Прожилки времени

— Не с твоими грехами отпускать чужие, — прошептал он вслух, обращаясь то ли к Богу, то ли к самому себе.

Вышел он из церкви уже под вечер. Снег блестел в свете луны, воздух был морозным и чистым. Деревня лежала внизу — десяток изб с тусклыми окошками, заборы, поваленные деревья, ни души. Дорога к дому священника, старой деревянной избушке при храме, шла мимо кладбища. Артём остановился у ограды, посмотрел на кресты. В этой жизни он часто будет приходить сюда, служить панихиды, утешать плачущих. Но сейчас он чувствовал только холод и пустоту — ту же самую, что и в космосе. Пустоту, которая больше не была его врагом. Она просто была.

«А если бы я не родился?» — мелькнула неожиданная мысль, и он тут же отогнал её.

— Не смей, — сказал он в темноту. — Ты теперь не просто странник. Ты — батюшка. Тебе доверили души. Даже если свою ты разменял по мелочи на все прошлые жизни.

Он повернулся и пошёл к дому. На крыльце сидел местный кот, толстый, наглый, который мяукнул требовательно и потёрся о ноги. Артём сунул в миску зачерствевший хлеб, оставшийся от ужина, и вошёл в сени.

Внутри было тепло. Огонь в печи догорал, на столе лежали письма от прихожан с просьбами о молитве. Он взял одно, но руки не слушались, перед глазами снова встал образ Кати и Париж и та ночь, когда он требовал у судьбы денег и власти, чтобы стать стеной для той, которую любил.

«Ты ошибся, Сидоров, — сказал он себе. — Стена — это не власть. Стена — это смирение, которого у тебя никогда не было».

Он сел за стол, взял карандаш и написал на обороте старых писем одну короткую фразу: «Прости меня, Господи, за все мои если бы». Он не молился, просто сидел в тишине и слушал, как за окном падает снег. А в груди, впервые за много жизней, рождалось не желание бежать, а тяжелое, горькое предчувствие того, что именно здесь, на этом тихом приходе, ему предстоит расплатиться за все свои побеги и за все обещания, которые он давал и нарушал.

Завтра будет воскресная служба, а потом — исповедь. И ему, отцу Артемию, придётся слушать чужие тайны и держать в руках чужую боль, хотя его собственная душа истерзана так, что, кажется, даже крест на груди не выдерживает, и тьма за иконостасом становится всё плотнее.

«А если бы я не родился?» — снова прошептал Артём, вставая, но ответа не последовало, только тишина, которая налилась тяжестью, как старый колокол перед звоном. Он понял: в этой жизни ему не дадут просто умереть. Сначала он должен будет отпустить все грехи, которые носил в себе. Чужие. И свои собственные, накопленные за десятки «если бы».

За печью шуршало. С улицы доносился далёкий собачий лай. Артём лёг на жёсткую кровать, накрылся тулупом, прислушался к своему дыханию. Перед глазами мелькнуло лицо Кати — той, настоящей, из Парижа, которая ушла, потому что он не смог защитить даже её. А потом — лицо Матрёны Тимофеевны, которая верила в него так безоговорочно, что он почувствовал себя фальшивкой, дешёвой подделкой под человека.

— Прости, — сказал он в темноту. — И помилуй... Даже если я не заслужил.

Он уснул и первый раз за долгое время ему приснился не побег, не очередная жизнь, не звёзды и не гайки, приснился храм. Маленький, деревянный, затерянный в снегах и он стоял у алтаря, а за его спиной тихо плакала женщина, чьё лицо он не мог разглядеть, но почему-то знал, что это его вина.

И это была самая страшная ночь из всех его жизней.