Мой любимый враг

Парень разжал пальцы, поднял ладони вверх.

— Да я просто знакомился.

— Она тебе сказала отойти. Значит, знакомство окончено.

— Ладно- ладно, успокойся. — Он отступил в толпу и через секунду исчез.

Филипп повернулся к Эмми. Лицо у него было спокойное, только желваки ходили на скулах.

— Руку покажи.

— Целая.

— Покажи.

Она протянула запястье. Он взял его осторожно, двумя пальцами, повернул к свету — на коже краснели следы чужих пальцев. Неон полз по её руке, дрожал.

— Больно?

— Нет.

Он не отпускал. Его пальцы были тёплыми, и это тепло шло вверх, к локтю, к плечу, куда-то под рёбра. Эмми подняла глаза и встретила его взгляд.

— Ты всегда появляешься, когда мне плохо, — сказала она тихо.

— Ты всегда приходишь туда, где я есть.

Он отпустил её руку. Но не отошёл.

— Пойдём, — сказал он. — Отсюда шумно. Поговорим наверху.

— Я с Ритой.

— Рита уже пьёт шампанское с администратором и вряд ли вспомнит твоё имя до полуночи. — Он кивнул в сторону бара, где Рита, и правда, хохотала с кем-то, запрокинув голову.

Эмми колебалась секунду. Потом кивнула. Он повёл её через зал, держась на полшага впереди, раздвигая толпу. На лестнице стало тише. Наверху, на балконе, никого не было — только низкий диван у окна и столик с двумя бокалами. Окно выходило на площадь, и вывеска бросала на стекло розовые отсветы. Филипп сел на диван, откинулся, посмотрел на неё снизу вверх.

13

— Зачем ты пришла?

— Рита позвала.

— Это я велел отправить ей приглашение на двоих.

Эмми замерла на ступеньке.

— То есть ты меня выманил.

— Нет. Я дал тебе повод прийти, если захочешь. — Он помолчал. — Ты захотела.

Она подошла, села на другой край дивана, поджав ноги. Бас снизу доходил сюда глухим пульсом, как сердце за стеной.

— Я не спала всю неделю, — сказала она, глядя в окно. — Из-за того, что ты мне рассказал.

— Это пройдёт.

— Что пройдёт?

— Правда болит только пока ты с ней одна. Потом становится легче.

Эмми повернулась к нему. В полумраке его лицо казалось вырезанным из тени: острый подбородок, тёмные глаза, стрижка, которую она сделала ему своими руками.

— А ты? — спросила она. — Тебе легче?

— Мне не было тяжело. Мне было всё равно на Павла. Мне было не всё равно на тебя.

— Ты сказал, что отпускаешь.

— Я и отпустил. — Он посмотрел на неё долго. — Но это не значит, что я перестал быть рядом, когда ты зовёшь.

— Я не звала.

— А ты звала, Эмми. Ты три месяца звала меня — ненавистью, местью, каждой царапиной, которую мне оставляла. Ты так и не оставила меня в покое. И знаешь что? Я не хочу, чтобы оставляла. Снизу ударил бас, стена под спиной завибрировала. Эмми смотрела на него и чувствовала, как что-то в груди сдвигается с места — медленно, как тяжёлая дверь, которую три месяца подпирали злостью.

— Я не знаю, что с этим делать, — сказала она честно.

— И не надо знать. — Он наклонился, взял со столика бокал, протянул ей. — Просто побудь здесь. Пока.

Она взяла бокал. Их пальцы встретились на холодном стекле.

— Пока, — повторила она.Они молчали, и молчание это было не пустым, а натянутым, как струна. Снизу доносился гул вечеринки, в стекле отражались два силуэта — её, с бокалом в руках, и его, откинувшегося на спинку дивана. Эмми пила маленькими глотками и чувствовала, как джин разливается по жилам тёплой медленной волной.

— Почему именно ты? — спросила она, не глядя на него. — Из всех людей в этом городе. Почему я должна была возненавидеть тебя?

— Потому что я был рядом. — Он пожал плечами. — И потому что тебе было удобнее злиться на живого, чем на того, кто сбежал. Я не в обиде.

— А должен был бы. Я тебе клуб чуть не развалила.

— Чуть. — Он усмехнулся. — Но ты не знаешь главного: из-за твоей проверки я наконец навёл порядок в бухгалтерии. Так что спасибо.

Эмми фыркнула, сама не ожидая от себя этого смеха.

— Ты невозможный.

— Знаю. Поэтому ты меня и ненавидела.

— Я не ненавидела, — вырвалось у неё раньше, чем она успела подумать. — То есть ненавидела. Но это было. . проще, чем то, что я чувствую сейчас.

Филипп повернулся к ней всем корпусом. Диван под ними скрипнул.

— А что ты чувствуешь сейчас?

Она смотрела в бокал, на то, как неон дрожит в джине розовыми бликами.

— Я не знаю, как это называется. Но мне перестало быть всё равно, где ты и что с тобой.

— Это уже кое-что.

— Это беда, Филипп. — Она подняла на него глаза. — Я три месяца строила себе жизнь, в которой тебя нет. А ты взял и сказал, что всё это время. . что я ошибалась. И теперь у меня нет ни злости, ни плана, ни той жизни. Есть только ты, сидящий в полуметре, и я не знаю, что с тобой делать.

ГЛАВА 3

Он долго смотрел на неё. Потом медленно, так, чтобы она успела отодвинуться, поднял руку и убрал прядь волос с её виска. Пальцы его задержались у скулы, едва касаясь кожи.

— А что ты хочешь сделать? — спросил он тихо.

Эмми не отодвинулась. Сердце билось где-то у горла, громко, как бас внизу.

15

— Не знаю, — прошептала она. — Может быть, поцеловать тебя.

Может быть, уйти.

— А если и то, и другое?

— Нельзя и то, и другое.

— Можно. Поцелуй меня. А потом реши, уходить или нет.

Она смотрела в его глаза — тёмные, спокойные, без той усмешки, с которой он пришёл к ней в салон. Он не двигался, ждал. Не давил. И оттого, что он не давил, хотелось не уходить. Эмми подалась вперёд, поставила бокал на столик, не глядя, — стекло звякнуло о столешницу. Потом повернулась к нему, взяла его за ворот рубашки, как будто хотела удержать, и поцеловала. Губы у него оказались тёплыми, с лёгким привкусом кофе и чего-то ещё — его собственного, того, что она чувствовала, когда стригла его утром. Он ответил не сразу — сначала замер, будто давая ей право передумать, а потом притянул её к себе, одну ладонь положил ей на затылок, другую — на поясницу. Поцелуй вышел не злой и не торопливый, а такой, будто они оба долго шли к нему через три месяца ненависти и наконец дошли. Когда они оторвались друг от друга, Эмми не открывала глаза. Лоб её упирался в его лоб. Дыхание сбилось.

— Ну вот, — сказал он севшим голосом. — Теперь решай.

Она открыла глаза. В полумраке его лицо было совсем близко — она видела каждую ресницу, лёгкую тень щетины, припухшие от поцелуя губы.

— Я никуда не пойду, — сказала она.

— Уверена?

— Нет. Но я устала быть уверенной. Всю жизнь была уверена — и посмотри, куда это меня привело.

Он улыбнулся — не победно, а мягко, уголком рта, и убрал ладонь с её затылка, чтобы заправить ей за ухо выбившуюся прядь.

— Тогда побудь здесь. Только ты и я. Без города, без Павла, без твоей мести и моих трёх лет.

— А они никуда не денутся, — сказала она.

— Денутся. Завтра. А сегодня есть только эта ночь.

Он встал, протянул ей руку. Эмми вложила ладонь в его — тёплую, крепкую — и поднялась. Они стояли у окна, и розовый неон ложился на них обоих, и внизу шумела вечеринка, которой до них не было никакого дела.

16

— Куда? — спросила она.

— У меня есть кабинет. Там тише.

Он повёл её вниз по лестнице, но не в зал, а в боковой коридор, мимо служебной двери. Ключ повернулся в замке, дверь закрылась, отрезав музыку, как ножом. В кабинете было прохладно и полутемно: письменный стол у стены, кожаный диван, жалюзи, сквозь которые на пол падали полосы неонового света. Пахло бумагой, его одеколоном и немного кожей. Филипп не включал верхний свет — только настольную лампу, которая залила комнату тёплым жёлтым. Эмми стояла посреди кабинета и смотрела, как он подходит к ней.

— Ты часто приводишь сюда девушек? — спросила она, чтобы хоть чем-то заполнить тишину.

— Никогда.

— Врёшь.

— Вру, — легко согласился он. — Одну приводил. Она меня тогда постригла и пообещала сжечь мой клуб.

Эмми рассмеялась — негромко, почти с облегчением. Он подошёл вплотную, взял её лицо в ладони, большими пальцами провёл по скулам.

— Ты дрожишь, — заметил он.

— Это от джина.

— От джина так не дрожат.

Он наклонился и поцеловал её снова — медленнее, глубже, и на этот раз в поцелуе не было вопроса. Его руки спустились ей на талию, притянули ближе. Эмми обвила его шею, чувствуя под пальцами короткие волосы на затылке — ту самую стрижку, которую она делала ему, злясь на каждое касание. Теперь она не злилась. Его ладони легли ей на спину, нащупали застёжку платья под лопатками и остановились.

— Можно? — спросил он, отстранившись ровно настолько, чтобы видеть её лицо.

— Да.

Молния пошла вниз с тихим, сухим звуком. Эмми почувствовала, как прохладный воздух из-под жалюзи коснулся разгорячённой кожи. Платье сползло с плеч, задержалось на локтях, потом упало к ногам, и она осталась в тонком белье, в жёлтом свете лампы, под его взглядом. Филипп не торопился. Он смотрел на неё так, как смотрел тогда, два года назад, на дне рождения Павла, — но теперь Эмми не отводила глаз и не убеждала себя, что ей показалось.

— Ты красивая, — сказал он негромко. — Я всегда боялся, что ты это знаешь, и всё равно каждый раз хотел тебе сказать.

— Скажи ещё.

— Ты красивая. И ты злилась на меня так, что я просыпался от этой злости по ночам.

Эмми шагнула к нему, расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, потом вторую, третью — не отрывая от него взгляда. Он дал ей это сделать. Рубашка распахнулась, открыв грудь — узкую, с тёмными сосками, с тенью ключиц, по которым Эмми провела кончиками пальцев, будто снимая мерку.

— А теперь? — спросила она.

— Теперь я боюсь, что проснусь.

Она стянула рубашку с его плеч, провела ладонями по его груди вниз, к ремню. Он перехватил её руки, поднёс к губам, поцеловал костяшки — по очереди, не спеша.

— Не здесь, — сказал он. — На диван.

Он отвёл её за руку, усадил, сам опустился перед ней на колени. Снял с неё босоножки, одну за другой, поставил их у дивана. Потом положил ладони ей на колени и развёл их, мягко, но настойчиво, и поцеловал внутреннюю сторону бедра — выше колена, где кожа была тонкой и горячей. Эмми втянула воздух. Пальцы её вцепились в край дивана.

— Филипп. .

— Что?

— Я три месяца хотела тебя ненавидеть. А получается, хотела вот этого.

Он поднял голову, посмотрел на неё снизу. В жёлтом свете глаза у него были почти чёрные.

— Я тебя никуда не тороплю, — сказал он. — Скажешь — остановлюсь.

— Не смей останавливаться.

Он улыбнулся уголком рта и снова наклонился к ней. Поцеловал выше, ещё выше, стянул с неё трусики — она приподнялась, помогая.

18

Прохлада тронула влажную, разгорячённую кожу, и Эмми зажмурилась. Он целовал её долго, размеренно, прижимая её бёдра к себе, пока она не выгнулась на диване, запустив пальцы ему в волосы — в ту самую короткую стрижку. Дыхание её стало рваным, из горла вырывались тихие, почти беззвучные стоны. — Иди сюда, — выдохнула она, потянув его вверх. Он поднялся, навис над ней, расстегнул ремень, освободился от брюк. Эмми подалась навстречу, обняла его за шею, притянула к себе. Кожа к коже — горячо, тесно, и где-то под лопатками у неё всё дрожало, как натянутый провод. Он вошёл в неё медленно, и она ахнула ему в губы, вцепилась ногтями в его плечи. Он замер на секунду, давая привыкнуть, глядя ей в глаза.

— Тише, — прошептал он. — Тише. Я держу тебя.

— Я не хочу тише.

Она сама подалась ему навстречу, и он начал двигаться — сперва медленно, глубоко, потом быстрее, ловя её ритм. Диван скрипел под ними, лампа бросала на стену два сплетённых силуэта. Эмми запрокинула голову, губы её раскрылись, дыхание сбивалось в короткие всхлипы. Он целовал её шею, ключицы, грудь — там, где кожа была влажной от пота, — и что-то шептал, но слов она уже не разбирала, только его голос, низкий, с хрипотцой. Всё, что было между ними, — ненависть, месть, три месяца молчания, чужая свадьба и чужая ложь — сжалось в одну точку и рассыпалось. Остался только он, внутри неё, и её пальцы на его затылке, и жар, поднимающийся снизу, к горлу, к вискам. Она вскрикнула, когда волна накрыла её, — коротко, сдавленно, уткнувшись лицом ему в плечо. Тело её выгнулось дугой, ноги сжались вокруг его бёдер. Он почувствовал это, ускорился, и через несколько толчков замер сам, низко застонав ей в волосы. Потом была тишина — только дыхание двоих и далёкий, глухой пульс баса за закрытой дверью. Филипп не отстранялся. Он перекатился на бок, увлекая её за собой, чтобы не давить. Диван был узким, и Эмми пришлось лечь вплотную, положив голову ему на грудь. Его сердце колотилось под её ухом — быстро, сильно.

— Ты как? — спросил он, гладя её по спине.

19

— Не знаю, — честно ответила она. — Как будто заново родилась и сразу же разбилась.

— Это хорошо или плохо?

— Это просто правда.

Он поцеловал её в макушку. В кабинете пахло ими — разгорячёнными телами, его одеколоном, кожей дивана. Неон с улицы просачивался сквозь жалюзи тонкими розовыми полосами, ложился на её бедро, на его руку, обнимавшую её. Эмми лежала и слушала, как за окном затихает город. Она знала, что завтра всё вернётся: Ася с вопросами, Рита с новостями, Павел, о котором придётся кому-то рассказать, и весь этот маленький город, где от них ничего не скроешь. Но сейчас, в эту минуту, на этом узком диване, ей было впервые за долгое время спокойно.

— Останься до утра, — сказал он тихо.

— А клуб?

— Клуб подождёт. Я закрою его сам, когда народ разойдётся.

— А если кто-то увидит, что я выхожу отсюда утром?

— Пусть видят. — Он погладил её по плечу. — Я устал прятаться, Эмми. И тебе больше не нужно.

Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо было спокойным, усталым и до странности родным.

— Останусь, — сказала она.

Он улыбнулся и снова притянул её к себе.

Проснулась она от света.

Неон за окном погас ещё затемно, а теперь сквозь жалюзи пробивалось уже не розовое, а бледное утреннее солнце. Оно ложилось на пол косыми полосами, на кожаный диван, на их переплетённые ноги. Эмми лежала на боку, уткнувшись лбом в плечо Филиппа, и несколько секунд не могла понять, где находится и почему ей так тепло. Потом вспомнила всё. Она осторожно подняла голову. Филипп спал, запрокинув лицо к потолку, одна рука лежала у неё на талии — во сне он так и не убрал её. Грудь его медленно поднималась и опускалась. Утренний свет смягчил его лицо, сделал его моложе, беззащитнее, чем она привыкла видеть его днём, за стойкой клуба или у входа в салон.

20

Эмми не стала его будить. Она лежала и смотрела, и в голове у неё было пусто и ясно одновременно, как в комнате, из которой вымели весь мусор. Она хотела этого человека. Она ненавидела его. Она хотела его снова. Все три правды существовали разом, и впервые за долгое время это не пугало её, а успокаивало. Филипп пошевелился, не открывая глаз, притянул её ближе.

— Ты смотришь на меня, — сказал он хрипло.

— Нет.

— Врёшь. Я чувствую.

Он открыл глаза, повернул голову. Сон ещё держался в его взгляде, но губы уже тронула та самая полуулыбка, от которой у Эмми под рёбрами становилось жарко.

— Доброе утро, — сказал он.

— Утро.

— Ты жалеешь?

Она помолчала, разглядывая его.

— Нет. А ты?

— Я жалею только о том, что не сделал этого раньше. Что три месяца смотрел, как ты меня ненавидишь, и терпел.

— Ты не выглядел человеком, который терпит.

— Я хорошо притворяюсь.

Эмми фыркнула и села. Простыни сбились, платье так и лежало на полу у дивана, бельё — на спинке. Дневной свет делал всё это слишком настоящим: кабинет, разбросанная одежда, два взрослых человека, которые всю ночь делали вид, что за стенами нет города.

— Мне нужно идти, — сказала она. — Салон открывается в девять.

— Сейчас шесть. Успеешь.

— Ася придёт к восьми. И начнёт звонить, если я не подниму трубку.

Филипп сел, провёл ладонью по лицу, взъерошил волосы. На груди у него остались следы её ногтей — тонкие красные царапины. Эмми отвела взгляд, но он заметил.

— Не смущайся, — сказал он. — Мне нравится.

— Я не смущаюсь. Я просто не знаю, как теперь. . с этим жить.

— С чем?

— С тобой. С нами. Если это «мы».

Он встал, подошёл к ней, сел на край дивана рядом, взял её за подбородок, заставил поднять глаза.

21

— Это «мы», Эмми. Если ты захочешь. А как жить — придумаем. Ты и я, против всего этого города, если понадобится.

— Город узнает уже к обеду, — сказала она. — Ты же знаешь, как здесь устроено. Кто-то видел, как мы уходили. Или увидит, как я выхожу сейчас.

— Пусть. Я вчера сказал и повторю: я устал прятаться.

Он наклонился и поцеловал её — коротко, успокаивающе, в уголок губ. Эмми закрыла глаза, и на секунду ей захотелось остаться ещё на час, на день, не выходить из этого кабинета, пока мир не передумает. Но мир не передумывал. Она оделась быстро, не глядя на него, чтобы не передумать. Платье помялось, волосы пахли им, кожа пахла им. Филипп натянул брюки, проводил её до двери кабинета. Клуб был пуст и темен — вчерашняя вечеринка выветрилась, оставив только запах пролитого на стойку спирта и перевёрнутый стул у танцпола.

— Я отвезу тебя, — сказал он.

— Не надо. Тут десять минут пешком. И мне надо пройтись.

— Эмми.

Она обернулась у двери.

— Что?

— Я ни о чём не жалею. И хочу, чтобы ты знала: это не было «побудь на одну ночь». Я хотел тебя всю. И сейчас хочу.