Единственный

Нина Кислицына

Единственный

Глава 1

Лия выключила плиту в двадцать три минуты десятого. Паста в кастрюле распарилась, соус у края подсох корочкой. Она накрыла кастрюлю крышкой, а тарелку поставила в микроволновку — там остынет медленнее.

В восемь Слава написал: «Закрытие, задержусь». В половине девятого: «Ещё минут двадцать, прости». Она не злилась — у них закрытие месяца, и он весь день на телефоне с поставщиками. Она съела свою порцию одна, под сериал, потом ещё полсерии, потом начала разделять бельё на стирку.

Он пришёл в девять, принёс пирог с вишней из пекарни у метро — мокрый бумажный пакет, ещё тёплый. Поцеловал её в висок, от него пахло дождём и чужим табаком, будто стоял под козырьком с курящими. В прихожей натёк ручей от ботинок. Он ушёл в душ, вернулся в футболке, сел есть, сказал, что паста хорошая.

Телефон лежал между ними, лицом вверх. Он завибрировал один раз, потом второй. «Кран в ванной больше не капает?» — а через минуту: «У тебя розетка у стола искрит, я видел. В субботу привезу новую, поменяю».

Лия потянулась ответить, но Слава положил вилку.

— Он и в субботу к тебе приедет.

— Он и в прошлую субботу приезжал, — сказала Лия. — Ты в это время спал в спальне.

— Я помню, где я спал.

Вода в его стакане дрогнула от того, как он поставил его на стол. Лия видела эту дрожь, видела, как он смотрит в телефон — не на экран, мимо, будто там ещё что-то дописано.

— Скажи, что тебе не нравится, — попросила она. — Только словами.

— Мне не нравится, что ты смеёшься ему в трубку тем смехом, каким не смеёшься со мной.

— Он был у меня на выпускном, Слав. Он знает мою мать. Он у меня в телефоне дольше, чем мы знакомы.

— Вот именно, — сказал он. И это «вот именно» легло на стол тяжелее пирога.

Он начал перечислять — спокойно, без крика, и от этого было хуже. Как она набирает Аркашу первой, когда что-то ломается. Как говорит «Аркаш» с той мягкой гласной на конце. Как в прошлом месяце уехала к нему чинить багажник и вернулась в одиннадцать, весёлая, с чужой курткой на плечах, потому что замёрзла, а он отдал свою. Лия слушала и понимала, что всё это правда, каждое слово правда, и ни одно из них не значит того, что он в него вкладывает.

— Я не прошу тебя его вычеркивать, — сказал Слава. — Я прошу перестать делать вид, что ты не понимаешь, чего он от тебя хочет.

— Он ничего от меня не хочет.

— Он влюблён в тебя. Это видно за километр.

Лия отодвинула тарелку. Есть больше не хотелось.

— За километр видно тебе. Мы полгода вместе, а ты каждую неделю находишь у меня кого-то. Сначала Игорь с работы. Потом мой тренер. Теперь Аркаша.

— Потому что я не слепой.

— Потому что ты не веришь мне, — сказала она. — Вот и вся разница. Я не хочу больше это доказывать, у меня не осталось на это сил.

— У меня тоже.

Он встал. Пирог остался лежать в пакете на краю стола, пакет расползся от сырости и прилип к скатерти. Слава поднял телефон, повернул экран к себе и открыл контакты. Она видела сверху вниз, как он нашёл её имя — «Лия» с маленькой скобкой, там стояло что-то, какое-то слово, она не разглядела, — потом ткнул в «Избранное», потом в «Удалить». Экран мигнул и погас.

— Что ты делаешь?

— Удаляю.

Он убрал её номер и в блокировку. Пальцы у него были ровные, спокойные, как у человека, который гасит компьютер на работе, прежде чем поставить сумку на плечо. Он надел ботинки, ещё сырые, не развязав шнурков, взял куртку с крючка. Лия стояла в дверях кухни и держала полотенце, мокрое, холодное, вытерла им уже сухие руки.

— Слава.

Он не оглянулся. Дверь он закрыл не хлопнув — придержал, чтобы не разбудить соседей, та привычка, которую она в нём любила.

Лифт уехал вниз. Во дворе хлопнула ещё одна дверь — машина. Лия набрала его номер через минуту. Сброс пошёл сразу, на первом же гудке. Она набрала ещё раз, потом ещё; та же тишина, только теперь она стала липкой и длинной, как в трубке, из которой вынули всё живое.

На столе остывали две тарелки, соус схватился плотным рубцом. Лия взяла пакет с пирогом, развернула, отломила кусок и съела стоя, у раковины, не чувствуя вкуса. Вишня попалась с косточкой.

Через два месяца выпал снег. Лия шла из офиса пешком, потому что автобус не пришёл, и по дороге зашла в супермаркет у метро — не за продуктами, за кофе и лампочками, у неё в ванной перегорела одна ещё в четверг. Полы там натёрли, и кафель блестел жирно, как на картинке в рекламе. Пахло сырым картоном от коробок, которые выставили к выходу.

У молочного её окликнули:

— Лия? Лия, ты что ли?

Она обернулась. Мира стояла у холодильника с йогуртами, в пуховике нараспашку и вязаной шапке с помпоном, и лицо у неё было точно такое же, как в институте, — круглое, румяное, с этой её привычкой поднимать брови выше, чем нужно. Обнялись, уронив корзинку.

— Я тебе писала в марте, — сказала Мира, отряхивая с рукава снег. — Ты не ответила. Потом я перестала писать, чтоб не навязываться.

— Закрутилась.

— Ты всегда говоришь «закрутилась». У тебя что-то случилось.

Это был не вопрос. Лия покрутила в руках лампочку в картонной упаковке, посмотрела, как она мнёт пальцы.

— Рассталась. Давно. Уже прошло.

— С кем? Ты мне про него даже не рассказывала.

— Есть и о чём не рассказывать не стала лезть — у неё было своё, и оно шло из неё светом, как пар из чашки. Она схватила Лию за локоть и развернула лицом к себе:

— Стой. У меня тоже новости. Я в апреле познакомилась. У меня, Лилёк, жених.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Он сейчас подъедет, он меня забирает с работы. Мы не ужинали, он хочет в какое-то место, где жарят рыбу на гриле, а я рыбу не люблю, но я согласна на всё.

— Я так рада, — сказала Лия, и это было правдой.

— Сейчас. Вот прямо сейчас. Он будет через семь минут. Не убегай, я хочу, чтобы вы познакомились, мне нужно, чтобы он понравился кому-то, кроме меня.

Лия сослалась на усталость, на автобус, на кофе, который ждал дома. Мира держала её за рукав и тараторила про подругу, которую потеряла на два года и не собирается терять снова. С этим проще было согласиться.

Слава вошёл в зал боком, с телефоном в руке, отряхивая шапку. Серая куртка, шарф, который она ему выбирала. Он поднял голову и нашёл их взглядом сразу — это у него всегда получалось, — и Лия увидела, как его шаг на мгновение сбился, как на мокром кафеле. Потом он пошёл дальше ровно.

— Вот! — Мира поднялась на носки и повисла у него на шее. — Слава, это Лия. Мы с ней вместе учились, она моя самая-самая.

— Очень приятно, — сказал он и протянул руку.

Лия пожала её. Ладонь была сухая, тёплая, она узнала бы её в темноте. Он смотрел мимо её лица, чуть выше брови, как смотрят на человека, с которым прощаются на два вежливых слова, и ничем не выдал, что видит её третий раз без шапки и второй раз со ссадиной от его же ногтя на запястье.

— Взаимно, — сказала она.

— А вы из Белоруссии? — спросил он. — У вас «я» мягкая.

— Из Смоленска, — ответила Лия. — Это близко.

Мира смеялась над чем-то в телефоне и ничего не заметила. Слава забрал у неё корзинку, потом взял и у Лии, понёс обе к кассе, расплатился за её кофе и лампочки, не спросив, — Мира махнула рукой, мол, он у меня такой. Мира надела шапку, а он поправил ей волосы под шапкой, пригладил, будто она была маленькая, и поцеловал в висок, коротко, привычно, там же, где два месяца назад целовал Лию, — она поймала себя на этой мысли и укусила щёку изнутри.

На выходе Мира обернулась:

— Лилёк, а дай адрес. Я заеду сегодня, выпьем, давно не сидели. Мы со Славой, можно? Ему всё равно к семи на созвон, а потом он свободен.

Лия продиктовала адрес. Потом стояла у кассы с чеком в руках и смотрела, как они выходят: Мира впереди, размахивая пакетом, Слава за ней, и рука у него лежит у неё на спине, между лопатками. Автоматическая дверь выпустила их и закрылась, отрезав шум улицы.

Кассирша сказала: «Девушка, вы мешаете». Лия отошла, села на скамейку у входа, натянула шапку на уши и подождала, пока пройдёт то, что поднималось откуда-то из-под рёбер. Потом вспомнила, что не купила кофе.

Дома Лия первым делом вкрутила лампочку. Свет в ванной ударил белым, резанул по глазам, и она пожалела, что не взяла тёплую, на сорок ватт.

Потом заметалась по квартире. Убрала со стола бумаги, вынесла в прихожую пакет с мусором, протёрла подоконник, на котором ничего не лежало. Бросила в шкаф футболку, оставшуюся от Славы, — серую, с растянутым воротом, она стирала её раз двадцать и всё равно не решалась выкинуть. Поймала себя на этом, вернула футболку на полку и разозлилась.

Позвонить Мире и отменить было можно. Она даже набрала половину номера, потом представила, как это звучит: «Извини, у меня разболелась голова, давай в другой раз». Мира бы приехала с аспирином.

Они пришли в девять. Мира влетела первой, с коробкой торта и бутылкой вина под мышкой, в одной руке торт, в другой пакет, шапка уже снята и сунута в карман.

— Боже, я тут была, — сказала она, оглядываясь. — Ты не переставляла шкаф. Я помню, как мы его с тобой волокли.

Слава вошёл следом. Ботинки снял и поставил у левой стенки, там, где ставил всегда, носком к плинтусу. Повесил куртку на второй крючок. Прошёл в коридор, нашёл на кухне штопор — во втором ящике, под полотенцами, — открыл вино, налил три бокала, один отдал Лие, не глядя ей в лицо.

— Ты знал, где штопор, — сказала Мира.

— Логично, он тут лежит.

Она рассмеялась и не заметила, что спрашивала про другое.

За столом Мира рассказывала про апрель. Как они познакомились на корпоративе, где Слава пришёл к её коллеге по делу и весь вечер простоял у колонки, потому что там было не так шумно. Как он первый раз позвонил через неделю, и она специально сказала «алло» сонным голосом, чтобы он догадался, что она спала. Как он не умеет рассказывать о себе и за три месяца она вытянула из него только то, что он не любит рыбу, не любит громкие компании и хранит билеты из кино в конверте.

Лия знала про билеты. Про рыбу тоже.

— И вот, — Мира вытянула руку над столом. На четвёртом пальце сидело кольцо, тонкое, с одним камнем. — Мы решили жениться. В марте. Я не хотела тебе в магазине говорить, там кассирша слушала. Ты рада?

Лия сказала, что рада. Она сказала это вслух, и голос не сорвался, и даже получилось улыбнуться — она почувствовала, как по лицу прошла тёплая волна, будто от чая. Потом взяла бокал и выпила половину сразу.

Слава в это время подставил Мире тарелку, чтобы не крошила мимо, и вытер салфеткой пятно от вина, которое она оставила на скатерти. Всё это спокойно, буднично, как человек, у которого давно заведён порядок с этой женщиной.

— А у тебя как? — спросила Мира. — Ты так и не сказала, с кем ты рассталась.

— Да ерунда. Несерьёзно было.

— Много вы встречались?

— Полгода.

— И почему?

Лия посмотрела на своё вино. В бокале плавала мошка, прилипла к стеклу изнутри. Слава смотрел в телефон, экран был тёмный.

— Не сошлись характерами, — сказала Лия. — Он был ревнивый.

— Ой, это ужасно, — Мира вздохнула. — Мой вообще не ревнивый. Ни капли. Я ему говорю: я с Игнатом на выставку иду, он говорит «хорошо». Вот бы так всем.

— Тебе повезло, — сказала Лия.

— У тебя кто-нибудь есть сейчас?

— Нет.

Мира округлила глаза, завела обычную свою песню про то, что Лия закрылась и всех отталкивает, и что она лично найдёт ей кого-то к весне, да хоть из своего же отдела, там есть Миша, он немного скучный, но с машиной. Часы на микроволновке показывали десять.

Слава поднялся:

— Мир, нам пора, тебе завтра в восемь.

— Ещё пять минут.

— Три.

Он поставил бокалы в раковину и ополоснул их, прежде чем Лия успела сказать, что не надо. Пока Мира искала шапку в кармане пуховика, Лия вышла в прихожую, и он оказался там же, рядом с вешалкой, в полуметре, и пахло от него тем же, чем всегда, — своим, родным, чужим теперь запахом.

— Я ей ничего не говорил, — сказал он тихо, глядя на своё отражение в зеркале. — И ты не говори. Ей это не нужно.

— Я знаю, что ей нужно.

— Вот и хорошо.

Из комнаты выскочила Мира, нацепила шапку, обняла Лию крепко, до хруста в её же ключицах, и пообещала звонить каждый день. Дверь закрылась. Лифт проехал вниз, и во дворе хлопнула дверца машины.

Лия постояла в прихожей. Ботинок у левой стенки не было. Она дошла до стола, посмотрела на торт, на три бокала — один недопитый. Потом нашла телефон и набрала Аркашу.

— Аркаш. Ты можешь приехать? Прямо сейчас.

— Я в кроссе, — сказал он. — Двадцать минут, если не буду переодеваться.

— Не переодевайся.

Аркаша приехал через восемнадцать минут, в мокрых кроссовках и спортивном костюме, поверх которого была накинута куртка нараспашку. От него валил пар. Снег он стряхнул ещё на лестнице, но то, что налипло на плечи, в прихожей растаяло и натекло под вешалкой.

— Ну, — сказал он, стягивая кроссовки.

Лия пошла на кухню, и он за ней, и первым делом, по привычке, глянул на розетку у стола.

— Она всё ещё искрит, — сказал он, присев на корточки. — Я тебе в субботу новую привезу. Ты вообще выключаешь её, когда уходишь?

— Я по делу позвала.

— А я по делу спрашиваю, чтоб квартира не сгорела.

Он выпрямился, увидел стол: торт, три бокала, бутылка, из которой выпили на треть. Потом посмотрел на Лию и сел на табуретку напротив, поставив локти на скатерть.

Лия рассказала всё, как было, с самого магазина. Про то, как Мира позвала её у холодильника, как знакомила, как Слава сказал «Очень приятно» и не подал вида. Про кольцо, про март, про штопор во втором ящике и ботинки у левой стенки. Про то, что при них она выпила два бокала и улыбалась.

Когда она закончила, Аркаша молчал. Он взял её бокал, отнёс к раковине, потом сложил салфетки, потом вернулся и сел.

— Тот Слава, — уточнил он. — Тот самый, из-за которого у вас всё и развалилось.

— Тот самый.

— И он сделал вид, что видит тебя впервые.

— Да.

— Тогда он знает, чего стоит, — сказал Аркаша. — Это уже хорошо.

— Аркаш, ты не понимаешь. Она его любит. Она мне в машине ещё до этого говорила по телефону... Она про рыбу знает, что он не любит. Она знает, какие у него билеты в конверте. Я сидела и слушала, как она рассказывает мне моего же человека.

— И ты ничего не сказала.

— А что я должна была сказать? «Мира, привет, я с твоим женихом полгода жила, он меня удалил из телефона и ушёл?» Она в марте замуж выходит.

Аркаша смотрел на неё внимательно, как на чертёж, в котором ищут ошибку.

— Ты сейчас одного не видишь, — сказал он. — Если ты скажешь, Мира первым делом пойдёт к нему. Он там что-нибудь из себя выдавит, и всё обернут так, что ты — бывшая, которой тяжело, что она смотрит и не может смотреть. Ты будешь стоять перед ними и оправдываться, зачем ты вообще открыла рот.

— Мне всё равно, как это будет выглядеть.

— Врёшь. Тебе не всё равно, иначе ты бы уже сказала.

Лия отпила из своего бокала, потом поставила его и сняла с торта крышку — просто чтобы чем-то занять руки.

— Я не могу так, — сказала она. — Я приеду к ней, а она мне будет про свадьбу рассказывать. Она мне у же звонит каждый день, она мне уже сегодня звонила дважды. Я не смогу. И она не заслуживает.

— Мира — не заслуживает. Про Миру мы потом подумаем.

— Ты так говоришь, как будто у нас операция.

— Операция и есть. — Он помолчал. — Не говори ей.

Лия подняла на него глаза. Он сидел прямо, руки на коленях, мокрые волосы прилипли ко лбу.

— Почему?

— Потому что тогда он к тебе вернётся.

— Что?

— Не так. — Он потёр ладонью колено, будто там болело. — Сейчас всё просто. Ты её подруга, он её жених, дороги не пересекаются. А если ты расскажешь, он придёт к тебе объясняться. Он к тебе придёт, я тебя знаю, он будет спрашивать, зачем ты сказала именно так, а не иначе, и ты будешь стоять и разбирать своё: а точно ли я сказала честно, а не от боли. И это будет месяц, два, полгода, и всё это время ты будешь думать о нём.

— А сейчас я не думаю, что ли.

— Сейчас ты думаешь. Но у тебя хотя бы есть право его ненавидеть.

Он встал, подошёл к окну, дёрнул створку, чтоб проверить, и она даже услышала, как он это делает — как всегда, раз и накрепко.

— Я не могу тебе объяснить нормально, — сказал он в стекло. — Я лучше скажу как есть, а ты меня потом выгонишь.

— Скажи.

— Я прошу не из-за Миры. И не из-за него.

Аркаша обернулся. У него было лицо человека, который уже перешёл реку и стоит на том берегу и говорить теперь придётся всё равно.

— Я тебя люблю. С седьмого класса.

За стеной у соседей работал телевизор. Слышно было, как в трубе шумит вода.

— Я не хочу, чтоб ты врала Мире, — сказал он. — Я хочу, чтоб ты врала ему. И чтоб я в этом врал с тобой. Потому что другого повода стоять рядом я не придумал.

Лия сидела с ножом в руке. Отрезала два куска торта, положила один ему, другой себе, и только потом поняла, что делает, — просто руки нашли, за что взяться.

— Ты не шутишь, — сказала она.

Я в кроссовках, на улице минус восемь, — сказал Аркаша. — Шутил бы, я бы приехал в кроссовках? Я бы написал.

— Давно?

— С седьмого класса.

— Это полжизни.

— Больше, — сказал он. — Я так, если честно, к этому уже привык. Это как рука в гипсе, болит только когда вспомнишь.

Он взял вилку и съел свой кусок. Лия смотрела, как он ест торт и говорит про двадцать лет молчания тем же тоном, каким спрашивал про розетку, и не могла найти, за что зацепиться, чтобы вернуться на прежнюю землю.

— Ты приходил. Ты мне кран менял, ты мне шкаф собирал, ты на мой день рождения в прошлом году привёз мне... что ты привёз?

— Гриль.

— Гриль, — повторила Лия. — Это и есть?

— Это и есть. Я тебе не стихи ношу, ты их не любишь.

Она отложила нож. Ей хотелось встать и пойти куда-нибудь, но квартира была одна, и идти было некуда.

— Я не знаю, что сказать.

— И не надо. Я не спрашивал и ответа не жду. Я просто тебе сказал, чтобы ты понимала, чего я тебе предлагаю.

— А что ты предлагаешь?

Аркаша поставил вилку поперёк тарелки.

— Чтобы я у неё был не «друг Лии», а тот, с кем Лия живёт. Тогда она перестанет тебя лечить. Не будет больше «у тебя никого, ты закрылась, я тебе найду Мишу из отдела». Не будет смотреть на тебя, как на больную.

— А будет смотреть на нас.

— Пусть смотрит. Мы будем хорошо выглядеть.

— Ты это уже продумал.

— Пять минут, — сказал он честно.

Лия засмеялась, коротко и непонятно для себя самой, и зажала рот ладонью.

— Это враньё, Аркаш. Ты понимаешь? Это враньё ей в лицо. Она моя подруга, и она счастлива, и я приду к ней со своим... со спектаклем.

— Ты не пришла бы туда одна, — сказал он. — Ты бы сейчас сидела здесь и считала часы до пятницы. Или поехала бы и просидела вечер, глядя, как он держит её за руку. Я тебя знаю, ты бы поехала и потом три дня ела снотворное.

— Откуда ты знаешь про снотворное?

— Мне твоя мама говорила.

Лия закрыла глаза. За стеклом кто-то из соседей протащил по снегу что-то тяжёлое, скрипело долго, до самого конца двора.

— Если мы это начнём, — сказала она, — то что? Мы будем ей врать до марта? До свадьбы?

— До свадьбы и после. Пока не надоест.

— И ты будешь мне звонить и говорить, куда мы когда идём, как в календаре.

— Я и так тебе звоню.

— И целовать меня при ней? — Лия открыла глаза. — Ты будешь?

Аркаша помолчал ровно столько, чтобы она поняла, что он взвешивает не ответ, а честность ответа.

— Нет. Не буду. Руки, плечо, «моя Лия», куртку подам, из-за стола встану — это я могу. Целовать не буду. Если захочешь — скажешь.

— Не захочу.

— Вот и договорились.

Он встал и пошёл в прихожую, нашёл носки под ботинками, стал натягивать мокрые кроссовки. Она вышла за ним, прислонилась к косяку.

— И ещё, — сказала она. — Когда тебе расхочется — скажи сразу. Не терпи.

— Это ты мне говоришь?

— Это я себе говорю.

Он зашнуровал второй кроссовок, выпрямился, снял с вешалки свою куртку. Потом, уже в дверях, взял пакет с мусором, который Лия так и не вынесла, и до кучи прихватил его с собой, будто ничего другого в этом не было.

— В субботу привезу розетку, — сказал он. — И, слушай. Всё-таки помой эту бутылку. Не оставляй на столе его посуду.

Дверь закрылась. Лия постояла, потом собрала со стола бокалы — три — и вылила вино в раковину. Телефон в комнате тренькнул один раз, второй: Мира, два сообщения подряд.

«Лилёк, в пятницу ужин. Приезжай часам к семи. Мы сходим в то место с рыбой, я тебе покажу, что Слава не так страшен»

И второе, через минуту, смайлик, а за ним:

«Приходи одна, ладно? Хочу тебя расспросить, ты мне нужна без ушей»

Лия смотрела на экран долго. Потом написала:

«Приду не одна»

И убрала телефон в карман.

В пятницу Аркаша заехал за ней в шесть. Вышел из машины, открыл ей дверцу и, пока она пристёгивалась, сказал:

— Если спросят, сколько мы вместе, — полгода. Если спросят, как, — я тебе шкаф собирал, ты мне наливала чай. С подробностями не лезь.

— Полгода — это же как раз тогда...

— Именно. Ты тогда как раз с ним рассталась и ходила серая. Хороший срок, никто не удивится.

Лия посмотрела на него сбоку. Он выглядел непривычно: чёрная рубашка, побрит, и волосы не мокрые.

— Ты побрился.

— Я всегда бреюсь, когда не бегаю.

— Ты никогда не ходил со мной в ресторан.

— Я и не знал, что ты ходишь, — сказал он и завёл двигатель.

В «Кильку» они вошли в семь минут восьмого. Пахло дымом и лимоном; открытая кухня тянулась вдоль стены, за стеклом на решётках лежали рыбины, и огонь из-под них вырывался и опадал. Мира сидела лицом ко входу, махала так, будто находилась на другом берегу реки, рядом на стуле висел её пуховик.

Слава встал, когда они подошли, — и остановился на полпути. Он смотрел на Аркашу секунды две, не больше, ровно столько, чтобы никто, кроме Лии, не успел заметить; потом сказал «Здравствуйте», а Мира уже тараторила:

— Так, знакомьтесь. Это Аркаша, Лиин друг, ну то есть я думала, что друг, а Лия вон чего учудила, ни слова мне! Я так рада, я всегда говорила, что она себя закупорила.

— Мы давно знакомы, — сказал Аркаша и сел, отодвинув Лие стул прежде, чем она успела сама.

— Очень приятно, — сказал Слава. Второе «очень приятно» за неделю, тем же ровным голосом, и Лия почувствовала, как у неё холодеет ладонь.

Официант принёс меню. Слава не любил рыбу — она это знала, — и, когда Мира предложила взять ему стейк, он кивнул и заказал себе воду без газа, а из еды сказал, что подумает.

— Мы сюда таскаемся раз в месяц, — сообщила Мира. — Славка первый раз чуть не умер, тут весь воздух рыбой пропитан.

— Ты говорила, — ответил он.

Разговор пошёл ровно, как едет машина по хорошей дороге: Мира просила у Аркаши рассказать, чем он занимается, и он рассказал — вентиляция, наладка, склады, ничего интересного, но про один объект, где пришлось вести воздуховод через жилой дом на восьмом этаже, Мира слушала с открытым ртом.

— Золотые руки, — сказала она Лие. — У меня на даче кран, течёт третий год, Славка не хочет возиться.

— Славка возиться может, — сказал Слава. — Славке некогда.

— А вы где познакомились? — спросила Мира. — Ну, так, не по-детски.

— У меня дома, — сказал Аркаша. — Я ей шкаф собирал, она мне чай наливала. Так и собрал, что не ушёл.

Под столом он накрыл ладонью руку Лии — спокойно, будто так и полагалось, третий месяц подряд. Лия вздрогнула и руку не убрала. Ладонь была тёплая, шершавая, в мелких шишках от инструмента.

Слава смотрел на эти два стула рядом и молчал. Потом заказал воду и выпил всю.

— А ты чем занимаешься? — спросил он Лию, будто впервые.

— Работаю.

— В проектном?

— В офисном.

— Она у нас в логистике, — вставила Мира, — как ты, между прочим.

— Была, — сказала Лия.

Мира удивилась:

— А куда ушла?

— Никуда. Встаю утром и иду.

За соседним столом засмеялись. Мира подняла бокал и сказала тост за знакомство, за то, что у неё наконец все вместе, и за март. Чокнулись. Слава, коснувшись её бокала, посмотрел Лие чуть выше брови — туда, где было её лицо, только по касательной.

Потом Мира ушла звонить — её мать не брала трубку третий раз за вечер. Аркаша пошёл покурить к выходу, а Лия осталась за столом с недоеденной рыбой.

Слава поставил стакан.

— Она не ест после десяти, — сказал он тихо, будто продолжая разговор, которого не было. — Я помню.

— Ешь свою воду.