Забытый. Рождение стража

Его пальцы коснулись пергамента. Мир снова дрогнул и сменился. Он сидел на холодном полу подвала номер семь, среди разбросанных ящиков. Рядом зияла трещина, а в ней, чуть видимый, темнел угол того самого сундука. На руке мерцал знак. В голове стояла тишина, но он знал – она не пуста. Там теперь жило знание. И долг.

Он не просто отбывал наказание. Он находился на посту. Самом важном посту в мире. И теперь ему предстояло научиться нести эту вахту, балансируя между жизнью нищего ученика и судьбой последнего наследника древнейшего Дома. Впереди был год учебы, страха и тихого, одинокого наблюдения за трещиной в мироздании, которое он сам и начал раскалывать.

Глава 3 Осознание себя

Возвращение было похоже на пробуждение от странного, слишком реалистичного сна. Одна минута – сияющая пещера с голосом в голове, говорящим о судьбах мира. Следующая – холодный, пыльный подвал, боль в ноге, возвращающаяся с удвоенной силой, и слабое мерцание странного знака на руке. Но в памяти, как выжженные письмена, оставались слова Гримуара. И сундук, наполовину скрытый в земле, был зримым доказательством того, что это не галлюцинация.

Первым делом, стиснув зубы от боли, Виктор соорудил подобие шины из обломков ящиков и полосок грубой ткани со стеллажей. Действовал почти на автомате, мысли путались. Потом, с титаническим усилием, стал заваливать щель в полу и выступающий угол сундука тем же хламом, что и раскапывал. Это не было сокрытием – это была временная маскировка. «До лучших времен», – мрачно подумал он. Каждый толчок разбитой ногой отзывался пронзающим огнем в виске.

Когда баррикада из ящиков и тряпья надежно скрыла трещину и его находку от случайного взгляда, он позволил себе выдохнуть. Теперь надо было выбираться. Ползком, опираясь на руки и здоровую ногу, истерзав ладони и колени о каменные плиты, он добрался до двери подвала. Подъем по лестнице на один этаж стал подвигом, достойным эпоса. Он делал это шаг за шагом, прыжками на левой ноге, цепляясь за перила, с холодным потом на спине. Чудом, ему не встретился ни один патруль или слуга. Была глубокая ночь.

В своей крошечной каморке в общежитии для небогатых учеников он рухнул на жесткую койку, даже не снимая запачканной пылью одежды. Знак на руке пульсировал в такт боли в ноге. Он смотрел в потолок, где трещина образовывала причудливый узор, и сознание отказывалось воспринимать реальность. Морингтон. Страж. Печать. Пустота. Эти слова кружились в голове, не находя места рядом с завтрашним семинаром по стабилизации потоков и долгом за библиотечные книги.

Сон не приходил. Когда первые лучи утра окрасили окно в грязно-серый цвет, Виктор понял: ему нужны ответы. И единственный, кто мог их дать, был там, внизу. Но сначала – нога. Ее нужно было вылечить, и сделать это так, чтобы не вызывать вопросов. В академической лазарете тут же раскусили бы магическое вмешательство, да и для простого перелома нужны были деньги на зелья, которых у него не было.

Он прикрыл глаза и, как учили на курсе ментальных техник, попытался войти в то состояние сосредоточенности, которое чувствовал в Пещере. Ничего. Только боль и хаос мыслей. Тогда он коснулся пальцами знака на руке.

В сознании, тихо, как шелест страниц, возник голос.

Ты жив. И ты помнишь. Это начало.

«Моя нога, – мысленно, сквозь стиснутые зуза, послал он. – Мне нужно ее вылечить. Научите меня. Вы говорили о ритуалах…»

Спешка – сестра провала. Древняя магия не терпит суеты. Она – не набор команд, как ваши жалкие «слова силы». Она – диалог с реальностью. Ты должен слушать, прежде чем говорить. Чувствовать, прежде чем приказывать.

«У меня нет времени на философию! Меня могут хватиться при отсутствии на занятиях, задать вопросы!»

И что они увидят? Нищего ученика с переломом. Это меньшее из зол, что может с тобой случиться. Теперь молчи и пытайся чувствовать.

Гримуар начал вести его через что-то вроде медитации. Не через сложные формулы, а через дыхание. Через осознание собственного тела, каждой его клетки, охваченной болью, и каждой – здоровой. Виктор, измученный и отчаявшийся, пытался. Но его разум, отточенный на четких, логичных академических схемах, безнадежно буксовал. Он пытался «силой воли» заставить боль утихнуть, «визуализировать» кость, как его учили на курсе целительства – яркой, белой, целой. Но это были мертвые картинки. Они не работали. Древняя магия, как объяснял Гримуар, требовала не представления, а узнавания. Принятия боли как части себя, а затем – мягкого убеждения тела вспомнить состояние целостности.

К вечеру второго дня Виктор был в ярости от собственной беспомощности. Он бил кулаком по тюфяку. Ничего не получалось! Знак на руке лишь холодно мерцал, как укор.

Ты пытаешься грести против течения, не зная реки, – прозвучал в его голове голос, в котором впервые появились ноты чего-то, отдаленно похожего на терпение. – Забудь все, чему тебя учили. Начинаем с самого начала. С фундамента. С того, что удержит тебя на плаву, когда реальность вокруг начнет меняться. С заклинания-якоря.

«Якоря?» – устало переспросил Виктор.

Слова, жеста, образа – не важно. Это твое внутреннее «нет» хаосу. Твой личный закон, который сильнее любого внешнего давления. У каждого Стража он был свой. Ремас Морингтон использовал образ неподвижной звезды в центре урагана. Его отец – тишину на дне океана. Тебе нужно найти свой. Что для тебя является абсолютной, незыблемой истиной? Что остается, когда все рушится?

Виктор закрыл глаза. Что оставалось? Небогатый дом на окраине, где мать штопала его старые кафтаны? Нет, это была ностальгия, а не сила. Академия? Она могла его выгнать. Знание? Его как раз и не было. Отчаянье кольцом сжимало горло.

И тогда, сквозь пелену усталости и страха, в памяти всплыло нечто иное. Не образ, а ощущение. Тяжесть в руках и легкая боль в спине от целого дня, проведенного с отцом в мастерской по починке магических фокусов. Запах масел, металла и озонованного воздуха после разрядки испорченного кристалла. И отец, молча, с невозмутимым сосредоточением, разбирающий сложнейший артефакт, винтик за винтиком, невзирая на усталость. Не спеша. Не сдаваясь. Доводя до конца. Порядок, выкованный упрямством. Это было не пафосно. Это было правдой. Его правдой.

Это… приемлемо, – отозвался Гримуар, и Виктор почувствовал легкое удивление в этом мысленном тоне. – Грубо. Приземленно. Но искренне. Теперь воплоти это ощущение. Не думай. Просто будь в нем.

Виктор снова глубоко вдохнул. Но на этот раз он не пытался ничего визуализировать. Он позволил памяти плыть к тому чувству – тяжести инструментов, запаху мастерской, тихой, непоколебимой настойчивости отца – заполнить его. Он не произносил слов. Он просто напомнил самому себе, кто он есть. Не наследник великого рода, а сын ремесленника, умеющего разбирать сложные вещи на части и собирать их заново.

И случилось чудо. Знак на его руке вспыхнул ровным, теплым светом. Паника и боль не исчезли, но они отступили, как шумная толпа за четко очерченную черту. Внутри воцарилась тишина. Не пустота, а спокойная, сосредоточенная готовность. Это длилось всего несколько сердечных ударов, но Виктор впервые за двое суток по-настоящему выдохнул.

Якорь зацеплен. Запомни это состояние. Это твоя основа. Теперь, удерживая его на периферии сознания, как фон, обратись к боли.

На этот раз все было иначе. Он не боролся с болью. Он признал ее фактом, как признавал сломанную шестеренку в механизме. А потом, из того самого спокойного центра, начал «рассматривать» ее. Не как врага, а как поломку, требующую починки. Древняя магия исцеления, как объяснял Гримуар, это не наложение заплатки. Это убеждение тела вспомнить свою цельность. Нужно было найти в здоровых тканях «память» о правильном устройстве и мягко, настойчиво «напомнить» ее поврежденным клеткам.

Это была тончайшая, изнурительная работа. Он потел, дрожал от концентрации. Но якорь – то самое ощущение упорядочивающего упрямства – держал его. Час. Два. В комнате сгустились сумерки.

И кость срослась.

Не мгновенно, не с хрустом и сиянием, как в дешевых романах. Она просто… перестала быть сломанной. Боль сменилась глубокой, ноющей тяжестью, как после серьезной нагрузки. Он осторожно пошевелил пальцами, согнул ногу в колене. Движение давалось с трудом, мышцы были слабы и воспалены, но структура была цела. Это было чудо. Тихое, личное, невероятное.

На следующий день он, прихрамывая, но уже способный передвигаться с палкой, найденной в том же подвале, вернулся к своим обычным обязанностям. Баррикаду у стены он лишь укрепил, бросив на нее пару дополнительных, самых гнилых ящиков. Вид был такой, будто он просто сгреб хлам в кучу, чтобы расчистить проход. Никаких вопросов не возникло.

Академическая жизнь, с ее суетой, расписанием и надвигающимися экзаменами, обрушилась на него с новой силой. И это стало его новой маскировкой. Виктор с головой ушел в подготовку. Он зубрил теорию магических матриц, решал сложные задачи по гармонизации разнонаправленных потоков, практиковал стандартные защитные жесты. Теперь это была не просто учеба. Это был щит. Чем лучше он будет успевать по программе, чем незаметнее будет его средний, но стабильный результат, тем меньше внимания он привлечет к себе. Ему нельзя было быть отчисленным. Ему нельзя было выделяться. Ему нужно было оставаться здесь, в этих стенах, под которыми спал величайший секрет мира.

По ночам, когда общежитие затихало, он снова и снова вызывал в памяти состояние якоря. Он не решался идти в подвал, боясь быть замеченным. Но он учился чувствовать. Иногда, в полной тишине, положив руку со знаком на холодную стену своей каморки, ему чудился отголосок того мерного, гулкого биения из Пещеры. Это напоминало ему, что экзамен по Истории Магии или Практической Тауримике – это суета. Его настоящий экзамен шел постоянно. И провалить его он не имел права.

Однажды, возвращаясь поздно с дополнительных занятий по алхимии, он столкнулся в коридоре с Элиасом, сыном какого-то барона, одним из тех, кто щеголял в новомодных мантиях.

– О, Григ! Готовишься к экзаменам не выползая из своей норы? – тот криво улыбнулся, оглядев его скромный кафтан и лицо, осунувшееся от недосыпа и постоянного внутреннего напряжения. – Слышал, тебя к подвалам приставили. Нашла коса на камень? Или, в твоем случае, метла на пыль?

Виктор остановился. Раньше такие слова задели бы его, заставили бы сжаться внутри. Теперь же, глубоко вдохнув, он едва уловимо коснулся своим внутренним якорем – того самого ощущения тихого, упрямого порядка. Паника и гнев отступили, как отливает волна. Он посмотрел на Элиаса не с вызовом, а с отстраненным, почти профессиональным любопытством, как на шумный, но неопасный механизм.

– Да, Элиас, – спокойно ответил он. – Убираю хаос. Понимаешь, в нем иногда можно найти интересные… детали. Которые все меняют.

И, не дожидаясь ответа, он кивнул и пошел дальше, оставив слегка озадаченного молодого аристократа в коридоре. Виктор почти физически чувствовал на своей спине тяжелый, мудрый взгляд незримого Наставника и тихое, одобрительное молчание в глубине сознания. Первый урок был усвоен. Чтобы охранять мир, нужно сначала научиться хранить покой в себе. А настоящая битва еще только предстояла. И она начиналась не с громовых заклинаний, а с умения молчать, наблюдать и быть тем, кого никто не видит.

Возвращение в свою каморку после этой встречи было окрашено в новые тона. Упреждающая ярость, которая обычно клокотала в нем после подобных стычек, сменилась странной, глубокой усталостью. Но не от слабости. От осознания пропасти, которая пролегла между ним и такими, как Элиас. Пока тот думал о престиже, мантиях и экзаменационных баллах, Виктор нёс в сознании образ сияющей, хрупкой Печати и давящую тяжесть ответственности. И в этой тишине, глядя на потрескавшуюся штукатурку потолка своей комнаты, в нем родилось новое, дерзкое желание.

Он коснулся знака на руке, уже не как ученик, взывающий о помощи, а почти как равный, ищущий собеседника.«Наставник. Я… я понял основу. Якорь. Я ощутил разницу. Это не просто техника. Это… иной способ быть. Можно ли идти дальше?» Мысль его была осторожной, но в ее глубине горел огонь. «Вы говорили, что древние маги могли не просто командовать силами, а беседовать с самой тканью мира. Могли созидать и восстанавливать не насилием воли, а… убеждением. Можно ли научиться этому?»

В сознании воцарилась долгая пауза. Казалось, сама древность гримуара взвешивала его слова, ощупывала искренность помыслов.Ты просишь не о силе, дитя. Ты просишь о понимании. Это… неожиданно. И обнадеживает. Мысленный голос звучал мягче, почти задумчиво. Большинство последних Стражей, даже из твоего рода, искали в знаниях лишь инструмент для поддержания статус-кво. Они видели в Печати стену. Ты же, кажется, начинаешь видеть в ней… живую ткань. Это правильный взгляд. И да, это дает тебе право на большее.

Виктор затаил дыхание.Но предупреждаю: путь к пониманию структур – не путь к легким победам. Это путь смирения перед сложностью мироздания. Ты не будешь ломать и строить заново. Ты будешь учиться слушать материал, будь то камень, дерево или сама магическая субстанция, понимать его память, его «желание» быть целым. И лишь затем – мягко направлять его к этой цельности. Ты хочешь начать?

«Да», – ответил Виктор без тени сомнения.

Хорошо. Тогда закрой глаза. Отбрось академические представления о мана-потоках и форматированных заклинательных кругах. Представь… нет, не представляй. Почувствуй пространство вокруг себя. Воздух, которым дышишь. Холод камня под ногами. Сухость дерева кровати. Каждое из этих веществ помнит. Помнит, как было частью чего-то большего: камень – горой, дерево – лесом. В их молекулярной, в их эфирной памяти есть след изначальной, идеальной формы. Твоя задача – не вложить в них свою волю, а найти этот след и… усилить его. Сделать его голос громче голоса повреждения, энтропии, распада.

Это было невообразимо сложно. Дни превратились в череду тихих, сосредоточенных вечеров. Виктор сидел на полу, касаясь ладонью то стены, то половицы, пытаясь «услышать» камень или дерево. Сначала были лишь собственные тактильные ощущения: шероховатость, температура. Потом, через якорь внутреннего спокойствия и упрямства, стали проступать смутные «ощущения»: тяжелая, сонная устойчивость камня, теплая, волокнистая память дерева о росте. Он учился отличать «здоровое» эхо материала от «больного» – хаотичных вибраций трещины, скола, гниения.

Гримуар направлял его терпеливо, как мудрый садовник, почти не вмешиваясь, лишь изредка внося поправки: «Не дави. Предложи. Ты не господин, ты – настройщик».

И вот, спустя неделю таких неудачных, казалось бы, попыток, Виктор сидел, уставясь на самую заметную трещину на потолке – длинную, в палец толщиной, пересекавшую угол комнаты. Она была результатом давней протечки и казалась символом всего его старого, шаткого существования. Он смотрел на нее не с досадой, а с… интересом. Он чувствовал ее теперь. Не как дыру, а как сбой в неторопливой, вековой песне штукатурки и балки. Разрыв в мелодии.

Он поднял руку, не для жеста, а просто как точку фокуса. Дыхание замедлилось. Внутренний якорь – то самое чувство методичного порядка – застыл в сердцевине его существа. Он не думал: «Я хочу починить потолок». Он думал о самой трещине. О том, что она помнила целостность. Он мысленно, почти невербально, обратился к этому воспоминанию, к этому скрытому в материале идеальному образу ровной поверхности. Он не приказывал. Он… напоминал.

Сначала ничего не происходило. Потом воздух над его ладонью слегка задрожал, как над раскаленным камнем в зной. Пыль, вечно лежавшая на потолке, закружилась, собравшись вдоль линии трещины. И затем, с едва слышным, похожим на вздох звуком – шш-хмм – трещина начала сжиматься.

Это не было мгновенным чудом. Края не стягивались магическим швом. Это было похоже на то, как если бы сам материал, вспомнив, каким он должен быть, мягко и неуклонно начал возвращаться в это состояние. Мелкие обломки штукатурки как бы растворились, втянулись внутрь. Древесина балки под ней издала тихий, довольный скрип. Процесс занял несколько минут. Минут абсолютной, захватывающей тишины, в которой Виктор, затаив дыхание, наблюдал за своим первым настоящим созидательным актом.

Когда все закончилось, на потолке не осталось и следа. Поверхность была ровной и цельной, как в день постройки. Даже цвет ее казался свежее, будто с нее стерли годы забвения.

Виктор опустил дрожащую руку. Он чувствовал легкую, приятную усталость, будто после хорошо выполненной физической работы, а не опустошающую магическую истощённость, как после академических заклинаний. Он смотрел на гладкий потолок, и в его груди что-то перевернулось.

Это был не взрыв пламени, не ледяная вспышка, не иллюзия. Это было тихое, фундаментальное исправление. Восстановление порядка в крошечном фрагменте мира. И он сделал это. Не Виктор Григ, неудачливый ученик. А Виктор… просто Виктор. Тот, кто может слышать песню камня и помогать ей звучать чище.

В его сознании прозвучал голос Гримуара, и в нем впервые слышалась не сдержанная похвала, а глубокая, безмолвная удовлетворенность.Вот оно. Первое истинное касание. Ты не просто наложил заплату. Ты вернул часть мира к ее изначальному замыслу. Запомни это чувство. Это и есть суть. Не мощь, разрушающая горы, а терпение, восстанавливающее трещину. Теперь ты начинаешь понимать. Теперь ты – не только Страж. Ты – ученик истинной магии. И твоя учеба только началась.

Виктор медленно выдохнул. Он посмотрел на свои руки – обычные, рабочие руки сына ремесленника. А затем на чистый потолок. Между этими двумя точками лежала бездна, которую он только что перешел. Страх и ощущение своей ничтожности не исчезли полностью, но теперь в них вплелась новая нить – тихая, непоколебимая уверенность. Он был способен на большее. Не на показное, а на настоящее. И это знание было тверже любого заклинания-щита и слаще любой победы на дуэли.

Он лег спать, и впервые за долгое время сон пришел к нему быстро и без тревог. А на потолке, теперь идеально ровном, играли тени от луны, и казалось, что и сама комната, излеченная, дышала глубже и спокойнее. Завтра снова будут экзамены, насмешки, бедность и тяжкий, одинокий секрет. Но теперь у него внутри был не просто долг. Было умение. И крошечная, исцеленная вселенная над его головой, как доказательство того, что путь, на который он ступил, – верен.

Глава 4 Дуэль

С чистым потолком над головой и тихим знанием внутри жизнь Виктора обрела новый, двойной ритм. Днем он был Виктором Григом, старательным учеником четвертого курса. Он снова появлялся в столовой, за библиотечными столами, на общих практикумах. Сначала друзья – Лука, вечно голодный алхимик с взрывом рыжих волос, и Тилия, острая на язык будущая специалистка по иллюзиям, – встретили его с искренним облегчением.

– Григ! А мы думали, ты совсем запропал в тех подвалах! Взорвал что-нибудь еще? – хлопнул его по плечу Лука, когда они с Тилией пришли в комнату Виктора что бы обсудить куда Виктор запропастился.

– Решил стать отшельником? Мода на затворничество прошла век назад, – заметила Тилия, прищурившись. – Но потолок… у тебя что, в комнате ремонт был? Он выглядит… новым

– Просто вымыл – Виктор лишь пожал плечами, сделав вид, что не заметил ее изучающего взгляда. – Без пыли все кажется свежее. А в подвалах… там просто много пыли – шутка вышла плоской, но его непритязательная искренность сработала.

Он снова стал частью их маленькой компании. Они снова начали ходить в библиотеку готовиться вместе и жизнь для остальных протекала без изменений. Сидели над конспектами, делились сплетнями о преподавателях, Лука безуспешно пытался поджечь себе бровь, экспериментируя с «быстрым фитилем». Виктор смеялся, спорил о принципах стабилизации тройных спиралей, помогал Тилии чертить сложные схемы для ее дипломного проекта по иллюзорной архитектуре. Но теперь он делал это иначе.

Раньше он в таких спорах рвался доказать свою правоту, упивался интеллектуальным превосходством. Теперь он чаще слушал. Наблюдал. Его решения практических задач стали нестандартными, элегантными – он предлагал не усилить подавляющий барьер, а перенаправить побочный поток; не тушить вышедший из-под контроля огонь, а изолировать его в саморегулирующуюся петлю. Это были не гениальные озарения, а следствие нового взгляда: он видел не отдельные силы, а систему, структуру. И стремился не сломать проблему, а найти ее естественное разрешение.

Даже его обычная магия изменилась. На практикуме по манипуляции элементами, где нужно было поддерживать в воздухе три вращающихся сферы из воды, земли и воздуха, он не мучился, пытаясь контролировать каждую в отдельности. Он нашел крошечный, общий для всех ритм – почти неуловимую вибрацию в самом воздухе аудитории – и просто… позволил сферам резонировать с ним. Они кружились ровно и стабильно, почти без его вмешательства, чем вызвали удивленный взгляд преподавателя.

– Необычный подход, Григ. Грубоватый, но эффективный. Откуда?

– Из здравого смысла, профессор, – ответил Виктор, чувствуя на себе внимательный, незримый взгляд Гримуара. – Проще плыть по течению, чем против него.

Друзья тоже начали замечать перемены происходящие с Виктором.

– С тобой что-то случилось, – как-то вечером заявила Тилия, разглядывая его через стол. – Ты не просто замолчал. Ты… успокоился.

– Может, просто повзрослел, пока вы тут фитили жевали, – парировал Виктор, но внутренне отметил проницательность подруги. Он и был тем камнем. Якорем. И эта новая роль, как ни странно, делала его общение с людьми проще, искреннее. Он меньше думал о том, как его воспринимают, и больше – о том, что происходит вокруг. И это притягивало.

Он даже позволил себе маленькую радость: на скромную стипендию, вернувшуюся после полугодия, купил в городской лавке старый, но исправный магический светляк в медной оправе – не для изучения, а просто для света в комнате. Когда он вносил его в общежитие, Лука фыркнул: «Наконец-то цивилизация! А то я уже думал, ты в темноте как гном живешь!». Виктор только улыбнулся. Этот искусственный, простой огонек был символом его обычной, человеческой жизни. И он дорожил ею теперь еще больше, зная, что защищает нечто неизмеримо большее.

Неприятность случилась в самый обычный день, в переполненном после лекций главном коридоре. Виктор, пробираясь с стопкой книг из библиотеки, слишком поздно заметил группу старшекурсников, громко смеявшихся у арочного проема. В центре был Элиас, тот самый аристократ. Он что-то с пафосом рассказывал, размахивая рукой, украшенной перстнем с фамильным камнем.

Виктор попытался аккуратно обойти, но кто-то из свиты Элиаса неловко отступил, наступив ему на ногу. Книги полетели на пол с громким шлепком. В наступившей секундной тишине это прозвучало оглушительно.

– Осторожнее, оборванец! – рявкнул тот, кто наступил. – Куда прешь?

– Извините, – Виктор, уже нагнувшись, чтобы собрать фолианты, вздохнул

Он пытался погасить конфликт на корню, его мысли уже были в подвале, куда он планировал сходить сегодня ночью для того что бы перенестись в пещеру за новой сессией прямого общения с Гримуаром.

Но Элиас уже заметил его. Взгляд аристократа, скользнув по его простой одежде и старым книгам, зажегся знакомым Виктору холодным, развлекающимся интересом.

– А, это же наш археолог подвальный! Григ, кажется? – голос Элиаса был сладок, как тягучий мед. – Что, нашел там какие-нибудь древние секреты? Или просто мусор таскаешь?

Свита хихикнула. Виктор молча поднимал последнюю книгу – трактат по фундаментальной геомантии, скучный и бесполезный с точки зрения элиты.

– Просто возвращаю книги. Пропустите, пожалуйста

Но отступление было воспринято как слабость. Элиас шагнул вперед, перекрывая путь. Его тень упала на Виктора. «

– Ты знаешь, Григ, мне всегда было интересно, – начал он с притворной задумчивостью, – как такие, как ты, вообще умудряются здесь удержаться. Ни денег, ни связей, ни… выдающихся талантов. Может, ты просто очень хорошо умеешь подметать?

Гнев, горячий и знакомый, кольнул Виктора под ложечкой. Он почувствовал, как знак на его руке отзывается легким теплом, напоминая о якоре. Он выпрямился, глядя Элиасу прямо в глаза. В его взгляде не было ни страха, ни злобы. Было то самое отстраненное наблюдение, как за неисправным механизмом.

– Я умею учиться, Элиас. И выполнять свои обязанности. Даже если они кажутся кому-то незначительными. А сейчас моя обязанность – сдать книги, отойди

Тишина вокруг стала громкой. Так с Элиасом не разговаривали. Щеки аристократа покрылись легким румянцем. Он потерял лицо, и это было хуже любого оскорбления.