УЗНИКИ ЭМОЦИЙ. Книга 2: «ОМЕГА»

— Здравствуйте, Иван Сергеевич, — ответила она. — Если честно, я немного растеряна… То я тут, а вы здесь, и это место… Это место… Это всё правда? Лаборатория под институтом?

Она почувствовала тепло, исходящее от дерева, из которого был сделан паркет. Никакого подогрева не было — просто пол имел комфортную комнатную температуру, в противовес бетону. От этого чувства внутри стало теплее и спокойнее, тревога отступила.

А Иван Сергеевич заметил лёгкий румянец и едва заметную улыбку на лице Лины, сменившие тревогу и волнение, с которыми она вошла в кабинет.

Курсовая Лины лежала на столе доктора наук.

— Ах, это… Да, Лина, я вызвал вас по поводу вашей курсовой работы, — сказал Иван Сергеевич.

Лина увидела большой треугольник на пробковой доске, посмотрела на Ивана Сергеевича и растерянно спросила — в голову больше ничего не приходило:

— И вы тоже?!

Глава 5. «Por una cabeza»

Взгляд Лины упал на красивый металлический корпус усилителя для виниловых пластинок. Она не сильно разбиралась в технике, но уже хорошо понимала основы нейропсихологии.

Прибор вызвал у неё восторг: прозрачные лампы выступали над чёрной глянцевой поверхностью металла, и казалось, что само стекло выросло из ниоткуда. Всё это выглядело так, словно наука растёт сама — в этом «технологическом подземелье».

— Что это? — спросила она у доктора.

Иван Сергеевич улыбнулся:

— Лина, это бальзам для души. Это музыка, которой не подвластны годы. Это настоящая, живая музыка.

Лина внимательно вслушивалась в каждое слово. В этот момент Иван Сергеевич почувствовал: именно сейчас он должен провести свой третий эксперимент. Он уже не считал Лину подопытной, но её эмоциональность… Это было сродни соблазну для учёного. Ему жаждалось продолжить проверку придуманной им теории ограничения эмоций. Всё-таки в этот момент Лина была скорее подопытной, нежели студенткой.

Иван Сергеевич подошёл к проигрывателю, включил усилитель и опустил тонарм на любимый виниловый диск. Из динамиков начали доноситься сначала тихо, а затем всё более проникновенно и бархатно голос и звуки музыки. Звучала его любимая композиция — «Por una cabeza».

Иван Сергеевич замер, глядя на Лину. Он не знал, какой будет её реакция.

Шла первая минута прослушивания. Лина смотрела словно сквозь кабинет — далеко-далеко вдаль. Её лицо было буквально высечено из камня: ни одной эмоции. Доктор смотрел на неё и ждал… Ждал реакции… Но её не было.

Шла вторая минута мелодии, заполнявшей весь кабинет. Стены были обиты мягким материалом, и от этого звук казался фантастически тёплым и живым — словно исполнитель стоял рядом, у самого микрофона.

А дальше произошло непостижимое. Иван Сергеевич увидел блеск в глазах Лины — отражение блика эритемных ламп. У одного из глаз выступила маленькая слеза и, словно линза, переломила и усилила частицу искусственного света, отчего отблеск показался солнечным — настоящим.

Иван Сергеевич смотрел не отрываясь. Лина словно сопротивлялась: ей было неловко за свои эмоции, но она не смогла сдержаться. Следом за первой слезой выступила вторая, и уже капля за каплей по её щекам в буквальном смысле текли слёзы.

Ивану Сергеевичу стало жаль её. Он снова подошёл к проигрывателю и хотел молча всё выключить: он всё понял — и решил прекратить «эксперимент». Но Лина…

Лина молча ответила сквозь слёзы:

— Нет, оставьте. Я хочу дослушать.

Иван Сергеевич, не отрывая руки от клавиши «стоп», развернулся и посмотрел на Лину. Она смотрела на него сверху вниз, и в её взгляде читалась лёгкая злость — словно она знала, что всё это было сделано нарочно, в расчёте увидеть её реакцию.

Но то, что она догадалась об этом, лишь добавило ей уверенности: вытирая лицо сама, она первой произнесла:

— Вы сделали это специально? Вы же знали, что будет такая реакция, я права? Скажите, доктор…

В этот момент лицо Ивана Сергеевича сделалось строгим, но он смог совладать со своим эго. Он не хотел отпугнуть Лину теми жёсткими методами, к которым порой прибегал в общении с подчинёнными.

— Лина, когда вы зашли, вы сказали: «И вы тоже». Вы имели в виду — такой же, как ваш? — Обратиться на «ты» он решил после того, как увидел слёзы Лины. Он знал, каков потенциал у этой студентки и как далеко она пойдёт. Он невольно вспомнил Сашу Волкова, который к тридцати годам так и не смог подняться до уровня этой молодой девушки.

— Лина, у меня много вопросов к вам. Но прежде чем я начну, скажу прямо: да, я выделил вас из всего потока учащихся — однако лишь по теоретически разработанной мною методике, которая возникла спонтанно, — и направил взгляд на треугольник, нарисованный на доске.

Слёзы на щеках Лины высохли, но глаза были красными. Она не выглядела заплаканной — скорее разозлённой и готовой действовать дальше: бороться, узнавать, изучать.

— Иван Сергеевич, хоть я и на первом курсе, я уважаю всё, что вы мне сказали, но внутри я прежде всего учёный! Так я себя ощущаю. Мне нравится, чему здесь учат, и я хочу посвятить свою жизнь нейропсихологии!

Воспитание детей в Союзе радовало Ивана Сергеевича. Этот идейный фундамент стремления вперёд закладывали большинству буквально с первого класса. Лина была типичной представительницей своего времени — подростком эпохи 1985 года.

— Скажи, Лина, что это за треугольник? — Прямолинейность доктора напоминала шахматную партию.

Ответ не заставил себя долго ждать:

— Зрение, слух и осязание.

— А где обоняние? — спросил Иван Сергеевич. — Или вы забыли про запахи и вкусы?

— Нет, не забыла, но это внутреннее восприятие. Иногда неприятное, — ответила Лина.

Иван Сергеевич слегка улыбнулся и добавил:

— Согласен с тобой.

Дальше назревал вопрос: на чьей стороне пойдёт партия — доктор и Лина окажутся за одной доской или напротив друг друга? Иван Сергеевич это понимал и не хотел быть оппонентом Лины.

— Лина, я не хочу ни соревноваться с вами, ни давить на вас. Меня впечатлили ваше поведение и, главное, — не само восприятие эмоций, а их анализ. Главный мой вопрос… Теперь вернёмся к тому, с чего начали. Ваша курсовая. Зачем анализ всего, что вы пишете и чувствуете?

Лина воскликнула в недоумении:

— Я так решила, мне так интересно — это моё самовыражение!

Это был шах и мат. Ивану Сергеевичу было нечего добавить.

От Александра не было вестей, и Иван Сергеевич чувствовал: что-то неладно. Сейчас перед ним стояла хрупкая молодая студентка с головокружительным потенциалом, которая понимала его с полуслова. Именно такого соратника, помощника и ассистента он мечтал видеть в лаборатории. Ему не хватало действий, свежих сил и новых идей. Лина была именно тем человеком, который сможет вдохнуть в разработки нечто новое и совершить прорыв.

«Александр, в отличие от Лины, так и останется научным сотрудником», — подумал он и произнёс вслух:

— Лина, руководитель твоей курсовой работы — Александр Петрович, уважаемый сотрудник. Но такие, как ты, — это будущее науки!

Доктор не лукавил — он видел девушку насквозь. Лина сдержанно реагировала на его слова: она скорее изучала всё сказанное. Это ещё раз подтверждало мысли доктора.

— Иван Сергеевич, скажите, о чём была эта песня, которую вы решили мне включить?

Доктор подошёл к ней и, не отрывая взгляда от пластинки, молча лежавшей на проигрывателе, ответил:

— Об эмоциях, Лина. Об эмоциях…

Глава 6. Вдохновение

Иван Сергеевич слегка улыбнулся — впервые за долгое время так открыто.

— Я вижу, ты придумала собственную систему кодирования эмоций. Очень нестандартный подход. Расскажи подробнее, как это работает.

Лина немного расслабилась. Она привыкла объяснять свою систему — делала это даже в дневнике, — но впервые кто-то из преподавателей проявил к ней настоящий интерес.

— Ну… Каждая сторона треугольника отвечает за один канал восприятия: зрительный, слуховой и тактильный. Длина стороны пропорциональна интенсивности ощущений. Например, если я вижу что-то яркое, зрительная сторона удлиняется. Если звучит красивая музыка — растёт слуховая. А если я касаюсь чего-то приятного или неприятного, меняется тактильная сторона.

Она подошла ближе к пробковой доске и указала на нарисованный треугольник:

— Вот здесь, например, я зафиксировала реакцию на утренние лучи солнца по дороге сюда. Зрительная сторона самая длинная — свет был сегодня особенно ярким. Слуховая чуть короче: я слышала пение птиц, но не очень отчётливо. А тактильная… — она улыбнулась. — Она совсем небольшая, потому что платье хоть и лёгкое, но ветра я почти не ощущала.

Иван Сергеевич внимательно слушал, кивая головой. Он открыл курсовую на странице с треугольниками.

— А здесь? Почему эти треугольники расположены именно так? И почему некоторые из них перечёркнуты?

Лина заглянула в курсовую через плечо доктора.

— О, это было во время эксперимента. Я пыталась понять, как меняется восприятие, когда я сознательно подавляю одну из реакций. Например, закрываю глаза — тогда зрительная сторона резко сокращается. Или зажимаю уши — и слуховая почти исчезает. Перечёркнутые треугольники — это неудачные попытки, когда я не смогла полностью отключить канал.

«Отключить канал…» — мысленно произнёс Иван Сергеевич. «Если это не пророчество — то что?»

Доктор сел за стол и жестом пригласил Лину присесть напротив. Он не стал говорить про «блокировку канала». Не хотелось сразу раскрывать, что будущие эксперименты могут оказаться куда серьёзнее невинных наблюдений. О «Считывателе» ей пока знать рано. Этот метод она создала для себя сама.

Иван Сергеевич отчётливо понимал: то, за что он получил титул доктора наук, спонтанно родилось внутри студентки-первокурсницы.

— Вы понимаете, что это может быть прорывом? Ваша система — не просто личный дневник. Это инструмент, который позволяет визуализировать эмоциональное состояние в реальном времени.

Лина широко раскрыла глаза:

— Вы правда так думаете? Я считала это просто… хобби.

— Нет, — твёрдо сказал Иван Сергеевич. — Это научный метод. И я хочу предложить вам кое-что: работать со мной. Помочь развить эту систему. Мы можем создать устройство, которое будет управлять эмоциями. Возможно, мы сможем их контролировать.

Лина почувствовала, как внутри разливается тепло — не от температуры в кабинете, а от осознания, что её идеи наконец-то оценили по достоинству. Тревога окончательно ушла, сменившись воодушевлением.

— Я… Я согласна, — тихо, но уверенно произнесла она.

Иван Сергеевич обрадовался столь трепетному и бескорыстному рвению юной студентки. Возраст её не смущал: он мысленно штудировал записи, которые вёл уже несколько лет — со дня основания «Гармонии». Доктор отчётливо видел, что открывает совершенно новую страницу исследований.

В момент общего молчания резко зазвонил телефон. Иван Сергеевич небрежно взял трубку, не придавая значения звонку. Но по лицу доктора Лина поняла: произошло что-то серьёзное.

Иван Сергеевич слушал и молчал, а потом трубка как-то медленно начала сползать по его щеке — очки неестественно перекосило на один бок, и на лице проступила глубокая скорби…

— Иван Сергеевич, что случилось? Вы в порядке? — спросила Лина.

Доктор молчал. Мысли путались в голове. Его мучило, что он не мог понять, за что переживает больше: за то, что его правая рука — Александр Волков — на неопределённое время выбудет из строя, или за горе, которое случилось в семье друга.

Он повернулся к Лине как-то отстранённо:

— Саша… Бедный Саша. Дочка выжила, а Мариша, его жена, — нет.

Лина всё поняла: Александру Волкову теперь одному растить новорождённую дочь. Даже для молодой девушки это было потрясение: Волков с начала года был руководителем её курсовой, и Лина всегда гордилась тем, что помощник Ивана Сергеевича лично курировал её исследования. Но сейчас ситуация была слишком трагичной, чтобы сравнивать науку и личное горе её преподавателя.

— Иван Сергеевич, но мы же можем как-то помочь ему? Хоть чем-то?

— Лина, у родившейся малышки есть хороший отец. Я искренне сожалею о том, что случилось, но Маришу не вернуть. Боюсь только, не смогу ли я вернуть Александра, — ответил доктор.

Лина заглянула ему в глаза и увидела: доктор всё-таки переживает за проект больше, чем за человека. От этого стало не по себе. Диалог она продолжать не стала. Слёзы пропали — она вернулась в реальность.

Иван Сергеевич вышел из кабинета, не сказав ни слова. Лина продолжала стоять, глядя ему вслед.

«Странно, конечно, тут всё происходит. И эмоции у них тут, в подземелье, — странные», — подумала она.

Через несколько минут доктор вернулся какой-то потерянный. Все вопросы — «принеси», «подай» и прочие — решал Саша Волков. Теперь Иван Сергеевич остался в буквальном смысле без рук.

Лина, словно чувствуя это, решилась и спросила:

— Иван Сергеевич, может, чаю?

Взгляд её был робким, но врождённый инстинкт женской заботы взял верх.

— Да, Лина, можно. А лучше кофе — некрепкий, — ответил он.

Иван Сергеевич даже не знал, откуда Саша приносит сладости и где стоят кружки на импровизированной кухне за дверью в другой части кабинета. Доктора никогда не интересовали эти «земные мелочи», как он их называл. То, что Саша волею судьбы пропал на неопределённый срок, образовало пустоту и неопределённость в его жизни, — но в тот же момент эту пустоту чудесным образом заполнила Лина.

Иван Сергеевич сел на своё любимое место за столом переговоров, спиной к пробковой доске, снял очки, положил перед собой и… выдохнул.

Лина тихо подошла к нему, поставила на стол розетку с печеньем и чашки. Иван Сергеевич посмотрел на неё. Она улыбнулась и налила ему кофе.

— Лина, — доктор бережно прикоснулся к чашке с кофе и продолжил, — я могу попросить вас завтра после лекций прибыть ко мне и взять с собой все ваши личные наработки по наблюдениям за своими эмоциями?

Возникла пауза… Лина продолжала стоять перед Иваном Сергеевичем.

— Садись, — сказал он: ему хотелось, чтобы она не чувствовала дистанции между первокурсницей и нынешним светилом института.

Она робко села.

— Да, Иван Сергеевич, но там много личного, — ответила она.

Доктор сделал глоток ароматного напитка и другой рукой подвинул к ней корзинку с печеньем.

— Не переживай, в моём блокноте тоже много «личного», — сказал он и достал толстую тетрадь с потёртой обложкой, на которой была лишь одна надпись: «Архив».