Тени что шепчут имена. Книга вторая

Кирилл Сирутис

Тени что шепчут имена. Книга вторая

Глава 1. Дорога, которая слушает

Север начинался не границей. Север начинался тишиной.

За заставой ещё стояли дома, но никто не смотрел на дорогу: все, кто умел считать, посчитали и ушли. Остались те, кто считать не умел, — и те, кого уже было нечем считать.

Крестоносец ехал и слушал, как дорога меняется под копытами. Шаг. Шаг. Шаг. Он считал не потому, что хотел, — потому что счёт был единственным языком, на котором мир ещё разговаривал с ним честно.

Шлем ехал в сумке. Он снял его ещё на заставе — перед человеком, который проверял бумаги и который задал единственный вопрос:

— Вы кем будете?

— Никем.

Человек посмотрел на его лицо. Смотрел долго — так смотрят на пустую страницу, решая, писать ли на ней.

— Проезжайте, — сказал он наконец.

Крестоносец понимал его. Лицо, которого не помнит никто, — это почти никто. Он прожил так десять лет и считал это честной ценой. Только теперь цена изменилась: где-то за спиной, в таверне, на гвозде, висело то, что он носил вместо лица, — и он обещал выкупить это, вернувшись с двумя именами.

Ему и себе.

Порядок он не определил.

* * *

Дорога шла через пустые города. Не сожжённые. Не разграбленные. Пустые.

В одном из них — у колодца, с которого сняли крышку, — он остановил коня и слушал. Колодец дышал. Вода в нём отдавала тухлой рыбой.

На глине у края лежали отпечатки. Длинные. С перепонками между пальцев — так не ходит ничто, у чего есть право называться ногой человека.

Он спешнулся и измерил след ладонью. От локтя до кончиков пальцев — так мерил его тот, кто мерил у колодца на юге. Следы шли на север. К морю.

— Хорошо, — сказал Крестоносец пустому городу. — Значит, мы идём в одну сторону.

Город не ответил. Города в этой стране давно перестали отвечать — они слушают.

* * *

К вечеру он добрёл до рыбачьей деревни на самой кромке воды. Домов было двенадцать. Топилось три.

Его встретила женщина у края дороги — старая, но стоячая, с сетью на плече. Она посмотрела на всадника так, как смотрят на погоду: не страшась, а прикидывая.

— Посты нет, — сказала она. — Считайте, что прошли пост.

— Я не спрашивал.

— Все спрашивают. Вы просто не знаете, что спрашиваете.

Она провела его в дом. Внутри пахло дымом, вяленой рыбой и солью — той самой, что шла обозами с запада и дорожала каждую неделю. У очага дремал кот. Женщина поставила на стол миску, хлеб и кружку.

— Ешьте. Плата потом.

— Чем?

— Услышите. — Она села напротив. — Пока ешьте.

Он ел. Она смотрела, как он ест, — не с любопытством, а со счётом: так пересчитывают сдачу, чтобы не ошибиться в сумме.

— Вы из тех, кто едет к морю, — сказала она наконец. — С года, как солнце умерло, к морю едут трое из четверых. Двое возвращаются. Не потому, что дошли.

— Почему?

— Потому что не дошли до конца. — Она посмотрела в окно, за которым лежала вода. — Слушайте.

Он слушал.

Сначала ничего. Потом — свет. Не вспышка, как от пожара, не отсвет, как от молнии. Вспышка, которая рождалась в глубине и поднималась — медленно, как поднимается то, что давно собралось подняться. Свет стоял над водой секунду — ровно секунду, не больше, — и гас.

Крестоносец не смотрел на неё. Он опустил глаза в миску и считал.

Она погасла. Счёт дошёл до шести.

— Не смотреть, — сказала женщина. — Вы знаете.

— Знаю.

— Тогда вы знаете и то, чего не знают другие. — Она подалась вперёд. — Вспышки идут строем. Раз в шесть. Раз в шесть, рыцарь. Я считаю их с зимы. Я рыбачила пятьдесят лет, и приливы не ходили строем. Строй — это дисциплина. Дисциплина — это кто-то.

Крестоносец отложил ложку.

— Считаете вслух?

— Всегда. — Она усмехнулась уголком рта. — Считать молча — глупо: молча можно сбиться.

— Кто-то сбивался?

Лицо у неё стало старше на несколько минут — так бывает, когда вспоминаешь не событие, а цену.

— Один сбивался. Мой сын. Он стал подпевать.

— Подпевать?

— Есть песня. — Она говорила тихо, как говорят о человеке, которого жалеют. — Старая. Матери пели её детям, а детям — своим. «Спи, глаз, до утра не гляди». Думаете, откуда она?

Крестоносец не ответил. Он знал откуда. Из него самого знала — та его часть, что помнила запах огня и не помнила огня.

— Это не колыбельная, — сказала женщина. — Это договор. Так договаривались с ним, чтобы он не глядел. Мордой в воду, тихо, в ритме прилива. Пока его поют — он спит. Пока его помнят — он спит. Песня — это замок. Дети — это ключи, которые не знают, что они ключи.

— А тот, кто перестал петь?

— Тот пробуждает. — Она встала и подошла к окну. — Или зовёт.

За окном вода дышала. Тьма над ней была плотнее неба.

— Мой сын подпевал, — сказала она ровно. — Один раз. Он думал — себе под нос. — Она повернулась. — Море взяло его на девятой вспышке. Я считала. Я всегда считаю.

Она снова села.

— Теперь вы знаете цену. И теперь, рыцарь, я скажу вам, чем платить за хлеб. — Она смотрела ему в глаза. — Пятьдесят лет я веду книгу. Счёт вспышек, счёт лодок, счёт домов. Мой счёт сходился всегда. Пока не сошёлся — на одного.

— Лишний?

— Недостающий. — Она подняла палец. — Разница есть. Лишний — это тот, кто пришёл. Недостающий — тот, кто был. У меня в книге пятьдесят лет записей, и в ней ровно на одну запись больше строк, чем было. Точка. Вместо имени — точка. Она стоит с той самой ночи, когда её вписали не помня как.

Крестоносец медленно выпрямился.

Точно такую же точку он видел в ларце писаря в Тенебрисе. Строка без имени. Точка, которая пришла с потоком — или к которой пришёл поток.

Он посмотрел на стол. На столе, между миской и свечой, лежала его карта. Пустое лицо. Он не доставал её со вчера — и не снимал с пояса. Она лежала рубашкой вверх.

Рубашка была тёплой.

— Где вы её взяли? — спросила женщина, кивнув на карту.

— Мне дали. На юге.

— Она не из юга. — Женщина взяла карту, повертела, не глядя на лицо — так обращаются с вещью, которой не доверяют, но которой пользуются. — Эта бумага — северная. Вёрстка старая, вода брала её в проклейку. Такие делали здесь, до Катастрофы, для игры, у которой нет названия.

— У неё есть название.

— У игры есть название, — согласилась она. — А у этой колоды — нет. Её не покупали и не дарили. Она приходила.

Она положила карту обратно, пустым лицом вверх, и отодвинула от себя на ширину ладони.

— Я не буду её трогать. Мне хватает моей книги.

Крестоносец взял карту и спрятал за пазуху. Там она и лежала — тёплая, как чужая ладонь.

* * *

Ночью его разбудил не вой. Воя он не слышал с самой границы — и это было страннее любого воя.

Его разбудила тишина. Слишком полная.

Он вышел на крыльцо. Море лежало чёрным и ровным, как разлитая краска. Женщина стояла рядом — он не услышал, как она подошла.

— Оно не вспыхивает, — сказала она. — Впервые с зимы.

Она достала книгу, открыла, посмотрела на последнюю строку — на точку вместо имени.

— Счёт прервали.

— Кто?

— Тот, кто ведёт свой. — Она закрыла книгу. — Вспышки — это чей-то счёт, рыцарь. Вздохи. Их кто-то считал до меня, с той же дисциплиной, с той же строем. А сегодня счёт кончился — или его перехватили.

Она повернулась к нему.

— Вы поедете дальше?

— Дальше.

— Тогда слушайте меня в последний раз. Когда дойдёте до места, откуда свет — не смотрите. Это все знают. Но этого мало. Не слушайте, как оно вздыхает. И главное, ради всего, во что вы верите:

Она помолчала.

— Не подпевайте.

— Я не собираюсь.

— Никто не собирается. — Она смотрела на него сверху вниз, с крыльца на коня. — Песня сама находит того, кому недостаёт имени. Она — как цена: приходит, когда покупают.

Он тронул коня. На выезде из деревни обернулся — женщина стояла на крыльце, держа книгу у груди, как держат ребёнка.

— Как вас зовут? — крикнул он.

Она ответила не сразу.

— Я вписана, — сказала она. — Этого достаточно.

* * *

Дорога шла на север. Туман лежал по обе стороны и не шевелился.

Крестоносец ехал и чувствовал то, чего не чувствовал никогда: дорога слушала его шаги. Не молчала. Не ждала. Слушала — так, как слушает тот, кто ждёт продолжения.

Впереди, за туманом, лежало море. В нём спало то, чему пели колыбельную. За спиной, на юге, стоял город, где открыли партию со ставкой в имя. А где-то между ними — он сам: человек без имени, едущий к имени, не зная, чьё оно.

Это называлось — дорога.

Она не спрашивала, куда он едет. Она слушала, как он едет, — и запоминала.

У ночи был свой счёт. И в этом счёте до сих пор стояла точка — вместо одного имени, которое она ждала больше года.

Ждать оставалось недолго. Вспышки замолчали. А молчание — это не конец счёта.

Это вдох перед ответом.

Глава 2. Две книги

Вторую милю Крестоносец прошёл без остановок. Дорога слушала шаги — и шаги старались не звучать. Так не бывает, знал он. Но лошадь под ним тоже знала что-то своё: она перестала ржать ещё на заставе.

Он услышал стук копыт за спиной раньше, чем обернулся.

— Не стреляй, — сказали сзади. — Я без пистолета.

Он обернулся. По обочине, держась тенью, шла верхом женщина. Сидела в седле, как на палубе: широкой посадкой, привычной к качке, а не к шагу. Лошадь под ней была худая, с чужим клеймом.

— Выменяла, — сказала она, перехватив взгляд. — За пистолет. Контрабандисты дают за железо больше, чем за слово.

— Это был твой пистолет.

— Это был мой залог, — она спешилась, не торопясь. — Залог отдают, чтобы получить большее. Я получаю большее.

— Я не обещал тебе места рядом.

— Ты не обещал мне ничего. Ты вообще ничего не обещал. — Она привязала лошадь к сухой ольхе и села на камень, как садятся люди, которые решили, что с этой минуты разговаривать будет она. — Поэтому я обещаю сама. Себе.

Он ждал.

— Ты ехал один, — сказала она. — Один на севере — это не путник. Это груз. Грузом тебя найдут через три вспышки. С грузом мне возвращаться нельзя: корабль я уже отдала, а капитан без корабля — просто человек на дороге. — Она усмехнулась. — Дорога полна таких. Я не хочу быть одной из них.

— Корабль отдают тому, кто остаётся.

— Вот именно. — Она подняла палец. — Я не осталась. Значит, мне нужно вернуться и остаться так, чтобы счёт сошёлся. Я умею считать, рыцарь. На палубе иначе нельзя.

Он снова ждал. С ней это оказалось несложно: она заполняла молчание сама.

— И есть долг, — сказала она тише. — Настоящий. Не серебром. — Она посмотрела на его сумку, где лежал шлем. — Имя, которое я отдала под этим железом, надо выкупить. Имя в долгу не живёт. Оно тускнеет, как непрописанная страница.

— Кто тебе сказал, что его можно выкупить?

— Никто. — Она встала и отряхнула плащ. — Но я один раз уже отдала имя в долг. Первый раз за всю жизнь. Хочу посмотреть, вернётся ли.

Она села в седло. Лошадь переступила — и дрогнула. Не от холода. Дрогнула так, как дрожат звери, слышащие то, чего не слышат люди.

Эйра заметила. Она умела замечать всё, что живёт на границе между волей и страхом.

— Конь врёт, — сказала она спокойно. — Значит, дорога уже слушает нас вдвоём. — Она посмотрела на Крестоносца. — Плата пошла?

Он не ответил. Он понял то же самое раньше неё — но молчание в его случае было не запозданием, а привычкой.

— Ладно, — сказала она. — Платить будем вдвоём. Так дешевле.

Это была первая неправда, которую она сказала в этом разговоре. Плата не делится. Платят по одному.

* * *

Тенебрис жил ночью так, как другие города жили днём.

В архиве у Ливии горело три свечи. Она сидела за столом, и перед ней лежали две книги. Раньше они сходились страница в страницу. Она проверяла их каждый вечер — как проверяют счёт перед утренней отдачей. Счёт всегда сходился.

Сегодня не сходился.

В левой книге, на тридцать первой строке, стояла запись. В правой — её не было. Она перечитала трижды. Запись была короткой, ровно столько, сколько нужно для счёта:

Точка. Вместо имени — точка.

Она взяла свечу и поднесла к строке. Воск не капал. Воск — не врал.

— Кто вписал?

Голос раздался от двери. Она не обернулась — узнала походку раньше голоса: шаги, которые не стучат, а считают.

Азарт стоял в проёме. Вошёл так, как входят не гости, а те, кто считает помещение своим.

— Я, — сказал он. — Если угодно.

— В мою книгу нельзя войти.

— В вашу книгу я не входил. — Он подошёл к столу. — Я вписал в её. Разница есть, Ливия. Вы же счёт ведёте — вы должны знать.

Она наконец подняла голову. Азарт был без колоды. Это было хуже всего: колода — инструмент, а он пришёл без инструмента, значит, говорить собирался о том, что инструмента не требует.

— Вы ведёте счёт городу, — сказал он. — Две книги. Одна — город. Вторая — ваши долги тем, кому вы давали слово. Я не ошибаюсь в книгах.

— Вы не имеете права знать о второй.

— Я не знаю. Я слышу. — Он сел напротив. — Слух — это тоже право, если им пользоваться тихо.

Ливия закрыла обе книги руками. Так закрывают от сквозняка не книги — лица.

— Что вы хотите?

— Партию.

— В ваших играх я не играю.

— В моих играх играют все. Просто не все замечают, что уже играют. — Он положил на стол ладонь. — Ставку предлагаю честную. Ваша вторая книга против одной моей строки.

— Какой строки?

— Той, что вписана. — Он усмехнулся. — Вы хотите знать, кто вписал точку. Я хочу знать, чем вы платите за то, что знаете.

Она молчала. В ней считалось: отказ — значит признать, что боится. А она не боялась ничего с четырнадцати лет. Считала, что не боится.

— Правила, — сказала она наконец.

— Партия двух книг, — сказал Азарт. — Простая. Вы делаете ход, я делаю ход. Ход — это вопрос. Вопрос — это цена. Кто отвечает — платит строкой из своей книги. Кто молчит — платит двумя.

— Это не правила. Это уловка.

— Все правила — уловки, которые признали обе стороны.

Он развернул на столе чистый лист. Ровно посередине поставил точку.

— Начинаете вы. Вы всегда начинаете. Это ваш город.

Она задала первый вопрос. Он ответил — ровно, без запинки, и где-то между словами заставил её услышать то, чего она не хотела слышать: что счёт в её второй книге сходится не на её сумму. Она задала второй. Он ответил. На третий вопрос он ответил так, что Ливия поняла: он знал о второй книге с зимы.

Она выиграла партию.

Она считала ходы. Она держала линию. Она задала последний вопрос так, что Азарту пришлось ответить правду — впервые за вечер.

— Выигрываете, — сказал он спокойно и встал. — Как и всегда, Ливия. Вы не проигрываете в счёт никогда.

Он подошёл к столу и взял вторую книгу. Ту, что лежала справа.

— Это мой приз? — спросила она, и голос у неё дрогнул — впервые с четырнадцати лет.

— Это мой выигрыш, — сказал Азарт. — Выигрыш — это тоже плата. Просто платят вперёд.

— В партии было оговорено иное.

— В партии были мои правила. Вы играли по ним — значит, оговорено всё, что в них есть. — Он раскрыл книгу на середине. Перелистнул. Его палец остановился на строке. — Здесь счёты живых. Ваши обещания. Вы вели счёт не города — вы вели счёт людей.

— Отдайте.

— Я веду счёт теперь. — Он закрыл книгу. — Так честнее. Вы вели их за обещание. Я поведу за ставку. Смотрите.

Он открыл книгу на той строке, которую нашёл пальцем, и прочёл вслух — медленно, как читают приговор:

— «Мираэлла. Двойной стук. Считать до второго».

Ливия замерла.

— Это мой счёт.

— Был ваш. — Азарт закрыл книгу и спрятал её под плащ. — Теперь мой. Когда счёт сойдётся — вы узнаете первой. Я не скуплюсь на вежливость.

Он вышел. Свечи остались гореть. Ливия сидела и смотрела на лист с точкой посередине.

Впервые с детства она не знала, сколько строк в её книге. Книга, которая ошиблась на одну строку, больше не книга. Она — память с дырой.

А счёт, который ведёт не тот, кто начал его, — не счёт. Это приговор с отсрочкой. Он просто ещё не назначил дату.

* * *

Гробовщик дождался.

Карту с незнакомой мастью принесли ему в сумерках — мальчишка с чёрного рынка, за тройную плату и за молчание. Гробовщик развернул её при свече.

Масть была та, которой нет ни в одной колоде. Не червы, не пики. Что-то между кругом и глазом.

Он не обрадовался. Он положил карту на стол лицом вверх и долго смотрел, как смотрят на вещь, которая пришла раньше срока.

Он вспомнил. До Катастрофы за такие карты платили не серебром. За такие карты платили тем, что у человека было одно и не вернётся. Это были не игры. Это были сборы.

Он погасил свечу. Не потому что берёг воск. Потому что в свете карту видеть было нельзя.

* * *

Мираэлла досчитала.

Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать.

Двойной стук раздался ровно на тридцатом.

Она поднялась. Подошла к двери. Открыла.

За дверью был коридор. Пустой. Свечи в нишах горели ровно, как горят свечи, которые никто не трогал.

Она вышла в коридор. Постояла. Посмотрела в обе стороны.

На полу у порога, там, где не должен был быть никто, лежало то, чего не могло быть: тонкая белая костяная кость для счёта. Такими считали до Катастрофы. Такой не считал никто в Тенебрисе — она знала всех, кто держит счёт.

Она подняла её. Кость была тёплая.

Кто-то считал её. Считал долго. И досчитал до второго.

Она не знала ещё, что это значит. Через двадцать пять глав она узнает.

Но стук уже прозвучал. Не в ту дверь. В ту, за которой её ждали с самого начала счёта.

* * *

На севере ехали двое.

Эйра вела лошадь в поводу — свою лошадь уже не слушалась, она рвалась назад с каждой милей. Крестоносец ехал молча.

У неё в кошельке, где раньше лежал пистолет, теперь лежала карта. Пустое лицо. Тёплая, как чужая ладонь.

— Дай посмотреть, — сказала она.

Он не дал.

— Скупой.

— Осторожный.

— Это одно и то же у тех, кто едет на север.

Вспышки всё ещё молчали. Дорога слушала шаги — теперь их было вдвое больше, и слушала она, казалось, вдвое внимательнее.

Молчание — это вдох. Вдох — перед ответом.

Но чей это будет вдох, дорога ещё не решила.

Глава 3. Сон, за который платят

Первой оплатой дороги стал сон.

Они поняли это в первую же ночь — в брошенной сторожке у старого тракта. Стены ещё держались, крыша держала хуже, зато очаг был целым. Крестоносец развёл огонь — маленький, из сухих ветвей, каким горят не для тепла, а для присутствия.

Эйра смотрела на огонь и не смотрела на огонь. Она смотрела на себя — со стороны, как смотрит человек, который всю жизнь плавал и привык проверять, всё ли на нём своё.

— Спать будешь? — спросил Крестоносец.

— По морским правилам, — сказала она и уселась спиной к стене, лицом к двери. — Вахтами. Полчаса сплю, полчаса слушаю. Кто в море спит вполглубка — тот доплывает. Кто спит вполную — того море оставляет себе на память.

— Дорога не море.

— Дорога — это море, которое научилось ходить по берегу. — Она закрыла глаза. — И в море, и на дороге спят одинаково: с ухом наружу.

Он не стал спорить. Он просто лег и попытался уснуть.

И вот тогда он услышал дорогу.

Не шум. Не шаги. Слушание. Оно шло со всех сторон — от земли, от стен, от тумана за дверью — и не нарушало ни звука. Так слушает не враг. Так слушает тот, кто ждёт продолжения истории.

Он открыл глаза. Слушание не спряталось. Оно было здесь, как погода.

— Чувствуешь? — тихо спросила Эйра, не открывая глаз.

— Да.

— Значит, ты уже начал платить, — сказала она. — Все, кто едет этой дорогой, платят сон. Просто у каждого свой курс.

* * *

К третьей ночи он спал по четверти часа — как она.

Ученичество его началось без договора. Она не говорила: я научу. Она просто делала — а он смотрел и запоминал, как запоминал счёт.

Урок первый она дала у костра, на пятые сутки дороги.

Они сидели вдвоём, и он вдруг понял, что тянется носом к огню. Не глазами — носом. Запах огня. Единственная память о прошлом, которая была при нём всегда: он не помнил огня, не помнил пожара, не помнил, кем был, — но помнил запах. Он держался за него так, как держатся за перила в темноте.

Сегодня перила были тоньше.

Он принюхался ещё раз. Осторожно, как принюхиваются к могиле. Запах был. Но бледнее, чем вчера. Словно его стирали не временем — рукой. Аккуратно, не спеша, по чуть-чуть за ночь.

Он не сказал об этом. Но Эйра видела, как он молчит, — а молчание у неё было языком, на котором она бегло читала.

— Ты что-то потерял, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Запах.

— Огня? — Он медленно повернул голову к ней. Она пожала плечами. — Ты ночью носом в костёр тыкался, как пёс. И вчера тыкался. А сегодня — нет. По трусости не скажу — у тебя её на два отряда. По лицу видно.

Он молчал.

— Скажи вслух, что было хорошо, — вдруг сказала она.

— Что?

— То, что было. Этот запах. Ты держался за него — значит, он тебе дорого стоил. Значит, было хорошо. Скажи вслух: это было хорошо.

Он не понял, зачем. Но сказал:

— Это было хорошо.

— Теперь вот что. — Она подбросила ветку в огонь и смотрела, как гаснут угли. — Сожаление — это долг, который платят за вещь, которой уже нет. Ты заплачишь — а вещь не вернётся. Кто отдаёт за мёртвое — у того не остаётся на живое. Поэтому морское правило: потерял — назови вслух, что было хорошо, и скажи спасибо. И дальше — к новому. Память держи, долг не держи.

— Это не примет вера моя.

— Вера у тебя уже не принимает ничего — она сейчас вся в дороге, — Эйра усмехнулась. — Я не говорю забыть. Я говорю: не платить дважды. Дорога и так взяла плату. Сожалея — ты платишь ещё раз. За то же самое. Никто не берёт в наём работника, который платит дважды, — даже дорога.

Крестоносец смотрел на угли. Угли остывали, и вместе с ними остывало что-то в нём самом.

— Ты говоришь, как живут, — сказал он наконец. — Не как верят.

— А ты раньше тоже жил, — сказала она. — Пока не начал считать.

Он хотел ответить — и не нашёл, чем. Это было плохо. Он всегда находил ответ. Счёт всегда помогал: счёт не требовал веры, счёт был честным. А теперь у него в руках не было ни счёта, ни ответа — и было только её правило, простое, как ржавый нож: не платить дважды.

* * *

Дорога забирала молча и в срок.

Эйра потеряла лошадь на седьмой день. Не погибла — ушла. На привале конь перестал есть, потом перестал дрожать, потом перестал бояться — и ушёл в туман ровным шагом, как провожатый, сдавший смену. Она не побежала за ним.

— Конь был хороший, — сказала она и посмотрела ему вслед. — Был добрый. Спасибо ему.

И пошла дальше пешком. Он смотрел на её спину и понимал, что она не притворяется. Она правда не считала это потерей. Для неё это была плата — а плату не оплакивают, плату выдают и идут дальше.

В тот же день дорога взяла с него успение: он не смог вспомнить цвет утреннего неба. Не потому, что не видел. Он знал, что видел, — но вспомнить цвет было всё равно что вспомнить чужой сон.

— Утро было синее? — спросила она вечером, из любопытства.

— Не помню.

— А солнце какого цвета было?

Он молчал долго.

— Не помню цвета. Помню только, что на него нельзя было смотреть. И что все смотрели.

— Хорошо смотрели? — спросила Эйра.

— Что?

— Смотреть на солнце — это тоже хорошо было?

Он медленно кивнул. Сначала — на вопрос. Потом — на правило.

— Это было хорошо.

— Вот и всё, — сказала она и дала ему свой последний сухарь. — Ты снова платишь за это. Второй раз не платят.

* * *

На двенадцатый день дорога прошла через село, в котором не было ни человека, ни зверя, ни ветра. Дома стояли прямо. Двери были на месте — их не вынесли, как выносили на юге. Двери были заперты — изнутри.

Эйра остановилась у первого же дома и постучала. Медленно. Три раза.

Изнутри никто не ответил. Но по всем домам села — она услышала это ухом, морским, отточенным ухом — разом сработали замки. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Словно дома вздохнули одновременно.

— Здесь не умерли, — сказала она тихо. — Здесь прячутся. Уже год.

— От кого прячутся?

— Не от кого. От чего. — Она смотрела на запертые двери, и впервые за дорогу улыбка сошла с её лица. — Пойдём. Только не стучи больше. Мы у них спросили — они не ответили. Значит, платить за ответ дорого.

Они шли мимо запертых домов, и за каждым окном кто-то слышал их шаги и не подходил к стеклу.