно очищено, Гримуар разрешил ему прикасаться к Печати. Не физически — тем более что большая её часть была на стенах и своде, — а сознанием. Это называлось «Наведённое Осязание».Виктор учился проецировать луч своего внимания на конкретную, крошечную точку узора — например, на переплетение двух линий размером с его ладонь. Его задача была не анализировать её, а ощутитьеё состояние. Здорова ли она? Напряжена? Находится в покое? Есть ли в ней малейшая «шероховатость» несовершенства?Первые попытки были подобны попытке прочитать рельеф карты кончиком одного пальца, будучи в толстых перчатках. Он чувствовал лишь общий поток силы. Но постепенно, день за днём, его «ментальное касание» становилось тоньше. Он начал улавливать микроскопические неровности в потоке, едва заметные «холодные» точки (места потенциальной усталости) и тёплые, пульсирующие узлы (точки концентрации силы). Гримуар называл это «Чтением Ткани»— самым базовым навыком лекаря Печати.

Третий месяц: Первая Практика и Первая Опасность.

На третьем месяце Гримуар наконец дал ему первую активную задачу. В удалённом, специально подготовленном учебном секторе Пещеры (чем-то похожем на тир) была смоделирована стабильная, но искусственно «загрязнённая» точка. В неё был внедрён посторонний, инертный вибрационный шум, имитирующий воздействие извне.— Твоя задача — очистить её. Не силой. Напоминанием,— инструктировал его Гримуар. — Найди в своей памяти эталонный «звук» здорового узора из соседней области. И очень мягко, как настраивают струну, предложи загрязнённой точке резонировать с этим эталоном. Смой диссонанс гармонией.

Это заняло у Викторадве субъективные недели. Он сидел перед этой точкой, проецируя на неё своё внимание, снова и снова «напевая» ей в сознании чистую, правильную мелодию. Сначала ничего не происходило. Потом шум начал слегка дрожать. Затем — слабо подстраиваться. Момент, когда искажение окончательно рассеялось, и точка засветилась ровным, ясным светом, стал его первой настоящей, крошечной победой. Он почувствовал не истощение, а прилив тихой, глубокой удовлетворённости.

Но в конце третьего месяца случился и первый инцидент. В попытке лучше «услышать» один сложный узел, Виктор неосторожно углубил своё «касание» больше, чем следовало. Его сознание словно провалилось в вихрь чистой, неструктурированной силы узла. Это было похоже на то, как если бы его бросили в центр водоворота. Он потерял ориентацию, связь с собственным телом, его захлестнул белый шум магической энергии. Паника, чистая и животная, охватила его.

Из хаоса его выдернул ледяной, режущий как сталь голос Гримуара: «ЯКОРЬ! НЕМЕДЛЕННО!»Инстинкт, вбитый за месяцы тренировок, сработал. Он судорожно ухватился за свой внутренний якорь — образ мастерской, тихого упрямого порядка. Хаотичный поток отступил, вытолкнув его сознание обратно в тело. Он рухнул на каменный пол Пещеры, тяжело дыша, с вкусом железа на языке и с ощущением, будто его мозг проскоблили наждаком.

«Урок усвоен?— сухо спросил Гримуар. — Печать — не учебник. Это океан силы. Неуважение к её глубине утопит тебя быстрее, чем любое чудовище из Пустоты. Ты не должен бояться её. Но ты должен испытывать к ней абсолютный, трепетный пиетет. Одно неверное движение в реальной работе — и ты можешь не просто погибнуть. Ты можешь порвать то, что призван защищать».

Виктор, всё ещё не в силах говорить, кивнул. Восторг от первой победы сменился холодным, трезвым осознанием ответственности и опасности. Он понял, что эти десять лет — не возможность стать всемогущим. Это необходимость стать достаточно умелым, чтобы не навредить хрупкому балансу величайшего творения в мире, просто пытаясь его починить.

Три месяца прошли. Он был другим. Взгляд стал спокойнее, глубже, в нём исчезла юношеская торопливость. Он научился молчать, слушать и чувствовать мир на уровне, о котором раньше не подозревал. Но он также ясно осознал, что стоит лишь в начале гигантской, тернистой тропы. Впереди были годы изучения истории, теории кризисов, основ «терапии» Печати и тех самых «специализированных аспектов», о которых Гримуар говорил так туманно. Но теперь у него был фундамент. И леденящее душу понимание истинной цены ошибки.

Глава 9 Ритмы и Тени

Первый субъективный год в Пещере пролетел для Виктора с одной стороны мучительно медленно, с другой — ошеломительно быстро. Медленно — потому что каждый день был наполнен до краев изнурительной концентрацией, многократным повторением одних и тех же, казалось бы, простейших действий. Быстро — потому что, оглядываясь назад, он с трудом узнавал того растерянного юношу, который впервые совершил полный переход. Его прежняя жизнь в академии, с её расписанием, лекциями и дружескими посиделками, стала отдалённым, почти чужим сном.

Основой всего по-прежнему оставалась «Медитация Слоёв». Теперь он мог входить в это состояние за несколько вдохов, чётко выделяя четыре основных «голоса» Пещеры и ещё с полдюжины второстепенных обертонов. Он научился не просто слышать их, но и определять по малейшим изменениям в их гармонии «настроение» всего места. Лёгкая дрожь в «Дыхании Границы»могла означать повышенную активность с той стороны, едва заметное затухание «Пульсации Энергии»в определённом секторе — указывать на область, требующую внимания.

Гримуар углубил практику «Чтения Ткани». Теперь Виктор работал не с отдельными точками, а с целыми, сложными узлами размером с человеческий торс. Эти узлы были ключевыми — точками пересечения множества силовых линий, своеобразными «суставами» в теле Печати. Его задачей было проводить их полную «диагностику»: мысленно, миллиметр за миллиметром, сканировать каждый виток, каждое пересечение, ища малейшие признаки усталости, искажения или начинающегося разложения. Он научился различать десятки оттенков энергетического «здоровья»: от яркого, ровного свечения идеального состояния до тусклого, зернистого свечения области, долго находившейся под напряжением.

Самым сложным, но и самым важным навыком, освоенным к концу года, стало «Эхо-отслеживание». Гримуар объяснил: любой сбой, даже самый микроскопический, не возникает из ниоткуда и не исчезает в никуда. Он оставляет следы — слабые, затухающие вибрации, расходящиеся по прилегающим каналам, как круги по воде от упавшего камня. Виктор учился, обнаружив аномалию, «прослушивать» эти эхо-волны, чтобы определить не только текущее состояние узла, но и возможную причину нарушения. Это требовало невероятной тонкости восприятия и напоминало выслеживание невидимого зверя по едва заметным помятым травинкам.

К концу года он уже мог самостоятельно, без подсказок Гримуара, провести диагностику небольшого сектора и составить его «карту здоровья», отмечая стабильные узлы, зоны внимания и единичные точки, требующие мягкой коррекции. Он перестал быть просто наблюдателем. Он стал диагностом.

Именно тогда, в день, который Виктор условно отметил в своём сознании как годовщину пребывания в Пещере, Гримуар заговорил о новом этапе.

«Ты научился слушать и читать. Теперь пришло время научиться… отвечать,— прозвучал в его сознании голос Наставника. — До сих пор твоё вмешательство было пассивным — настройка, гармонизация. Но долг Стража не в одном лишь наблюдении. Он в защите. И защита иногда требует активного действия».

Виктор почувствовал, как внутри всё насторожилось. «Активное действие» в контексте древней магии звучало и заманчиво, и пугающе.

«Забудь всё, что ты знал о защитных заклинаниях, — продолжил Гримуар. — Щиты, барьеры, отражающие поля — всё это грубые, примитивные методы, годные лишь для клокочущей, необузданной магии твоего времени. Они подобны тому, чтобы приставить к больному органу железную пластину, надеясь, что она остановит болезнь. Наша защита иная. Она не противостоит силе напрямую. Она… перенаправляет, растворяет, преобразует. Она лечит саму причину агрессии, убеждая реальность вокруг, что атаки быть не должно».