Канапе из земли

Кит Глубокий

Канапе из земли

Контакт не вышел

Дети во дворе – это отдельная цивилизация со своими законами, иерархией и понятием о справедливости. В тот день цивилизация переживала острый энергетический кризис: бабушка Лёхи Козлова, самая могущественная шаманка микрорайона, ушла в магазин, забрав с собой все ключи и, что критично, зарядку для планшета.

– Всё, сливаемся, – мрачно констатировал Толик, пиная мяч, который давно уже потерял товарный вид и напоминал дохлую медузу. – Скукота.

И тут появился ОН.

Человек как человек. Высокий, тощий, в длинном сером плаще, какие носят либо очень старомодные профессора, либо маньяки в дешевых ужастиках. Он остановился у песочницы и уставился на детей. Смотрел он долго, не мигая, отчего у Козлова Лёхи возникло стойкое ощущение, что ему за шиворот насыпали ледяных кубиков.

– Здравствуйте, дети, – сказал Человек.

Голос у него был странный. Слишком правильный. Без интонаций. Как у навигатора, который решил прочитать стихотворение.

– Здрасьте, – буркнул Толик, на всякий случай становясь за качели.

– Я есть путешественник, – продолжил Человек. – Я пришел с очень далеко.

– С Зеленоградска? – спросила мечтательная Маша из третьего подъезда, которая как раз хотела на море.

Человек моргнул. Один раз. Медленно. Веки двигались горизонтально, а не вертикально. Козлов Лёха икнул.

– Нет, – ответил Человек. – Моя родина находится в галактике Туманность Андромеды. Это очень, очень далеко.

Повисла пауза. Толик перестал прятаться за качели и вышел вперед, прищурившись.

– Дядь, а чё ты тогда в нашем дворе делаешь? Тут же этим, как их там, НЛО не приземлится. Провода мешают. Вон, видишь, троллейбусные.

– Мой корабль замаскирован, – терпеливо объяснил пришелец. – Я здесь для наблюдения. Для сбора биологического материала.

Тут до Маши дошло. Она побледнела и пискнула:

– Материала? Это нас, что ли, резать будете?!

– Не бойтесь, маленькие приматы, – губы Человека растянулись в улыбке. Это было жуткое зрелище: рот разъехался чуть ли не до ушей, а зубы оказались идеальными, ровными и какими-то… металлическими. – Я провожу мирное исследование. Мне нужен… как это у вас называется? Пупсик? Пупир?

– Пупырчатая пленка? – догадался Лёха. – У нас в гараже есть, батя утеплял.

– Нет. Это мягкое, круглое, с хвостиком?

Дети переглянулись. Картина маслом: пришелец из галактики Андромеды хочет украсть у них котёнка.

– Рыжик! – заорал Толик. – Рыжика нашего хочет спереть! А ну вали отсюда, пока я тебе твою тарелку летающую на кирпичи не разобрал!

– Котёнок? – Человек склонил голову набок градусов под сорок пять. Звук при этом был такой, будто позвонки пересыпали галькой. – Зачем мне котёнок? Мне нужен… – он задумался, и вдруг его лицо… потекло. Серьезно. Как пластилин, который оставили на солнце. Черты съехали на сторону, нос переместился на лоб, а глаза… глаза посмотрели в разные стороны, а потом оба уставились прямо на Козлова Лёху. Лёха почувствовал, что сейчас опоздает в туалет по-большому прямо здесь, в песочнице.

– Мне нужен ваш… Пупсик, – вынесли вердикт наплывающие черты лица. – Маленький. Сладкий. В фольге.

– Фольга? – Маша вдруг перестала бояться. – Дядь, вы шоколадку, что ли, ищете?

– Шо-ко-лад-ку, – по слогам, смакуя, повторил пришелец. Лицо его снова стало обычным, человеческим. – Да. Тот образец, что был изъят у вашего самца в сером костюме три ваших дня назад. Он назвал это «Пупсик». Очень питательно. Вкус напоминает нашу родную протоплазму.

Дети выдохнули. Толик хлопнул себя по лбу.

– Так это вы про «Пупсик в шоколаде»? Козлов, это ж тебя был! Ну, который тебе дядя Витя из командировки привёз, а ты хвастался!

Лёха вспомнил. Конфета. Огромная, дурацкая, в золотой фольге, с зайцем на обёртке. Он её ещё в карман куртки положил и забыл.

– Ага, – сказал он, пятясь к подъезду. – Была. Я её съел.

Глаза пришельца вновь разъехались в стороны. Один уставился на Лёху, другой – на облако.

– Ты… съел? – его голос дрогнул впервые. – Ты употребил внутрь артефакт, содержащий образец нашей биологической структуры, замаскированный под вашу примитивную углеводную плитку?

– Ну да, – шмыгнул носом Лёха. – Вкусная. С вафлей внутри.

– Вафля, – эхом отозвался пришелец. – Внутри.

И тут началось то, что Толик потом назовет «Цирк уродов с Альфой Центавра». Пришелец схватился за голову, и его руки по локоть ушли в волосы. Буквально ушли, как в масло. Потом он подпрыгнул и завис в воздухе, неестественно задрав ногу. А потом из его уха повалил пар и раздался звук, похожий на помехи радио.

– Приём! Приём! – заговорил он сам с собой. – Говорит Икс-37-Бета. Миссия провалена. Образец утилизирован аборигеном.

Из уха донеслось шипение, а затем отчетливый, хоть и искаженный помехами, голос: «Ну и идиот. Возвращайся. Мы тут борщ ищем».

Пришелец опустился на землю, поправил плащ и посмотрел на обалдевших детей. Взгляд его был полон космической тоски.

– У вас есть борщ? – спросил он устало.

– Вон, во втором подъезде, баба Зина постоянно его готовит, – автоматически ответил Толик. – С пампушками.

– С пампушками, – как завороженный повторил пришелец. – Передайте координаты.

И тут из окна пятого этажа раздался душераздирающий вопль:

– Лёша, Козлов! А ну марш домой! Уже столько времени на улице, а ужин стынет! И кому сказала форму снять?!

Пришелец вздрогнул и посмотрел наверх. Там, в окне, стояла та самая бабушка – грозная шаманка микрорайона, с половником в руке, готовая метать молнии или тапки… тут как повезет.

– Это ваша самка? – спросил он у Лёхи, указывая на окно.

– Это бабушка, – вздохнул Лёха.

– Ба-буш-ка, – медленно проговорил инопланетянин. Он посмотрел на бабушку, потом на детей, потом снова на бабушку. В его глазах впервые появилось недетское чувство – животный ужас. – Она… главная в прайде?

– Ага, – подтвердил Толик. – Если она выйдет, мало не покажется. Она и ремнем может.

– Экстренная эвакуация, – быстро сказал пришелец сам себе и стал пятиться к арке. – Контакт с доминантной самкой противопоказан. Всем спасибо, все свободны. Я пришлю отчет.

Он нырнул в арку, и в ту же секунду оттуда донеслось нарастающее гудение, похожее на работу старого холодильника, который решил взлететь. Из-за угла вынырнул серебристый продолговатый предмет, бесшумно, если не считать паники среди местных голубей, взмыл над крышей и через мгновение исчез в облаках, оставив после себя лишь легкую дымку и запах озона.

Дети стояли и смотрели в небо.

– Нифига себе, – выдохнул Толик. – А я думал, он врет про Зеленоградск.

– Ага, врет, – поддакнул Лёха, который все еще не был уверен, что его штаны выдержат это приключение. – С такими зубами и не такое соврешь.

Из подъезда вылетела бабушка. Половник в ее руке сверкал, как бластер космического десантника.

– Лёшка! Я кому сказала?! А ну бегом! Борщь остынет!

– Ба, – Лёха обернулся и посмотрел на нее совершенно новым взглядом. – А у тебя рецепт есть?

– Чего?

– Борща. С пампушками.

– У меня, милок, и с пампушками, и с чесноком, и с мясом, какое твоей мамке в кошелек влезет. А что?

– Да так, – Лёха почесал затылок. – Один знакомый спрашивал. Иногородний.

Бабушка подозрительно сощурилась, но сменила гнев на милость:

– Передай своему иногороднему, что рецепт – он в башке, а не в бумажке. Пусть сам приходит, если не боится. У меня на всех хватит.

– Не придет он, ба. Боится.

– Чего это?

– Тебя, – честно сказал Лёха. – Сказал, доминантная самка. Противопоказана.

Бабушка крякнула, поправила халат и с неожиданной гордостью в голосе изрекла:

– То-то же. А теперь марш домой, доминантный ты наш.

Вечером, когда Лёха уже засыпал под бормотание телевизора, в комнате что-то пискнуло. Он приоткрыл один глаз. На подоконнике лежал небольшой серебристый диск, похожий на монетку, только с голографической рябью по краям.

Лёха осторожно ткнул его пальцем. Диск засветился, и в воздухе проявилась проекция – та самая голова пришельца, только теперь маленькая, с кулак, и почему-то с повязкой на лбу.

– Абориген Лёха, – торжественно начал голос. – Это мой последний отчет перед командованием. Цель: рецепт борща с пампушками. Статус: провал. Объект «Ба-бу-шка» классифицирован как существо класса «Матриарх Абсолютус». Охраняет рецепт на подсознательном уровне. При попытке приблизиться к источнику борща зафиксирован выброс половником, который по энергетике равен залпу крейсера. Двое наших разведчиков до сих пор приходят в себя в медотсеке.

Изображение моргнуло.

– Вывод: данный рецепт – не просто еда. Это легенда. Миф. Священный Грааль вашей кухни, который передается только через ритуал поедания за семейным столом. Добыть его дистанционно невозможно. Требуется личное внедрение с полной ассимиляцией.

Пауза.

– Но я, Икс-37-Бета, пока не готов к такому подвигу. Ба-бу-шка страшна в гневе. Посему миссия переводится в режим долгосрочного наблюдения. Я буду ждать. Возможно, через сто лет она устанет. Или я наращу смелости. Связь через этот передатчик. Береги его. И не корми Рыжика конфетами, у него аллергия на глюкозу. Конец связи.

Проекция погасла.

Лёха повертел диск в руках, хмыкнул и сунул под подушку.

– Долго ты будешь ждать, дядя, – пробормотал он в подушку. – Бабушка у нас бессмертная. Ее даже поликлиника боится.

А внизу, на кухне, гремела посудой та самая «Матриарх Абсолютус», напевая что-то про то, что «инопланетяне тоже люди» и завтра надо купить свеклы побольше – вдруг кто в гости нагрянет.

Червивая доля

Жизнь наша, червиная, однообразная, но весёлая. Потому что если к ней относиться серьёзно, можно сойти с ума. Представьте: ты просыпаешься утром, а над тобой не потолок, а полтонны земли. И так каждый день. Единственное разнообразие – это когда садовод с похмелья забывает, куда сунул бутылку, пряча ее от жены, и начинает перекапывать огород методом похмельного тыка. Тут уж как повезёт: либо тебя разрежут на два самостоятельных бизнес-проекта, либо просто оглушат комом земли.

В нашей династии Червяковых-Дождевых все мужики были философами. Дед говорил: «Земля, сынок, она как жена – чем глубже копаешь, тем больше сюрпризов находишь». Отец учил: «Не вылезай после дождя на асфальт – там небо открытое, страшно». Но я, молодой червяк по имени Гаврила, всегда был непослушным. Меня манила романтика. Этот мир наверху, где вместо перегноя – сплошные непонятности.

И вот однажды, после хорошего ливня, настал тот самый час икс. Вода залила все наши норы, дышать стало нечем, и мы с моим закадычным другом Прохором решили: а почему бы не выползти? Воздух! Свобода! И главное – в овраге за сараем, стараниями щедрого неба, образовался шикарный бассейн. Ну, не бассейн, конечно, а так, лужа, но для нас, двух скромных землемеров, это был настоящий Лазурный Берег.

– Гаврила, – говорит Прохор, извиваясь всем телом от восторга, – красота-то какая! Смотри, даже рябь по воде идёт, как на море.

– Ага, – отвечаю я, – и температура – закачаешься. Почти как навозная куча в июле, только без запаха.

Мы легли на спину (ну, как мы можем лечь на спину – просто перевернулись пузом кверху) и расслабились. Вода ласково колышет наши бока, солнышко припекает, птички поют. Жизнь удалась. Лежим, мечтаем. Прохор говорит, что хорошо бы закопаться под грядку с укропом, а я мечтал о подгнившей картофелине – это ж деликатес.

Вдруг слышим – топ-топ-топ-БАХ! Земля дрожит. На горизонте, заслоняя солнце, появляется огромная резиновая галоша, а в ней – нога. Нога принадлежала соседскому мальчишке Петьке, который решил проверить глубину нашего «бассейна». Петька, не глядя под ноги, шлёпает прямо к воде.

– Гаврила, – шепчет Прохор, – а может, это водопой? Слон пришёл?

– Какой слон, Прохор, это ж Петька! Он нас не видит! Давай делать ноги!

Но поздно. Петька заносит свою галошу над лужей, целясь в самую глубокую часть. Раздаётся звук: «Чвак!» И мой друг Прохор, только что обсуждавший прелести укропной грядки, перестал быть Прохором. Он стал тонким и печальным напоминанием о бренности бытия на подошве резиновой обуви. Петька, не заметив ничего, потопал дальше, а я нырнул в ил и затаился.

Домой я вернулся сам не свой. Сижу в норе, горюю. Вспоминаю Прохора. Как мы вместе виляли хвостами, когда шёл дождь, как делили пополам полусгнивший корешок… Эх, Прохор, Прохор… Не дожил ты до размножения.

Тут мимо проползает дед, грызёт какую-то гнилушку. Увидел меня, такого печального, и крякнул.

– Чего нос, то есть голову, повесил?

– Деда, – говорю, – Прохора больше нет. Петька его в бассейне раздавил. Галошей. Жизнь-то какая жестокая!

Дед сплюнул пережеванную щепку.

– Эх, Гаврила, молодой ты ещё, зелёный. Жизнь – она не жестокая, она – справедливая. И цикличная. Ты на нас, червей, посмотри. Мы – самый везучий народ на планете. Нас даже убить – и то толком нельзя.

– Это как это нельзя? – удивился я. – А Прохор?

– А что Прохор? – усмехнулся дед. – Прохор теперь в двух экземплярах существует: один под сараем засох, а второй на Петькиной подошве по огороду путешествует. Но я не о том.

Он хитро прищурился и, понизив голос до шёпота, изрёк истинно червиную мудрость:

– Вот скажи мне, внук, как мы, черви, быстрее и веселее всего размножаемся?

– Ну… – замялся я, вспоминая школьные уроки биологии. – Весной, после дождика, при благоприятной температуре, мы встречаемся и обмениваемся…

– Лопатой! – перебил меня дед и довольно захихикал, свернувшись в спиральку. – Лопата – вот главный свадебный генерал в нашем роду! Ты думаешь, садовод, когда тыкву сажает, нам праздник устраивает? Он нам население удваивает! Тюк – и вместо одного червяка – два. Тюк – и вместо двух – четыре! А ты говоришь – жизнь жестокая. Да это же сплошное размножение методом народной стройки! Так что не горюй. Может, Прохор ещё и удобрит нам счастья вон под тем кустом смородины. Если Петька лопату вовремя возьмёт.

И я понял: прав дед. Жизнь наша червиная – штука суровая, но оптимистичная. Главное – не попадаться под ноги, когда ходит Петька, и радоваться, если вместо тяжёлой лопаты тебя просто разрежут пополам. Всё-таки дети – это святое.

На следующий день дедова философия мне очень пригодилась. Потому что утром я выполз погреться на солнышке (ну люблю я это дело, хоть убейте, тянет меня к романтике) и нос к носу столкнулся с той самой лопатой. Тюк! И мир перевернулся.

Очнулся я в железной банке из-под селёдки, в компании таких же горемык. Вокруг пахло сырой землёй и коллективной паникой. Рядом со мной извивался молодой червячок, совсем зелёный (в прямом и переносном смысле), и причитал:

– Ой, мамочка! Ой, всё! Это конец!

– Цыц, – сказал я ему строго, как учил дед. – Не позорь род Дождевых. Это не конец, это командировка.

– Куда? – пискнул он.

– На воду, – мрачно пошутил я. – Курорт «Рыболовный крючок». Путёвка с питанием.

И точно. Через полчаса нашу банку тряханули, открыли небо (такое огромное и страшное), и чья-то корявая рука, пахнущая махоркой и воблой, начала хватать нас по одному и насаживать на железные иголки. Визг стоял нечеловеческий. Когда подошла моя очередь, я вспомнил деда, зажмурился и сказал себе: «Гаврила, ты не червь, ты – супер-червь. Ты – наживка с характером».

И вот я вишу. Представляете? Вишу на крючке, который проткнул меня в самом интересном месте, болтаюсь в мутной воде и пытаюсь разглядеть подводные красоты. Красоты, скажу я вам, специфические. Мимо проплывает мотыль, весь такой деловой, в крапинку.

– Здорóво, земляк! – кричу ему. – Как тебе погодка?

– Какая погодка?! – возмущается мотыль. – Тут течение, знаешь ли! Работать надо! Личинкой быть – не червём кувыркаться!

Проплыл дальше, бурчит что-то про производственные нормы. Смотрю – компания головастиков тренируется в синхронном плавании. Выстроились в ряд, хвостиками дрыгают. Главный у них, пузатенький такой, командует: «И-и-и… раз, два, три… жабры втянули!» Красота, одним словом, подводный балет.

Вдруг откуда-то снизу выплывает старый сом. Огромный, усатый, ленивый. Глаза сонные, весь в тине. Увидел меня, притормозил, уставился. Я ему вежливо так:

– Доброе утро, уважаемый. Не подскажете, который час? А то я тут на экскурсии, а часы дома забыл.

Сом молчит, только усами шевелит. Подплыл поближе, обнюхал мой крючок.

– Слушай, – басит он. – А ты чего это такой дерганый? Висишь тут, крутишься, аппетита нет совсем у рыбы от твоей дерготни.

– Так крючок, – объясняю я. – Чешусь всё время. Неудобно очень.

– Крючок, говоришь? – Сом прищурился. – А наживка-то свежая! Давно таких сочных не видал. Может, попробовать?

У меня аж сердце (или что там у червей вместо сердца) ушло в пятки. То есть в хвост. Только и успел подумать: «Дедушка, прощай! Твоя наука пропала! Сейчас меня сом сожрёт, и никакая лопата не поможет!»

Сом раззявил пасть – такая темнотища, хоть глаз выколи, и…

Хвать!

Раз! И нет Гаврилы.

Тьма. Тишина. Только где-то далеко булькает вода. Лежу я на чём-то мягком и склизком. Вокруг темно, хоть глаз выколи (я уже это говорил, но тут действительно темно). Щупаю вокруг себя – стены какие-то упругие, колышутся. Пахнет рыбой и чем-то кисловатым.

– Эй! – кричу в темноту. – Есть кто живой?

– Тише ты, – раздаётся знакомый голос. – Не ори. Тут акустика плохая, но эхо надоедает.

Я присмотрелся (ну, насколько можно присмотреться в желудке у сома) и обалдел. Рядом со мной лежит тот самый мотыль, который мимо проплывал. Весь обслюнявленный, но живой.

– Ты как здесь? – удивился я.

– А я всегда здесь, – вздыхает мотыль. – Я ж не наживка, я ж личинка комара. По воде летаю, ныряю. А этот старый обжора, – он кивнул куда-то в сторону желудочной стенки, – только и делает, что всех подряд заглатывает. Я уже третью неделю тут живу. Слышал, он даже удочку однажды проглотил вместе с рыбаком. До сих пор икает леской.

– И что теперь делать? – спрашиваю я.

– А ничего, – говорит мотыль. – Жить. Перевариваться будем. Ты как, в первый раз?

– В первый.

– Ну, ничего, привыкнешь. Главное, не дёргайся сильно – меньше укачивает. Вон в том углу, – он показал на тёмный закоулок, – компания головастиков загорает, из ноздрей пузыри пускают. А там, под складкой, вообще опарыш живёт, так он уже с акклиматизацией смирился, песни поёт.

И правда, из дальнего угла доносилось тихое:

– А я в воду упаду-у-у, а я в сома попаду-у-у, а мне всё по барабану-у-у, я ж червяк, а не банкрот…

Голос показался мне смутно знакомым. Я прислушался. Точно! Это же Прохор!

– Прохор! – заорал я. – Ты что ли?

Пение прекратилось. Из темноты выплыло знакомое лицо, только слегка обветренное и с тиной на макушке.

– Гаврила?! – ахнул Прохор. – Живой?! А я думал, ты там, на крючке, в одиночестве скончался!

– А я думал, тебя Петька раздавил! – кричу.

– Так раздавил! – смеётся Прохор. – А потом сом приплыл, усы развесил, Петька испугался, сома и бежать, а я с подошвы в воду упал! И вот, – он обвёл головой вокруг, – в гостях у старого усатого. Третий день тут курортствую. Перевариваюсь потихоньку.

Мы обнялись, как два червяка, которые давно не виделись. Головастики подплыли познакомиться, Прохор предложил спеть хором. И я понял: дед был прав на все сто. Жизнь червиная – она не просто цикличная, она вообще непотопляемая. Ты то на крючке, то в соме, то под лопатой – а всё равно живёшь и радуешься.

Главное – не перевариваться слишком быстро. И помнить: если тебя съели, это ещё не конец. Это просто новый виток эволюции. А там, глядишь, сом на ту же удочку попадётся – и тогда мы все на огород святого Петра и вывалимся. Снова копать, снова философствовать.

Жизнь, она знаете какая? Она как червяк – длинная, скользкая, и всегда можно разделиться надвое, чтобы хватило на всех.