Любовь и наказание

— Что вы несёте? — спросил он тихо.

— Это не тот вопрос, который задают на первом свидании.

— Значит, это свидание?

Она закатила глаза, но уголки губ дрогнули.

— Вы невыносимы.

— Вы повторяетесь.

— Значит, это правда.

Они дошли до её дома. Старый, облупленный, с высокими окнами и подъездом, в котором пахло сыростью и подгоревшим маслом. Лейла остановилась у двери, достала ключи.

— Вот и всё, — сказала она. — Дальше я одна.

Крис кивнул. Не двинулся.

— Можно вопрос напоследок? — спросил он.

— Один.

— Почему вы не спросили, зачем я всё это делаю? Зачем подошёл, зачем следил, зачем ждал у офиса?

Лейла посмотрела на него долгим взглядом. В сумерках её глаза казались почти чёрными.

— Потому что ответы на такие вопросы я обычно узнаю сама, — сказала она. — Раньше, чем мужчина успевает соврать.

Она вставила ключ в замок.

— Спокойной ночи, Крис.

— Спокойной ночи, Лейла.

Дверь за ней закрылась. Он постоял ещё минуту, глядя на окна. На втором этаже зажёгся свет — тёплый, неяркий. Она была дома. Крис развернулся и пошёл к машине. По дороге он думал о том, что весь этот вечер ни разу не вспомнил о брате. О мести. О папке в сейфе. Впервые за месяц он был просто мужчиной, который шёл рядом с женщиной и не хотел, чтобы вечер заканчивался. И это было самое страшное из всего, что он сделал. Дома он не включил свет. Сел в кресло, налил виски, не донеся стакан до рта, уставился в темноту. Телефон зажёгся. Сообщение. Лейла: «Вы ещё не дошли?» Крис смотрел на экран. В груди что-то медленно, мучительно сжималось. «Дошёл. Стою под дверью и думаю, что не спросил у вас номер», — написал он. Ответ пришёл почти сразу: «Вы его не спрашивали. И не просите. Но я записала ваш, когда вы звонили у ресторана». Крис закрыл глаза. «Так нечестно», — ответил он. «Всё честно, Крис Горецкий. Просто вы ещё не поняли, кто из нас кого водит за собой». Он долго смотрел на эти слова. Потом отложил телефон, так и не ответив. Впервые за всю игру ему стало по-настоящему страшно. Не за неё. За себя. Следующие дни он провёл как человек, который поджёг фитиль и не знает, сколько у него времени. Он звонил ей вечером. Иногда она отвечала, иногда нет. Когда отвечала, они говорили о пустяках — о работе, о том, что на Таганке опять перекрыли улицу, о кофе, который в их кофейне начали варить хуже. Крис ловил себя на том, что ждёт этих звонков больше, чем следует. Что переставляет телефон с места на место, будто от этого он зазвонит быстрее. Он всё ещё говорил себе, что это план. Что каждая минута рядом с ней — это шаг к мести. Что он изучает её слабости. Но изучал он совсем другое. Он узнал, что она боится грозы. Что по утрам первым делом смотрит в окно, проверяя, небо. Что у неё есть привычка трогать мочку уха, когда она врёт или недоговаривает. Что она никогда не доедает последний кусок — всегда оставляет что-то на тарелке, как будто боится остаться голодной, если позволит себе съесть всё. Он узнал, что её мать болеет. Что отец умер пять лет назад, и с тех пор Лейла тащит на себе всё — квартиру, лекарства, работу, архитектурные конкурсы, в которых её обходят, потому что у неё нет связей. И чем больше он узнавал, тем труднее становилось ненавидеть её. Однажды вечером, на четвёртый день, он позвонил и услышал в трубке её голос — тихий, без обычной усмешки. — Крис, — сказала она. — У меня мама в больнице. — Что случилось? — Сердце. Опять. Врачи говорят, ничего страшного, но я не знаю. Я никогда не знаю, когда это «ничего страшного», а когда последний раз. Он услышал, как она сглотнула. Как на заднем плане гудит телевизор в больничном коридоре и кто-то катит каталку.

— В какой вы больнице? — спросил он.

— Зачем вам?

— Скажите.

Она назвала адрес. Крис уже надевал пальто, прижимая телефон плечом к уху.

— Я не просила приезжать, — сказала она.

— А я и не спрашивал разрешения.

Он приехал через сорок минут. Больница была старая, с облупленными стенами и запахом хлорки, который впитывался в одежду. Лейла сидела в коридоре на жёстком стуле, сжимая в руках пакет с апельсинами. Она не плакала. Просто смотрела в одну точку на стене. Крис сел рядом. Не стал ничего говорить. Просто сел. Они просидели так час. Молча. В коридоре пахло лекарствами и чужим страхом, лампы гудели, и где-то за дверью пищали приборы.

— Зачем вы приехали? — спросила она наконец, не поворачивая головы.

— Потому что не мог сидеть дома и знать, что вы здесь одна.

— Вы меня почти не знаете.

— Знаю достаточно, чтобы не оставить вас одну в больничном коридоре.

Лейла повернулась к нему. В глазах стояли слёзы — не пролитые, а так, на краю. Она смотрела на него так, будто впервые видела по-настоящему.

— Вы странный, Крис Горецкий, — сказала она. — Очень странный.

— Вы это уже говорили.

— Значит, до сих пор не передумала.

Она положила голову ему на плечо. Просто положила, как будто это было самое естественное движение в мире. Крис замер. Он почувствовал тепло её волос на шее, услышал её дыхание — ровное, усталое. Он должен был ликовать. Она сама сокращала дистанцию. Она доверяла ему. Через неделю он сможет ударить так, что она не встанет. Вместо этого он осторожно, как будто боялся спугнуть, накрыл её руку своей.

— Всё будет хорошо, — сказал он.

И сам почти поверил.

ГЛАВА 3

Мать Лейлы перевели из реанимации утром. Обычная аритмия, возрастное давление, ничего смертельного. Лейла вышла из больницы в семь утра, бледная, с синяками под глазами, и Крис ждал её у входа с двумя стаканами кофе.

— Вы всю ночь здесь были? — спросила она.

— Я уезжал. Потом вернулся.

— Врёте. У вас глаза красные.

— Это от бессонницы. Я вообще плохо сплю.

Она взяла стакан, отпила, поморщилась.

— Остыл.

— Нормальный. Просто вы привыкли пить слишком горячий.

— И это вы тоже заметили?

— Я наблюдательный.

Она слабо улыбнулась. Крис увидел, как дрожит её подбородок — не от холода, от накопившегося напряжения. Он снял пальто и накинул ей на плечи, не спрашивая.

— Не надо, — сказала она.

— Надо.

Она не стала спорить. Они пошли к машине, и Лейла держала стакан обеими руками, и пальцы у неё были ледяные, хотя утро выдалось тёплое. В машине она уснула почти сразу, как только он выехал с парковки. Крис ехал медленно, ловил каждый светофор на красный, чтобы не разбудить. Он смотрел на неё в зеркало заднего вида — на откинутую голову, на приоткрытые губы, на прядь волос, упавшую на щёку. И в этот момент он понял, что всё кончено. Не месть. Не план. Всё то, чем он себя успокаивал последние недели. Он больше не хотел, чтобы она страдала. Он хотел, чтобы она спала вот так, спокойно, у него в машине, и чтобы ничто в мире не заставляло её плакать. Эта мысль ударила его, как пощёчина. Он сжал руль, глядя на дорогу, и почувствовал, как внутри разливается то, чему он не хотел давать имя. Любовь. Он любил её. Женщину, которую пришёл уничтожить. Сестру своего врага — нет, не сестру. Женщину, отказавшую его брату. Женщину, из-за которой рухнула его семья. И он всё равно любил. До дома Лейлы он доехал в полной тишине, боясь дышать. Остановил машину у подъезда, заглушил мотор. Она не просыпалась. Крис сидел и смотрел на неё. Потом достал телефон и набрал номер, который не набирал месяцами. Гудки. Два. Три.

— Да, — ответил брат.

Крис закрыл глаза.

— Максим, — сказал он. — Нам надо поговорить.В трубке было тихо. Только дыхание — ровное, тяжёлое, как у человека, которого разбудили не вовремя.

— Крис? — переспросил Максим. — Ты чего звонишь в такое время?

— А какое у тебя время?

— Раннее. Или позднее. Я не смотрю на часы.

Крис слышал в голосе брата знакомую ленивую растянутость. Так Максим говорил всегда, когда не хотел, чтобы его трогали. Когда отмахивался от отца, от матери, от дел, которые должен был вести, но не вёл.

— Где ты? — спросил Крис.

— Неважно.

— Мне важно.

Максим вздохнул. Где-то рядом с ним что-то стукнуло — кружка о деревянный стол, показалось Крису.

— Я в порядке, — сказал Максим. — Передай матери, что я жив. Она ведь просила?

— Она места себе не находит. Отец пьёт больше обычного. Компания без тебя — дыра. Ты хотя бы знаешь, что происходит?

— Знаю. Поэтому и уехал.

Крис сжал телефон. В салоне пахло остывшим кофе и её шампунем. Лейла спала на заднем сиденье, и он старался говорить тихо, чтобы не разбудить.

— Что значит «поэтому»? — переспросил он. — Ты сбежал, Максим. Бросил всё. Из-за женщины, которая отказала тебе.

В трубке повисла пауза. Долгая. Крис уже подумал, что брат сбросил.

— Кто тебе сказал, что я сбежал из-за женщины? — спросил Максим. Голос его изменился: ушла ленивая растянутость, осталась настороженность.

— Мать. Отец. Все.

— И ты поверил.

— А во что мне верить? Ты не звонишь. Не отвечаешь. Сидишь в какой-то дыре и не показываешься.

— Может, это не дыра. Может, здесь лучше, чем там, откуда я уехал.

— Максим, — Крис перешёл почти на шёпот, но в шёпоте было больше злости, чем в крике. — Ты хоть понимаешь, что натворил? Родители разваливаются. Я пашу за двоих. А ты сидишь и философствуешь.

Максим молчал. Крис слышал, как он отпил — глоток, потом ещё один. Не спешил. Никогда не спешил, даже когда мир вокруг горел.

— Скажи мне правду, — сказал Крис. — Она отказала тебе, и ты уехал. Так?

— Нет.

— А как?

— Не по телефону, брат.

— Я имею право знать.

— Имеешь, — неожиданно согласился Максим. — Но не сейчас. И не по телефону. Приезжай, если хочешь. Скажу в лицо.

Крис закрыл глаза. В зеркале заднего вида он видел Лейлу — она пошевелилась во сне, повернула голову, но не проснулась. Он смотрел на неё и думал о том, что сидит в одной машине с женщиной, из-за которой, как ему всю жизнь рассказывали, сломалась его семья. И эта женщина спала, доверяя ему, как не доверяла, наверное, никому.

— Приеду, — сказал Крис. — Назови место.

Максим продиктовал адрес. Крис записал не глядя, пальцами, привыкшими к телефону.

— И вот ещё что, — сказал Максим, прежде чем Крис успел сбросить. — Ты там не один, да?

Крис похолодел.

— С чего ты взял?

— Слышу, как у тебя кто-то дышит. Не спрашивай, у меня тут тихо, слышно всё.

Крис бросил взгляд на заднее сиденье. Лейла дышала ровно, глубоко, и он не заметил, как это выдало его.

— Это не твоё дело, — сказал он.

— Согласен. Но раз уж заговорили о правде… ты сам- то её от кого скрываешь?

— Я ничего не скрываю.

— Врёшь, брат. Ты всегда делаешь паузу, когда врёшь.

У Криса пересохло во рту. Он узнал эти слова. Их говорила Лейла — недавно, в кофейне, глядя на него поверх стакана. И вот теперь их повторил Максим. Словно они, двое людей, которых он обманывал и за которыми охотился, сговорились против него на каком-то неслышном языке.

— Приезжай один, — сказал Максим. — И приезжай трезвым. Мне надоели твои вопросы, на которые ты сам боишься услышать ответы.

Гудки.

Крис отнял телефон от уха и долго смотрел на погасший экран. В салоне было тихо. Лейла спала, и её дыхание было единственным живым звуком в этой тишине. Он не должен был звонить брату. Не сейчас. Не с ней в машине. Не тогда, когда внутри него всё окончательно перепуталось — месть, вина, страх, любовь. Но было поздно. Теперь он стоял перед выбором, которого боялся больше всего: либо ехать к брату и узнать правду, которая, возможно, разрушит всё, во что он верил, либо остаться рядом с Лейлой и продолжать врать. Он посмотрел на спящую женщину.

— Кто ты такая? — прошептал он в тишину, в сотый раз задавая вопрос, на который у него не было ответа.

Лейла не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Крис завёл мотор и медленно выехал со двора. Он вёз её домой и не знал, что будет дальше. Он знал только одно: с этого момента дорога вела его не к мести, а к правде. И правда эта была ему не по силам.До дома Лейлы он довёз её, не сказав больше ни слова. Остановил машину у подъезда, заглушил мотор и сидел, слушая, как остывает двигатель. В зеркале заднего вида Лейла по-прежнему спала, откинув голову на спинку. Свет уличного фонаря падал ей на щёку, на приоткрытые губы, на родинку над левой бровью, которую Крис выучил по фотографиям задолго до того, как увидел вживую. Он не будил её. Боялся. Не того, что она проснётся. Того, что, проснувшись, посмотрит на него так, как смотрела в больничном коридоре, — с доверием, которого он не заслужил. Наконец она пошевелилась. Открыла глаза, не сразу поняла, где находится. Посмотрела в окно, на знакомый облупленный фасад, потом на Криса.

— Мы уже приехали? — спросила она хрипло.

— Давно.

— Почему не разбудили?

— Не хотел.

Она выпрямилась, провела ладонью по лицу. Крис смотрел, как она трёт глаза, как поправляет сбившиеся волосы, и ловил себя на том, что не может отвести взгляд.

— Спасибо, — сказала она. — За всё. За ночь. За то, что приехал.

Она впервые перешла на «ты». Крис заметил это сразу, и что-то внутри него дрогнуло — не от радости, а от страха: он слишком быстро становился ей нужным.

— Это ты не должна благодарить, — сказал он.

— Почему?

— Потому что мне это ничего не стоило.

— Неправда. Ты не спал всю ночь. У тебя лицо серое.

— Я всегда так выгляжу.

— Врёшь. У тебя пауза перед ложью.

Крис усмехнулся, но усмешка вышла кривой.

— Ты вторая, кто говорит мне это за последние сутки.

— А кто первая? — она посмотрела на него с любопытством, ещё сонным, но уже острым.

— Брат.

— Ты звонил брату?

Он не хотел об этом говорить. Не сейчас. Не с ней. Но слово уже вылетело, а врать второй раз подряд было противно.

— Да. Пока ты спала.

Лейла помолчала. Потом потянулась к дверце, но не открыла. Сидела, глядя перед собой на запотевшее стекло.

— Ты с ним близок? — спросила она.

— Был. Раньше.

— А теперь?

Крис смотрел на неё. В салоне было тепло от их дыхания, и от этого казалось, что они одни во всём городе.

— Не знаю, — сказал он честно. — Я его не понимаю. Он уехал. Бросил всех. Мы почти не разговаривали.

— Почему уехал?

— Из-за женщины.

Слова вышли сами, тяжелее, чем он хотел. Лейла медленно повернула к нему голову.

— Из-за женщины, — повторила она. — Ему отказали?

Крис кивнул, не глядя.

— И он не пережил.

— Бывает, — сказала Лейла тихо. — У каждого есть то, чего он не пережил.

Она наконец открыла дверцу. Холодный утренний воздух ворвался в салон, и Крису стало зябко, хотя он не был раздет.

— Проводить? — спросил он.

— Не надо. Я дойду.

Она вышла, но не закрыла дверь. Наклонилась к нему, и на секунду их лица оказались близко — так близко, что он почувствовал запах её дыхания, слабый, с примесью больничной хлорки.

— Крис, — сказала она. — Ты хороший человек. Я не знаю, зачем ты всё это делаешь. Но спасибо.

Она закрыла дверцу и пошла к подъезду. Крис смотрел ей вслед — на узкую спину, на пальто, которое она так и не сняла, на шаг, ровный, но усталый. Он не был хорошим человеком. Он был человеком, который пришёл её уничтожить. И она благодарила его за то, что он не ушёл. Он ударил ладонью по рулю — коротко, беззвучно, от бессилия. Потом откинулся на спинку и закрыл глаза. Теперь он знал, что не поедет к Максиму ради мести. Он поедет, потому что должен узнать правду, которую боится. Потому что иначе не сможет смотреть Лейле в глаза. Потому что ложь, которой он кормил себя месяц, разъедала его изнутри, как кислота. Он завёл мотор. Впереди была дорога к брату. И правда, которая, он чувствовал, разорвёт его пополам.Он выехал из города на рассвете. Дорога была пустой. Асфальт блестел после ночного дождя, по обочинам тянулись мокрые берёзы, и впереди, над полем, висел низкий туман, сквозь который пробивалось белое, ещё не греющее солнце. Крис ехал быстро. Не потому, что торопился, — просто не хотел останавливаться. Остановка означала бы, что он думает. А думать было страшно. Аддок в трёхстах километрах, у реки. Крис знал его только по карте: частные дома, пара магазинов, церковь, пустые улицы. Дыра, как сказал отец. Только теперь Крис не был уверен, что отец понимал, о чём говорит.рес, который продиктовал Максим, оказался дальше, чем он ожидал. Маленький горо Он гнал до самого города без остановок. В голове крутилось одно и то же: слова брата, его странный спокойный голос, его вопрос — «ты сам-то её от кого скрываешь?». И ещё: «Кто тебе сказал, что я сбежал из-за женщины?» Этот вопрос не давал покоя. В нём было что-то, чего Крис не понимал, но чувствовал — ответ окажется не тем, что он привык считать правдой. На въезде в городок он сбросил скорость. Улицы были мокрые, пустые. На заборе висела выцветшая вывеска «Продукты». У колонки стоял мужик в телогрейке и смотрел на машину Криса долго, с той тяжёлой провинциальной внимательностью, с какой смотрят на всё чужое. Дом Максима стоял у самой реки — старый, деревянный, с просевшим крыльцом и покосившимся забором. Крис остановил машину у калитки и вышел. Пахло рекой, прелым деревом и дымом из чужой трубы. Тишина здесь была другая — глубокая, без городского гула, только вороны кричали где-то за огородом. Он толкнул калитку. Она скрипнула. Во дворе, на крыльце, сидел Максим. Крис не сразу узнал его. Брат похудел, отпустил щетину, волосы отросли и падали на лоб. Он был в растянутом свитере и старых джинсах, в руках — кружка. Сидел на ступеньке и смотрел на реку, как будто ждал кого-то ещё. Увидев Криса, он не поднялся. Просто кивнул.

— Доехал.

Крис подошёл и сел рядом, не спрашивая. Ступенька была сырая, холодная. Максим подвинулся, но не встал. Они сидели молча. Река текла медленно, серая под утренним небом. Где-то за домами залаяла собака, потом смолкла.

— Ты знал, что я приеду, — сказал Крис.

— Знал. Ты всегда приезжаешь, когда тебя зовут.

— Ты меня не звал. Ты бросил трубку.

— Это одно и то же.

Максим отпил из кружки. Крис почувствовал запах — не кофе, что-то покрепче. Но ничего не сказал.

— Я приехал за правдой, — сказал он.

— Все приезжают за правдой, пока не узнают, какая она.

— Хватит философствовать, Максим. Ты обещал сказать в лицо. Я здесь. Говори.

Максим поставил кружку на ступеньку, повернулся к брату. Глаза у него были светлые, выцветшие, как у человека, который давно не смотрел на людей, а только на воду.

— Она не отказывала мне, — сказал он тихо.

Крис нахмурился.

— Что?

— Лейла. Она не отказывала мне. Мы никогда не были помолвлены.

Земля ушла у Криса из-под ног. Он слышал слова, но не понимал их — они не складывались с тем, что он знал. С газетой. С отцом. С матерью, которая вытирала сухие руки о фартук.

— В газете было написано, — сказал он хрипло.

— В газете было написано то, что написал я. А я написал то, что от меня требовали.

— Кто требовал?

Максим усмехнулся — невесело, одними губами.

— Наш отец, Крис. Наш с тобой отец.

Тишина. Только река шумела у берега.

Крис смотрел на брата и не узнавал ни его, ни себя, ни весь этот мир, который вдруг стал другим.

— Зачем? — спросил он.

— А ты подумай. Что бывает с женщиной, у которой нет семьи, нет денег, нет связей, когда о ней пишут, что она бросила сына Горецкого?

Крис молчал. В голове билось одно: он этого не знал. Он не знал, что всё было не так. Что человек, которого он нанял, собрал для него расписание и привычки, но не собрал главного.

— Она не бросала меня, — продолжал Максим. — Это я её бросил. Точнее, сбежал. Потому что иначе отец уничтожил бы нас обоих.

— Уничтожил бы? — повторил Крис. — О чём ты?

Максим долго молчал. Потом поднял кружку, допил, поставил на ступеньку и сказал, не глядя на брата:

— Потому что она не из тех, на ком женятся Горецкие. Потому что у неё мать — пенсионерка из Подмосковья, а отец — покойник. Потому что она архитектор без связей. Потому что, по мнению отца, она мне не пара.

Он повернулся к Крису.

— А я её любил. По-настоящему, как не любил никого. И когда отец узнал, он поставил меня перед выбором: либо я с ней рву, либо он пускает её по рукам так, что она никогда не встанет.

Крис почувствовал, как во рту стало сухо.

— И что ты сделал?

— Я уехал. Оставил её. Думал, так ей будет безопаснее. Думал, если меня не будет рядом, отец оставит её в покое.

Максим смотрел на реку, и голос его был ровный, но в нём дрожало что-то, похожее на лёд под солнцем.

— А вместо этого отец рассказал всем, что она меня унизила. Что я сбежал из-за неё. Что она сломала мне жизнь.

Он перевёл взгляд на Криса.

— И знаешь, что самое смешное, брат? Он был прав. Она сломала мне жизнь. Потому что я так и не смог её забыть.

Крис долго молчал. Он сидел на сырой ступеньке, уперев локти в колени, и смотрел на реку, которая текла мимо, как текла, наверное, всегда — до них, до отца, до всей этой лжи.

— Ты мог рассказать мне, — сказал он наконец. — Тогда. До того, как уехал.

— И что бы ты сделал?

— Не знаю. Что-нибудь.

— Вот именно, — Максим усмехнулся. — Ты бы пошёл к отцу. Стал бы спорить. А отец из таких споров выходит только одним способом — тем, что ломает не тебя, а того, кто тебе дорог.

Крис поднял на него взгляд.

— Ты думал, я не смогу тебя защитить?

— Я думал, ты не должен был меня защищать. Это моя женщина была. Моя беда. Не твоя.

— Ты мой брат.

— Поэтому я и не стал тебя втягивать.

ГЛАВА 4

Максим поднялся, потянулся, хрустнув спиной, и пошёл в дом. Крис остался на крыльце, слушая, как внутри что-то стукнуло — кастрюля о плиту, показалось ему, или кружка о стол. Через минуту брат вышел с двумя кружками. Протянул одну Крису.

— Чай, — сказал он. — Хотя тебе, наверное, надо было что-нибудь покрепче.

Крис взял кружку. Пальцы согрелись о горячие стенки. Пахло травами, чем-то горьковатым и терпким.

— Почему ты не вернулся? — спросил он. — Когда понял, что отец всё равно пустил её по рукам. Хоть и чужими словами.

Максим сел рядом, поставил кружку на колено, глядя на пар, поднимающийся над чаем.

— А что бы изменилось? Вернусь — отец сделает то, что обещал. По-настоящему. У него есть для этого всё: деньги, связи, люди, которые умеют делать грязную работу. Я не сомневался ни дня.

— Ты просто сбежал.

— Да. Сбежал. Назови это как хочешь.

— И бросил её одну с этой ложью.

Максим сжал кружку. Крис видел, как побелели его костяшки — так же, как у него самого тогда, с зонтом.

— Думаешь, я не знаю? — спросил Максим тихо. — Думаешь, я не просыпаюсь по ночам от того, что оставил её с этим? Она не заслужила. Ничего из этого не заслужила.

— Почему она тогда молчит? Почему не опровергла?

— Потому что она не знает.

Крис замер.

— Что значит — не знает?

— Она не знает, кто за этим стоит. Она знает только, что обо мне писали в газетах, что я уехал, что наша семья богатая. А что именно отец запустил ту историю, что это он меня выжил, — она не знает. Я не успел ей рассказать. Не смог.

Максим повернулся к брату. В его глазах стояла такая усталость, что Крису на секунду стало страшно.

— Она, наверное, до сих пор думает, что я её бросил. Что она мне не подошла. Что я просто исчез.

Крис отвёл взгляд. Перед его глазами стояло лицо Лейлы — усталое, в свете фонаря у ресторана, и её голос: «Вы следите за мной?» с той спокойной, привычной усталостью, с какой человек принимает очередную беду.