Забытый. Гроза среди серых

Наступила секунда ошеломлённой тишины, нарушаемая лишь плеском волн о борт. Затем Элиаса накрыла волна такого жгучего, всепоглощающего стыда, что он, не раздумывая, шмыгнул обратно в трюм, как испуганный краб. Сердце колотилось, приливая к щекам жаром. Он, наследник Велисов, страж, пытавшийся спасти мир, стоял перед чужими людьми в своём самом естественном и самом беззащитном виде. Это было хуже, чем любая битва.

Прикрыться. Надо хоть что-то надеть. Его взгляд метнулся по углам. Тряпье, верёвки… И тут он увидел её. На полке валялся кусок грубой, толстой ткани, похожий на обрывок старого паруса или плаща. Не думая о красоте, лишь о минимальном приличии, он обмотал её вокруг бёдер, закрепив узлом на животе. Получилось нечто вроде короткой, нелепой юбки. Но это было лучше, чем ничего.

Собрав остатки достоинства, он снова поднялся на палубу. На этот раз медленно, демонстративно, стараясь выглядеть как можно менее угрожающе.

Люди не напали. Они сгрудились, перешёптываясь, смотря на него с откровенным любопытством, смешанным с суеверной опаской. Он был для них диковиной. Гость из моря, явившийся ниоткуда.

К нему пробился старик. Лицо его было испещрено морщинами, как карта бурь, а глаза, цвета выгоревшей на солнце воды, смотрели пронзительно и без страха. Он что-то сказал. Звуки были гортанными, певучими, с непривычными щелчками и придыханиями. Ничего общего с языком его мира.

— «Кас ведра-шан? Толь фен мор-гашт?» — голос старика был хриплым, но твёрдым. Он сделал широкий жест, охватывающий и море, и небо, явно спрашивая, откуда Элиас взялся.

Элиас покачал головой, подняв руки, показывая, что не понимает.

— Я не понимаю. Я ищу… — он тоже попытался жестами изобразить поиск, движение вглубь земли, но его пантомима, видимо, выглядела ещё более странно.

Диалог глухих продолжался несколько минут. Экипаж наблюдал, некоторые начали посмеиваться. Старик казался скорее озадаченным, чем враждебным. Наконец, он что-то крикнул молодому парню, который первым его заметил. Тот кивнул и скрылся в носовом отсеке.

Через минуту он вернулся, неся в руках маленькую, аккуратную деревянную коробочку. Подошёл к Элиасу и, под одобрительные кивки капитана, открыл её.

Внутри, на подстилке из мха, сидела маленькая, пупырчатая лягушка. Не зелёная, а странного свинцово-серого цвета, с огромными, совершенно чёрными глазами, которые смотрели на Элиаса с философским спокойствием.

Старик указал на лягушку, затем на свой рот, сделал глотательное движение и многозначительно посмотрел на Элиаса. Парень с коробкой протянул её ближе, его жест был не угрожающим, а… ободряющим. Остальные члены экипажа затаили дыхание, наблюдая.

Это безумие, — пронеслось в голове Элиаса. Но что оставалось? Драться с целым экипажем, будучи истощённым и полуголым? Или попытаться понять? Эти люди не выглядели злыми. Традицианалистами — да. Странными — безусловно. Возможно, это был их способ коммуникации. Или испытания.

Он посмотрел на лягушку. Она слабо квакнула.

Он посмотрел на старика. Тот кивнул, его взгляд был твёрдым: «Это единственный путь».

Элиас вздохнул. Он вспомнил отца, который бы назвал это верхом глупости и слабости. И он взял лягушку.

Она была прохладной и скользкой на ощупь. Он поднёс её ко рту, встретился с её чёрным, бездонным взглядом. Прости, — мысленно сказал он неведомому существу. Затем, как и велели, не разжёвывая, положил её в рот и проглотил.

Ощущение было… странным. Не отвратительным. Лягушка, коснувшись горла, будто растворилась, превратившись в струйку ледяной, мятной свежести. Она потекла вниз по пищеводу, и мир вокруг начал медленно…

…уплывать.

Не в темноту. В нечто иное. Звуки стали приглушёнными, как из-под воды. Фигуры людей поплыли, растеклись размытыми пятнами. Он увидел, как старик протянул к нему руку, его губы сложились в слова, которые Элиас наконец понял, но слишком поздно:

— «Спи, путник из иных вод. Первый язык — язык доверия. Второй придёт во сне…»

Потом палуба ушла из-под ног, и он мягко, как подхваченный волной, погрузился в тёплый, беззвёздный океан забытья. Его последней мыслью было не о времени на запястье, а о вкусе мяты и чёрных глазах, глядевших прямо в его душу.

Элиас очнулся во второй раз от внутреннего пожара. Горло пылало, будто он проглотил не лягушку, а тлеющий уголёк. Голова раскалывалась на тысячу осколков, каждый из которых вибрировал и звенел отдельной, пронзительной нотой. Казалось, череп вот-вот не выдержит и разойдётся по швам, выпустив наружу кипящий хаос мыслей и ощущений.

Он лежал на той же холщовой подстилке, сжавшись в комок. С трудом пересилив тошноту и боль, он поднялся и, шатаясь, добрался до бочки. Зачерпнул воду ладонями и пил жадно, бездумно, пытаясь потушить пожар внутри. Холодная влага принесла минутное облегчение, но следом накатила новая волна — дикий, животный голод, сводивший желудок спазмом. И поверх всего — лихорадочное, неотступное люопытство.

Что это было? Бред на грани потери сознания? Галлюцинация истощённого разума? Или… те слова, тихие и ясные, которые он услышал в последний миг: «Спи, путник из иных вод. Первый язык — язык доверия. Второй придёт во сне…»

Он прислушался к себе. К хаосу в голове. Среди гула и боли там теперь что-то было. Чужие звуки, обрывки чужих смыслов, осевшие на дно сознания, как песок после бури. Они были непонятны, но… присутствовали. Он не знал этого языка. Но он чувствовал его вкус — мятный и горький, как та лягушка.

Собрав волю в кулак, он снова поднялся по лестнице. На палубе был день, но свет казался менее резким. Команда была при деле: кто-то чистил рыбу у борта, кто-то вязал узлы. На него почти не смотрели. Тот самый молодой парень, кивнув ему, как знакомому, продолжил плести сеть. Стыд от голой встречи сменился другим чувством — странной, условной принятости. Ритуал был совершён. Он прошёл некое посвящение.

Его взгляд нашёл старика. Тот стоял у кормы, у штурвала, который сейчас держал другой моряк, и смотрел на линию горизонта, где небо сливалось с неподвижным океаном и небосводом. Элиас направился к нему, босые ноги чувствуя шершавость досок. Его импровизированная юбка из парусины колыхалась на ходу.

Старик повернул голову, не выражая удивления. Его водянистые глаза изучали Элиаса, будто оценивая последствия ритуала.

И тогда Элиас открыл рот. Звук, который он издал, был гортанным, незнакомым его собственному горлу, но он родился из того самого нового ощущения внутри, из мятного послевкусия и боли.

— Горит… голова. И… пусто в животе — проскрипел он. Это не были слова его языка. Это были их слова. Они вышли неуверенно, коряво, но они были понятны.

Старик медленно кивнул, и в уголках его глаз легла сеточка новых морщин — подобие улыбки.

— Горит — значит, приживается. Корни пускает — сказал старик, и его речь Элиас понял. Не полностью, не каждое слово, но смысловые блоки вставали на свои места, как ключ, нащупывающий замок. Голод — это хорошо. Значит, твоя душа хочет наполниться нашим миром. Еду дадим. Но сначала — имя. Я — Харган. Кормчий «Ветреной Сестры». А ты? Тот, кого море выплюнуло голым на песок.

Элиас замер, осознавая чудо и ужас этого момента. Лягушка… была ключом. Языковым симбионтом. Примитивным, но работающим переводчиком, вживлённым прямо в его нервную систему. Он говорил и понимал! Ценой боли и странного голода, но контакт был установлен.

— Я… Элиас — сказал он, осторожно выговаривая своё имя на этом новом языке. Оно звучало чуждо, но было его. Ищу путь. Внутрь. В самое… Чрево Мира.

Харган долго смотрел на него, потом перевёл взгляд на свинцовое «небо-океан».

— Чрево… Да, так некоторые называют. Мы зовём его Каменной Нудой, Разломом Саннара. Ты близко, путник Элиас. Очень близко. Но путь с песков, где мы тебя нашли, вёл только в пасть прибрежным троглодитам. Мы тебя оттуда выцарапали, пока их двое в песке копошились — старик хрипло рассмеялся. — Тебе повезло, что мы рыбу там ловили. А теперь тебе нужно не вниз, а вверх. К Плато Камнеглот, что висит над нашими головами. И там ищи Кружащие Столбы. Они укажут дорогу внутрь. Но это путь не для голого человека с пустым животом. Сначала еда. Потом — одежда. Потом — советы. «Ветреная Сестра» стоит здесь ещё на день, пока сети чиним.

Элиас слушал, и мир вокруг обретал не только слова, но и структуру. У него появилось направление. Плато. Столбы. И время — один день. Он посмотрел на своё запястье, где первый круг продолжал незаметно, но неумолимо таять. Один день на отдых и подготовку. Это был подарок. И он намерен был им воспользоваться.

— Благодарю, Харган — сказал Элиас, и в его голосе впервые с момента прибытия прозвучала не паника, а твёрдая решимость. Пусть даже выраженная на языке, выученном через съеденную лягушку.

Харган кивнул и что-то крикнул через палубу. Вскоре к ним подошла женщина с обветренным лицом и руками, покрытыми тонкими шрамами от сетей. Она молча оценила Элиаса взглядом, затем жестом велела следовать.

Его привели к небольшой жаровне, тлевшей в железной клетке у грот-мачты. В воздухе витал терпкий, солёный дым. Женщина — её звали Ренна, как позже пояснил Харган, — достала из песка завёрнутый в большие, толстые листья свёрток и развернула его.

Еда была не похожа ни на что, что Элиас пробовал когда-либо.

Первое блюдо напоминало желе, но живое. Полупрозрачные, серо-голубые кубики, колыхавшиеся на плоском камне, служившем тарелкой. Внутри них были видны взвеси мелких, мерцающих искорок. «Око бури», — пояснила Ренна, тыча пальцем. Элиас, поборов брезгливость, взял кубик пальцами. Он был холодным и скользким. Во рту он не растаял, а лопнул, выпустив взрыв вкусов: сначала — чистый, пронзительный вкус океанской глубины и йода, затем — острый, почти электрический укол, заставивший язык задрожать, и наконец — долгое, сладковато-горькое послевкусие, как от полыни и мёда. Энергия, тонкая и странная, разлилась по желудку.

Следом подали запечённую на раскалённых камнях тушку существа, отдалённо похожего на рыбу, но с твёрдым, сегментированным панцирем вместо чешуи и шестью плавниками-шипами. Мясо было плотным, волокнистым, цвета тёмной меди, и пахло дымом и… орехом. Вкус был насыщенным, почти мясным, но с явными минеральными нотками, будто он ел не просто плоть, а часть самой скалы. Это было «каменное копьё», пища для долгого плавания, дарующая силу. Элиас ел жадно, чувствуя, как тепло и сытость медленно, но верно вытесняют леденящую слабость.

Запивали всё это густым, мутным напитком из ферментированных водорослей, кисловатым и шипучим, от которого слегка кружилась голова, но прояснялись мысли.

Сытость принесла не только успокоение телу, но и ясность уму. Голод был не просто физическим — это была жажда приятия этого мира, и теперь она отчасти утолялась. Он сидел на свернутом канате, чувствуя вес пищи внутри и наблюдая за жизнью судна. К нему уже почти не присматривались, лишь изредка перекидывались короткими фразами, которые он теперь мог уловить: «Ест хорошо», «Крепкий, видно», «Камнеглот его сломает».

После еды Харган махнул ему рукой и повёл в свою каюту — тесное помещение под кормой, заваленное морскими картами, свитками из обработанной кожи и странными приборами из хрусталя и меди. Воздух пахло табаком, старостью и солью.

Старик развернул на столе один из свитков. Это была не карта в привычном понимании. На тёмной, промасленной коже был изображен не вид сверху, а вид сбоку, как разрез мира. Внизу, у основания, змеилась тонкая полоска с подписью «Песчаная Кайма» — тот самый пляж, где он очнулся. Над ней нависал огромный, массивный пласт, обозначенный как «Камнеглотское Плато». А ещё выше, почти у края кожи, висели странные, спиралевидные отметины — «Кружащиеся Столбы». От них вглубь плато уходил пунктир, подписанный корявыми значками: «Путь в Чрево».

— Мы здесь — Харган ткнул толстым, обожжённым пальцем в точку у «Песчаной Каймы», рядом с которой был нарисован крошечный кораблик. — Плато — вот оно, над нами. По суше, по склонам, на него не взойти. Скалы там гладкие, как зеркало, и уходят в облака. Да и гравитация на подходах… шалунья. То прижмёт к камню, то вышвырнет в небо. Наших кораблей, что ходят по Нижнему Морю — он указал на океан вокруг, — туда не поднять. Да и не нужно нам туда.

Он посмотрел на Элиаса, и в его взгляде была не жалость, а простая констатация сложной задачи.

— Точного пути не знаю. Никто из моих не бывал на Плато. Те, кто нуждаются в «Камнеглоте», идут другим путём. Через летунов — Харган выдержал паузу, давая Элиасу осознать. «Люди-птицы. Крылатые. Гнездятся в Разломных Столбах, что по краям Плато. Они — единственные, кто может безопасно подняться и спуститься. Они знают тропы в воздухе, невидимые нам. И они… торгуют. Информацией. Проводкой. Иногда — помощью — старик поморщился. «Но язык у них сложный, полный свистов и щелчков. Моя лягушка его не одолеет. Их разум… иной. Они видят мир не по точкам, а по потокам, по ветрам. Договориться с ними — искусство. Опасное — он свернул карту. — Я могу указать, где искать их ближайшую заставу. Но идти к ним, договариваться — это твой путь. И твой риск, путник Элиас. Камнеглот многих проглотил. И летуны не всегда гостеприимны.

Элиас слушал, изучая воображаемую карту в уме. Путь усложнялся, обрастая новыми препятствиями. Но он и не ждал лёгкой дороги. Летуны… это был новый вызов. Новое испытание его воли и умения договариваться — навыка, который он только начал с грехом пополам осваивать.

— Покажите, где застава — попросил Элиас, и его голос прозвучал твёрдо. Он уже чувствовал в себе силы не только есть чужую еду, но и смотреть в лицо чужим небесам и их крылатым стражам. Сначала — одежда. Потом — дорога.

Элиас переваривал услышанное. Воздушные тропы, крылатые торговцы, зеркальные скалы. Но в голове вертелся другой образ: каменные лица, горящие жёлтым светом ярости в сером свете пляжа.

— Харган… Ты сказал — прибрежные троглодиты. Те, кто был в песке. Кто они? — спросил он, и в его голосе прозвучала не только жажда знания, но и остаток того холодного страха, который он испытал, глядя в их глаза.

Старик откашлялся, потерев ладонью щетину на щеке. Его взгляд стал отстранённым, будто он вспоминал что-то давнее и неприятное.

— Троглодиты? Дикари Чрева. Первая плоть, первая тень. Так наши старики говорят — начал он, разжигая потухшую трубку. Дым, густой и пряный, заполнил каюту. — Они здесь были всегда. Дольше, чем наши легенды. Живут в прибрежных пещерах, что точат волны под скалами Плато. Едят то, что выбросит море, лишайник с камней, иногда… охотятся. Но не на нас. Мы для них слишком быстры, слишком… жидкие. А они — тяжёлые. Медленные. Каменные внутри и снаружи — Харган сделал паузу, глядя на Элиаса оценивающе. —Ты их спугнул или разозлил чем-то? Они редко выходят на открытый свет, если их не тронуть.

Элиас сжал кулаки, вспоминая вспышки образов, посланных в их сознание.

— Я попытался… поговорить. Без слов. Показать мысли — признался он, чувствуя, как жар стыда снова приливает к лицу.

Харган замер с трубкой на полпути ко рту, затем разразился коротким, сухим смехом, больше похожим на лай.

— А! Так вот в чём дело! Прямиком в каменный разум лезешь! Ну, путник, ты либо очень смелый, либо… очень глупый — он покачал головой. Их мысли — не наши мысли. Их разум… он как спящий валун. Ты его не разбудишь картинами. Ты его только ударишь. Они чувствуют мир через тяжесть, через давление камня, через соль на губах. Твои яркие образы для них — как удар по натянутой коже, как вспышка света в кромешной тьме пещеры. Это боль для них. И они отвечают на боль единственным способом, который знают — сокрушить источник — старик выпустил кольцо дыма. — С ними не надо говорить. Их надо обходить. Они — часть пейзажа. Как прилив, как скала. Ты не разговариваешь со штормом, ты его пережидаешь. Так и с ними. Они — древние стражи порога. Не злые. Просто… другие. И очень, очень обидчивые на всякую умственную мишуру — он усмехнулся. —Судя по тому, что ты здесь, а они в песке — ты их всё же перехитрил. Нашёл общий язык с пляжем. Это уже что-то.

Элиас молчал, переваривая это. Его «гениальный» метод был не просто неудачным — он был варварским, грубым вторжением. Он пытался вести дипломатию огненным факелом в мире, где свет сам по себе был насилием. Урок был горьким, но важным: сила воли не всегда равна силе убеждения. Иногда нужно не давить, а чувствовать. Как он почувствовал дыхание Разлома. Как договорился с песком.

— Значит, я… оскорбил их — тихо сказал он, больше себе, чем Харгану.

— Оскорбил? Нет. Ты их испугал. А испуганный камень — опасная штука. Но теперь ты знаешь. И если снова увидишь их желтые глаза в тени скал — не свети им в голову. Лучше брось кусок солёной рыбы и уйди. Они это поймут. Это их язык: тишина, тяжесть и соль — Харган постучал трубкой о край стола, выбивая пепел. — Забудь о них. Думай о летунах. Их язык сложнее, но они… легче на подъём. В прямом смысле. А теперь иди. Ренна, наверное, нашла для тебя какие-то штаны. Не могу я смотреть на человека в парусиновой юбке, когда речь идёт о полётах к Разломным Столбам. Смешно.

Элиас кивнул, чувствуя странную благодарность к этому суровому старику. Урок был усвоен. Прибрежные троглодиты остались позади — часть пейзажа, часть Чрева. Впереди были летуны. И их язык ему предстояло выучить, не прибегая к помощи съеденных лягушек и не пытаясь проломить их сознание грубой силой.

Глава 3

Рассвет над Нижним Морем был не ярким, а лишь сменой оттенков серого: от густой, чернильной темноты к холодному, свинцовому свету, который не грел, а лишь обнажал бескрайность водной глади над головой. «Ветреная Сестра» стояла на якоре у одинокого каменного зуба, выступавшего из песка. Воздух был наполнен тишиной, нарушаемой лишь плеском волн о борт и скрипом снастей.

Элиас стоял на палубе, чувствуя под босыми ногами шершавость досок. Его взгляд был прикован к горизонту, к той точке, где начинались каменистые пустоши. Внутри всё было сжато в тугой, готовый к броску узел. Ждать больше нельзя.

Харган вышел из каюты, неся сверток из грубой ткани. За ним, держась на почтительном расстоянии, стояли Ренна и еще пара моряков.

— «Походный подарок, путник Элиас» — старик протянул свёрток. Его голос был лишён эмоций, дело было привычное. — Небогатый, но на первое время хватит. Дальше — сам.

Элиас развернул ткань. Внутри лежало:

Одежда: Штаны из плотной, промасленной холстины, грубые на ощупь, но прочные. Поношенная рубаха из такого же материала, с заплаткой на локте. И — самое ценное — плащ-накидка из плотной, водоотталкивающей ткани, похожей на парусину, но более мягкой. Никакой обуви. «На песке и камнях свои ноги надёжнее чужих подмёток», — как сказал бы Харган.

Снаряжение: Небольшой кожаный мешок на сыромятном кожи. Внутри — плоская фляга из выбеленной тыквы, туго перевязанная пробкой, и свёрток в вощёном листе. Элиас развернул его: несколько плиток тёмного, зернистого концентрата из перемолотого «каменного копья» и лишайника — «дорожный паёк», питательный и отвратительный на вид. И короткий, тяжелый нож в деревянных ножнах — не оружие, а инструмент.

Карта: Самый ценный дар. Небольшой, тщательно выделанный кусок кожи с теми самыми разрезами и отметинами, которые Харган показывал в каюте. Путь к Разломным Столбам был обозначен пунктиром. Дальше — пустота.

— Больше дать не можем. Сами на месяцы в море уходим — сказала Ренна, её голос был низким и хриплым. — Удачи. И смотри, не рассорься с ветром. Он здесь злопамятный.

Элиас кивнул, коротко и резко. Благодарить на их языке он ещё не научился, да и чувствовал он не благодарность, а сухую, деловую признательность. Эти люди не стали ему друзьями. Они стали ресурсом, одной из немногих точек опоры в этом перевёрнутом мире. Он быстро, натянул рубаху, перекинул через плечо мешок, плащ оставив сверху. Одежда пахла солью, дымом и чужим потом. Она была чужой. Но она была защитой.

Он встретился взглядом с Харганом. Старый кормчий что-то видел в его глазах — не просьбу, не сомнение, а ту самую стальную решимость, которую он когда-то, возможно, знал в других. Он просто хмыкнул.

— Не оглядывайся. Там, куда ты идёшь, что сзади — не важно — он махнул рукой к сходням, которые уже опустили на песок.

Элиас в последний раз посмотрел на своё запястье. Три круга. Первый только начал темнеть. Четыреста дней. Он почувствовал вес мешка на плече, грубую ткань на коже, холодную рукоять ножа у пояса. Это был его арсенал. Его щит и его реальность.

Он не сказал ни слова. Развернулся и сошёл на песок. Сходни заскрипели, поднявшись за его спиной. Он не обернулся. Он сделал первый шаг вглубь серой, незнакомой земли, оставляя за спиной шум прибоя и чужие жизни, уходящие в своё плавание. Его путь начался здесь, с этого клочка песка под висящим океаном, с груза на плечах и тикающих часов на запястье. Время пошло.

Песок под ногами сменился щебнем, затем — твёрдой, потрескавшейся глиной, испещрённой сетью неглубоких, сырых оврагов. Воздух потерял морскую свежесть, наполнившись запахом пыли, влажного камня и чего-то затхлого, древнего. Небо-океан по-прежнему висело неподвижным свинцовым зеркалом, но теперь его отсвет лежал на земле холодными, резкими бликами.

Элиас шёл, сверяясь с грубыми зарубками на карте Харгана и с внутренним компасом своей воли. Его тело, одетое в просмоленную холстину и грубые штаны, уже адаптировалось к ритму пути. Но его разум был прикован к другому ритму — тихому, неумолимому исчезновению серебристого сияния на запястье. Первый, самый широкий круг «Часов Созвучия» начал терять свет у края. Это был не стремительный отлив, а медленное, почти неуловимое усыхание, которое он ловил краем глаза каждый раз, когда поднимал руку, чтобы отпить воды или вытереть пот. Каждый шаг вперёд стоил ему крупицы вечности.

В сумерках первого дня на пустошах он впервые их увидел. Движение на периферии зрения, среди валунов, окрашенных в цвет пепла и сумерек. Он замер. Существа были невысокими, коренастыми, с кожей, похожей на потрескавшуюся глину или влажный сланец. Они не нападали. Не подавали звуков. Они просто наблюдали. Несколько пар тусклых, почти неотличимых от камня глаз следили за ним, затем их обладатели растворялись в рельефе, словно тени, отбрасываемые облаком.

Вспомнив слова Харгана о «троглодитах» и их языке, Элиас, стиснув зубы, отломил кусок вяленого «каменного копья» и положил его на плоский камень у тропы, как подать нищему. Жертва не пищи — времени. Драгоценного, невосполнимого времени, которое могло бы стать ещё одним шагом к цели.

Он отошёл, разбил лагерь в тесной расщелине, где спину защищал холодный камень. Но стены не могли защитить от ощущения. От тяжести взглядов, невидимых, но осязаемых, как давление перед грозой. Он сидел, прислонившись к скале, и пытался не смотреть в темноту. Но слух, обострённый паранойей, предавал его.

Шорох. Едва уловимый, будто камешек скатился под чьей-то осторожной ступнёй. Где-то справа. Элиас замер, дыхание затаил. В ушах застучала кровь. Ничего. Просто ветер катит щебень.

Прошло десять медленных ударов сердца.

Скребущий звук. Как будто что-то шершавое провели по камню. Ближе. Прямо за поворотом расщелины. Его рука непроизвольно сжалась в кулак. Магия, слабая и дрожащая, забилась в кончиках пальцев, готовая к выбросу. Он силой воли заставил её утихнуть. Не провоцировать. Харган говорил — не провоцировать.

Он закрыл глаза, пытаясь медитировать, как Виктор в своей мастерской. Но вместо покоя перед внутренним взором вставали часы. Чёткие, неумолимые. Он видел, как за эти секунды ожидания, за эту минуту напряжения, по краю первого круга ползёт невидимая червоточина, съедая ещё крохотную частицу сияния. Каждый миг бездействия был кражей.

Тихий, влажный звук. Как будто кто-то тяжёлый и медленный переступил с ноги на ногу в сыром песке. Теперь слева. Их было несколько. Они окружали.

Ярость, горячая и беспомощная, подкатила к горлу. Он не боялся боя. Он боялся этого. Неопределённости. Томительного, унизительного ожидания в темноте, когда каждый нерв натянут до предела, а враг не показывается. Это была пытка для его прямолинейной натуры. Лучше уж открытое нападение — тогда можно биться, драться, делать что-то. А не сидеть, как мышь в западне, прислушиваясь к шорохам.

«Идиоты. Каменные идиоты, — мысленно рычал он. — Возьмите еду и уйдите. Или нападайте. Но не тяните!»

Часы тикали. Он почти физически чувствовал, как время, которое он мог бы потратить на сон для восстановления сил, на планирование завтрашнего перехода, утекает сквозь пальцы, впитывается в равнодушную темноту пустошей. Это было невыносимо.

Он провёл так всю ночь. В странном, лихорадочном состоянии между дрёмой и тревожной бдительностью. Тело немело от неподвижности и холода, а ум металился между гневом и расчётом. Шорохи то приближались, то отдалялись, будто испытывая его на прочность. Он ни разу не увидел их ясно — только мелькающие тени, чуть более густые, чем мрак, да редкие вспышки тусклого отблеска в предполагаемых глазах.