Цикл Игры #2

– О, – Пауст сжался, стараясь слиться со стеной и стать незаметным. – А вот и налоговая инспекция пожаловала.

– Кто это? – спросил я, не отрывая взгляда от приближающейся горы мяса.

– Кабан, – шепнул Пауст одними губами. – Пахан этого сектора. Смотрящий. Жрёт таких, как ты, на завтрак. В прямом смысле жрет. Если у тебя есть что-то ценное – отдай сразу. Зубы, память, надежду – отдавай всё.

– У меня ничего нет, – я развёл руками, чувствуя, как внутри снова закипает холодная злость. – Я голый. Меня обчистили наверху.

Пауст грустно, беззубо усмехнулся.

– Здесь валюта не в карманах, парень. Валюта – это ты сам. Твоя энергия. Твои воспоминания о доме. Твоя Воля. Он со страхом посмотрел на Кабана, который был уже в десяти шагах. – И судя по твоему треугольнику на груди… Кабану очень захочется попробовать тебя на зуб. Нестабильные – они самые вкусные. В них перца много.

Кабан остановился напротив нас. От него пахло застарелой кровью и звериным мускусом. Его маленькие глазки-бусинки, утонувшие в жировых складках, уставились на меня. Он шумно, со свистом втянул воздух широкими ноздрями.

– Свежатиной пахнет, – прорычал он. Голос был гулким, низким, как из пустой бочки. – И… горчинкой. Он протянул огромную, волосатую лапу ко мне. – Ну, иди сюда, брак. Покажи дяде, что ты принес из дома. Платить налог пора.

ПИЩЕВАЯ ЦЕПОЧКА

5. ПИЩЕВАЯ ЦЕПОЧКА

В Варкаре не бывает утра. Здесь просто меняется ритм агонии стен. Если в «режиме сна» бараки напоминали потревоженный улей, наполненный шепотом, стонами и смрадом гниющих заживо тел, то сейчас они взревели. Включился основной свет. Фиолетовый сумрак сменился грязно-желтым, болезненным электрическим маревом, от которого сразу заслезились глаза.

– Подъем, мясо! – проревел динамик. – Смена началась! Ангониум сам себя не добудет!

Я открыл глаза. Сна не было. Было лишь оцепенение, похожее на зависание битого файла. Тело ныло. Но не от работы. Я инстинктивно схватился за ребра. Там, где вчера остановился кулак Кабана.

Мне повезло. Просто дьявольски повезло. Вчера, когда эта туша уже нависла надо мной, готовая размазать «свежака» по нарам, пространство разорвал Звук. Это была не механическая сирена. Это был влажный, булькающий вой, переходящий в ультразвуковой визг. Будто гигантскому животному, внутри которого мы живем, начали сверлить зуб без наркоза. Звук ввинчивался в уши, вызывая тошноту. Стены барака дрогнули. Пол под ногами завибрировал, словно диафрагма в приступе кашля. С ржавых ферм посыпалась пыль, похожая на сухую перхоть. Казалось, само здание корчится от боли. Это и был сигнал «Отбоя».

Кабан тогда замер. Его лицо перекосило – то ли от звука, то ли от досады. Даже здесь, на дне, боялись Режима больше, чем голода.

«До завтра, гнида», – прошипел он мне, когда вибрация стихла. – «Завтра я тебя выпотрошу на десерт».

И вот «завтра» наступило.

И сразу пришел Голод. Это было не то знакомое земное чувство, когда желудок просит бутерброд. Нет. Это была черная дыра внутри тела, ледяная воронка, которая требовала заполнить пустоту хоть чем-то материальным, иначе оболочка просто схлопнется, втянется сама в себя.

– Крутит? – Пауст сидел рядом, свесив костлявые ноги с нар. Он выглядел еще хуже, чем вчера – серый, полупрозрачный. – Это физиология, сосед. Твоей проекции нужна органика, чтобы не развоплотиться.

– Что мы здесь едим? – спросил я, с трудом садясь. Мышцы скрипели, кожа казалась слишком натянутой и сухой, как пергамент. Пауст спрыгнул на пол.

– Мы едим землю. Точнее, тех, кто в ней живет. Пошли, а то черпак дном скребанёт, останешься голодным. А голодный здесь – мёртвый.

Мы влились в поток серых тел. В коридоре стоял тяжелый, душный запах – смесь немытых тел, сырой земли и страха. Толпа несла меня в Столовую, как щепку. Вдоль стен, расталкивая нас плечами, шли другие. Их кожа отличалась. Она была воспаленно-красной, словно у людей с тяжелым солнечным ожогом или запущенной экземой. Их глаза лихорадочно блестели, движения были резкими, дерганными, хищными. Они смотрели на нас не как на людей, а как на инвентарь.

– Кто это? – шепнул я, кивнув на одного из «красных», который с диким хохотом пнул упавшего старика, заставив того отползти в грязь.

– «Шерстяные», – скривился Пауст, стараясь не встречаться с ними взглядом. – Ссуки. Актив. Местная полиция нравов.

– Почему они красные?

– Наркоманы, – коротко бросил старик. – Им Администрация платит натурой. Суррогатом Эйра.

– Эйра?

– Это такая дрянь… Вроде отходов похоти Воглитов. Мужская энергия, которую не пустили в дело наверху. Она стекает сюда. Делает их сильными и злыми. Но если не примут дозу – лезут на стену, кожу с себя сдирают. Вот они и служат, чтобы пайку получить. А мы для них – просто мусор под ногами.

Мы вошли в Столовую. Это был огромный ангар с низким сводом. Вдоль стен тянулись длинные желоба, похожие на кормушки для скота. Сверху, из толстых ржавых труб, с хлюпаньем и чавканьем вываливалась серо-розовая дымящаяся масса. Запах стоял невыносимый. Пахло сырым мясом, плесенью и кладбищенской землей.

– Бери, – Пауст сунул мне в руки погнутую алюминиевую миску.

Я подошел к желобу. Жижа шевелилась. Я присмотрелся и желудок подпрыгнул к горлу. Это были не комки каши. Это были фрагменты перерубленных гигантских кольчатых червей, смешанные с землей и густой слизью. Некоторые куски еще сокращались в агонии.

– Протеин, – равнодушно сказал Пауст, зачерпывая полное блюдо и облизывая палец. – Пещерники с нижних горизонтов. Жри, Игорь. На вкус как дерьмо, но даёт силы махать кайлом.

Меня едва не вырвало. Но Голод был сильнее брезгливости. Я зачерпнул массу. Она была теплой. Первая ложка встала поперек горла. Вкус сырой земли, железа и чего-то сладковато-тухлого. Я заставил себя проглотить. Желудок отозвался благодарным, почти оргазмическим спазмом. Тепло разлилось по венам. Дрожь в руках унялась. Я начал есть быстрее, забыв, что ем червей.

Внезапно гул в столовой, напоминавший шум прибоя, оборвался. Повисла мертвая тишина, в которой было слышно только капанье жижи из труб и чье-то чавканье. Толпа у входа шарахнулась в стороны, вжимаясь в стены, словно от чумного.

В проходе стоял Он. Кабан. Пахан сектора. Теперь, при свете, я видел его отчетливо. Огромная, грузная гора мышц и сала. Его кожа была не просто красной – она багровела, налитая дурной, наркотической кровью. Вены на бычьей шее вздулись канатами. Глаза были мутными, расфокусированными, как у человека под бутиратом, но в них горела осознанная звериная злоба. От него фонило агрессией, как радиацией. За ним шли его «шестерки» – такие же красные, дерганные, жадно облизывающие губы.

Кабан медленно шел между рядами, поигрывая тяжелым металлическим черпаком, как дубинкой. Он ударял им по ладони.

Хл-лып. Хл-лып.

– Ну что, черви, жрёте своих братьев? – его голос был хриплым, ломающимся. – Приятного аппетита.

Он остановился в центре зала. Его взгляд скользил по головам, пока не наткнулся на меня. Кабан ухмыльнулся, обнажив желтые клыки. Он узнал меня. Он помнил обещание.

– Я же говорил, утро будет добрым, – прорычал он, глядя мне прямо в глаза.

Пауст рядом со мной перестал жевать и вжал голову в плечи.

– Не смотри, – одними губами шепнул он. – Опусти глаза. Может, пронесет…

Но Кабан не спешил. Он хотел шоу. Ему нужен был Ангониум – чистый страх, чтобы обменять его потом у Хозяев на свою дозу Суррогата.

– Сегодня налог повышен! – рявкнул он, не сводя с меня тяжелого взгляда. – Мне скучно. Развлеките меня.

Его рука метнулась вперед. Но не ко мне. Он схватил за шиворот щуплого парня, который сидел через два стола от нас и трясущимися руками пытался доесть своих червей. Кабан рывком вздёрнул его в воздух, как тряпичную куклу.

– Вот ты, – Кабан подмигнул мне. – Покажи нам фокус. Или послужи примером для Свежака.

6. УРОК ВЕЖЛИВОСТИ. НАЛОГ

Парень болтался в огромной руке пахана, судорожно перебирая ногами в воздухе. Его лицо посерело от ужаса. Миска выпала из его ослабевших пальцев и с грохотом ударилась о бетон, забрызгав ботинки Кабана бурой жижей.

– Я… у меня ничего нет… – прохрипел он, вцепившись в держащую его кисть. – Я всё отдал на входе…

– У тебя есть страх, – ласково, почти интимно прорычал Кабан, подтягивая жертву ближе к своему лицу. – А страх здесь – самая твердая валюта.

Он держал его легко, как пустую пивную банку. Гигант и тростинка. На багровом виске пахана билась толстая жилка. Ломка. Ему нужна была доза агрессии, чтобы успокоить химический шторм в крови.

– Скучно мне, – пожаловался он, дыша парню в лицо перегаром и гнилью. – Спой нам. Или спляши.

– Я не умею… – парень всхлипнул. – Не умеешь? – искренне удивился Кабан. – А летать умеешь?

С этими словами он разжал пальцы. Но не просто отпустил. В момент падения он нанес короткий, профессиональный удар коленом под дых. Парень рухнул на пол, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Он свернулся калачиком, издавая сиплые, булькающие звуки.

– Плохо, – цокнул языком Кабан, глядя на корчащееся тело. – Скучно. Без огонька. «Шерстяные» за его спиной загоготали. Этот смех был похож на лай гиен. Они ждали команды «фас».

Кабан замахнулся черпаком.

– На колени, мразь! – взревел он, входя в раж. Его кожа потемнела, став почти фиолетовой. – Целуй ботинок! Проси прощения за то, что ты такой убогий! Лижи грязь!

Парень плакал. Задыхаясь, он пополз к огромным, кованым ботинкам пахана. Вокруг стояла мертвая, ватная тишина. Сотни людей уткнулись в свои миски, стараясь стать невидимыми. Никто не хотел встречаться взглядом с палачом. Это был закон Дна: умри ты сегодня, а я – завтра.

Я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Словно переключатель. Ожог на груди – треугольник «Нестабильного» – внезапно нагрелся. Та же холодная, расчетливая ярость, что поднималась во мне, когда я видел несправедливость там, наверху. Я посмотрел на свою ложку. Обычная алюминиевая штамповка. Но край был заострен – видимо, прошлый владелец любил доедать всё до последней капли, истирая металл о бетон. Примитивная заточка.

– Сиди, – прошипел Пауст, вцепившись мне в локоть стальными пальцами. В его глазах плескался ужас. – Ты дурак? Это Кабан. Он тебя размажет. Жри молча!

Кабан тем временем занес ногу, чтобы ударить лежащего парня по лицу. Просто так. Ради хруста.

– Эй! – мой голос прозвучал неожиданно громко и звонко в этой тишине.

Кабан замер. Нога зависла в воздухе. Медленно, как башня старого танка, он повернул голову. Его налитые кровью глаза нашли меня. – Кто там тявкнул? – тихо, угрожающе спросил он.

Я встал. Пауст тихо застонал и закрыл лицо руками. Я вышел из-за стола, сжимая в руке ложку так, что побелели костяшки. – Ты аппетит портишь, – сказал я, глядя ему прямо в переносицу. – Воняешь псиной. И дешевыми понтами.

По рядам прошел шелест ужаса. Кабан удивленно моргнул. – Ты… – он шагнул мне навстречу, перешагнув через щуплого парня. Тот воспользовался моментом и отполз под стол.

– Ты кто такой, смертник?

– Я – Игорь, – сказал я громко. И добавил то, что пришло в голову само: – А ты, похоже, свинья, которую перекормили просроченной виагрой. Красный весь, а толку ноль.

«Шерстяные» замерли. Лицо Кабана налилось чернотой.

– Я тебя сожру, – прошептал он. – Я тебя высру!

Он бросился на меня.

Это была не драка. Это был таран.

Гора красного мяса неслась на меня, сшибая столы.

7. БАРАКИ. МЯСО. ИНИЦИАЦИЯ

Всё произошло одновременно быстро и невыносимо медленно. Кабан рванул с места. Это была лавина из красного мяса, пота и бешенства. Пол под ногами дрогнул, столы завибрировали.

Мой мозг, ещё не до конца проснувшийся после земной жизни, вдруг переключился. Щелчок. Ожог на груди полыхнул так, будто к нему снова приложили раскаленное железо. Включился режим «Скальпель». Эмоции отключились. Страх исчез. Осталась только геометрия. Я видел траекторию его движения чертежом в воздухе. Я видел, как вздулись синие вены на его бычьей шее. Я видел, как он заносит тяжелый кулак для удара, который должен был превратить мой череп в осколки.

Время стало тягучим, как та жижа в моей тарелке. В воздухе запахло озоном – резко, до рези в носу. Как перед грозой или коротким замыканием.

«Он меня убьет», – холодно констатировал разум.

«Нет», – ответило что-то в груди. Не страх. А ледяное, упрямое несогласие. Воля.

Когда кулак Кабана был уже в полуметре от моего лица, я просто упал. Не от страха. Я подсек сам себя, рухнув на колени и пропуская его инерцию над собой. Кулак со свистом, похожим на звук разрезаемого воздуха, прошел там, где секунду назад была моя голова.

Кабан, не встретив сопротивления, по инерции влетел в железный стол за моей спиной. Грохот был страшный. Стол смяло, как картонку. Миски разлетелись шрапнелью, обдавая всех вокруг бурой кашей. Кабан взревел. Он был неловким, тяжелым, перекачанным суррогатом, который давал силу, но отнимал реакцию.

Он начал разворачиваться, пытаясь найти меня мутным взглядом. – Где ты, глист?! Я был сзади. Я вскочил. В моей правой руке была ложка. Дешевая, гнутая штамповка из мягкого металла, напоминающего алюминий. Ею можно было разве что глаз вынуть, если очень постараться. Пробить дубленую, красную шкуру Кабана, накачанную наркотиком, она не могла. Физически – не могла.

Но в этот момент я не думал о физике. Я думал о том, что я хочу жить. Я сжал черенок так, что побелели костяшки. Треугольник на груди жег кожу огнем.

«Она твёрдая, – приказал я сам себе. – Это не алюминий. Это титан. Это игла».

Мир вокруг меня на долю секунды дрогнул. Словно по картинке пошла рябь битых пикселей. Реальность прогнулась. Ложка в моей руке потяжелела. Она перестала блестеть тусклым светом – она стала черной, матовой, поглощающей свет.

Кабан развернулся. Он открыл рот, чтобы рявкнуть, подставляя под удар толстую, жилистую шею. – Сдох…

Я ударил. Снизу вверх. В яремную впадину. Не было звона металла о кость. Было влажное, чавкающее вхождение. Ложка вошла в его горло по самую рукоять. Вошла легко, как раскаленный нож в масло, пробив мышцы, хрящи и трахею.

Кабан захрипел. Его глаза полезли из орбит, наливаясь кровью. Он схватился руками за горло, пытаясь вырвать инородный предмет, но пальцы скользили. Кровь была черной. Густой, как нефть. Она ударила фонтаном, заливая мне лицо, руки, серую робу. Она была горячей, почти кипящей.

Он рухнул на колени. Я стоял над ним, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Рябь в воздухе исчезла. Ложка в его горле снова стала обычным куском мягкого металла – теперь, когда он попытался её выдернуть, черенок просто согнулся в узел, намертво застревая в ране.

Кабан завалился на бок. Его ноги судорожно скребли бетон. И тут случилось то, чего я не ожидал. Крови больше не было. Из раны, со свистом пробитого колеса, ударил сноп красноватого пара. Это выходил Эйр – та самая сила, что делала его «Паханом». Жизненная энергия, украденная и переработанная. Кабан начал… сдуваться. Его мышцы опадали, кожа обвисала складками, становясь серой, дряблой и морщинистой, как старый пергамент. Красный цвет уходил вместе с паром, растворяясь под потолком столовой.

– Энергия… – просипел он, глядя, как его руки превращаются в палочки. – Моя…

Через секунду он затих. Он не умер – в Варкаре не умирают так просто. Он Опустел. Теперь передо мной лежала «Кукла» – бессмысленная, пускающая слюни оболочка, мешок с костями без капли Личности.

В столовой повисла звенящая тишина. Слышно было только гудение газовых ламп под потолком и жадное сопение «шерстяных», которые смотрели, как испаряется доза их хозяина. Шестерки Кабана попятились. В их глазах животный страх сменился растерянностью.

– В Яму его! – вдруг весело рявкнул кто-то из надсмотрщиков у дверей. Им было плевать, кто кого убил. Главное – шоу. Шестерки встрепенулись. Им нужно было выслужиться перед кем-то новым или просто избавиться от улики. Двое подбежали к бывшему пахану. Они схватили его за вялые ноги и поволокли к выходу. Тело Кабана, ставшее легким, глухо стучало головой о бетон. Он тихо, по-детски скулил.

– Детеныши Волгр давно не ели, – осклабился один из подручных, глядя на меня с испуганным уважением. – Сейчас попируют. А что останется – в Клоаку. На субстрат.

Я вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая черную кровь. Поднял с пола свою погнутую миску. Она была пуста. Я шагнул к ближайшему из шестерок – краснорожему громиле, который дрожал всем телом.

– Ты, – тихо сказал я. Мой голос звучал глухо, но в тишине его слышали все. – Положи сюда.

Громила затрясся. Он торопливо, расплескивая жижу, опрокинул свою миску в мою. – Ещё, – сказал я, глядя на следующего. Они, толкаясь, начали сливать свои пайки мне в тарелку, боясь даже поднять глаза.

Я повернулся к залу.

– Кто ещё хочет налог? – спросил я.

Ответа не было. Только тяжелое, уважительное и испуганное молчание. Пауст в углу смотрел на меня так, словно увидел призрака. Или самого Судью без маски.

– Псих… – одними губами прошептал он и начал мелко, суетливо креститься. – Ну ты и псих…

Я сел на место Кабана. Поставил перед собой полную до краев миску с червями. Аппетита не было. Меня мутило от отката Воли. Но мне нужно было есть. Мне нужна была сила. Я начал есть, чувствуя, как взгляды сотен людей прожигают мне спину. Теперь я был не «свежаком».

Я стал Психом.

ЗОЛОТАЯ ГРЯЗЬ

8. ТРУБА ЗОВЁТ

Кабана уволокли. Я видел, как его дряблое, опустевшее тело, похожее на сдутую резиновую лодку, протащили через боковой шлюз. За дверью, на долю секунды, мелькнуло что-то огромное, белесое, влажное и пульсирующее. Живая стена плоти. Раздался звук, похожий на влажное чпоканье гигантского вантуза, присосавшегося к мокрому кафелю. Чвок! И визг. Короткий, захлебывающийся визг, который тут же оборвался, сменившись утробным бульканьем.

– Всё, – тихо, буднично сказал Пауст, отодвигая свою пустую миску. – Ушёл в расход. Переваривается.

– Куда его? – спросил я, вытирая губы жестким рукавом робы. Вкус червей всё еще стоял в горле, отдавая землей и железом, но сила уже гуляла по венам горячим вином.

– К «Мамочкам», – Пауст передернул плечами, словно от холода. – К Волграм. Они там, в нижних кавернах, под фундаментом. Ждут переработку. Старик понизил голос, оглядываясь на притихших шестёрок, которые жались по углам, боясь поднять глаза. – Волгра не кусает, Игорь. У нее нет зубов. Она… всасывает. У неё поры по всему телу, как у морской губки, только размером с ведро. Она прижимает тебя – и ты проваливаешься внутрь. Втягиваешься в ее плоть. Растворяешься заживо. А то, что от тебя останется – дерьмо души, шлак, который даже Ад не может переварить – падает еще ниже. В Клоаку.

– В Клоаку?

– Туалет Волгр, – мрачно кивнул Пауст. – Истинное Дно. Там физика ломается окончательно. Там ты не умираешь, а вечно течешь живой, разумной жижей по трубам. Сливаешься с миллионами таких же идиотов. Лучше уж тут, на нарах, червей жрать…

Я усмехнулся. Зло, криво.

– Лучше тут?

Я посмотрел на свои серые, мозолистые руки. На этот грязный, вонючий барак. На миску с остатками помоев. Внутри поднялась горячая, удушливая волна обиды. Не злости, а именно детской, жгучей обиды.

«Станешь одним из нас», – говорили они.

«Получишь силу. Получишь вечность. Власть», – шептали сладкие голоса Администраторов там, на Земле, перед моим последним шагом. Рекламный буклет Смерти был таким глянцевым. Я поверил. Я, прожженный циник, который искал подвох в каждом договоре, купился как сопливый пацан. Я шагнул с балкона, ожидая, что у меня вырастут крылья, что я встану в один ряд с этими… Игроками изнанки… Что буду вершить судьбы. А очнулся в кислоте, кастрированный, униженный и голодный, в очереди на убой. Я стал не Игроком. Я стал мобом 0-го уровня. Расходником.

– Кинули, – прошептал я, сжимая алюминиевую ложку так, что она снова начала нагреваться. – Как лоха развели. Мелкий шрифт не прочитал…

– Чего? – не понял Пауст.

– Ничего. С Администрацией у меня свои счеты. Я встал. Ложка звякнула о стол. – Куда теперь?

В этот момент динамики под потолком снова ожили. Медные раструбы, покрытые зеленой патиной плесени, закашлялись статическим треском.

– Смена А-4! На выход! – проскрежетал механический голос, от которого вибрировали перепонки. – Зона Фильтрации. Норма выработки повышена на 15 процентов. Опоздавшим – вычет пайки и карцер!

– На работу, – вздохнул Пауст, с кряхтением поднимаясь и разминая старые кости. – Пошли, Псих. Ты теперь знаменитость, Кабана завалил, но кайло за тебя никто махать не будет. Норма одна на всех.

Он подошёл ко мне ближе и зашептал:

– И… Игорь?

– Что?

– Ты осторожнее там. Ты энергию показал. "Скальпель" свой. Теперь за тобой "Верхние" следить будут. Надсмотрщики не любят, когда мясо показывает зубы.

– Пусть следят, – я разжал кулаки, чувствуя, как покалывает кончики пальцев. – Я хочу, чтобы они меня видели. Я хочу, чтобы они запомнили мое лицо.

Мы вышли из Столовой в длинный, широкий туннель. Здесь было холоднее. Стены были обшиты клепаными листами ржавого, сочащегося конденсатом железа. Под ногами хлюпала черная вода, смешанная с машинным маслом. Вокруг нас топали сотни серых фигур, шаркая подошвами по бетону. Атмосфера изменилась. Это больше не напоминало тюрьму. Это был Завод. Грубый, примитивный, жестокий индастриал. Никакой электроники. Только пар, с шипением вырывающийся из лопнувших труб. Только лязг цепей где-то в вышине. Только запах угольной пыли, серы и… чего-то приторно-сладкого. Запах Ангониума?

Впереди показались циклопические ворота, напоминающие пасть печи. Сквозь них пробивалось густое, золотистое, болезненное свечение.

– Добро пожаловать на прииски, – буркнул Пауст, натягивая на лицо грязную тряпку-реслиратор. – Золотая Грязь. Самое богатое место в Варкаре. И самое гиблое кладбище надежд.