Плаха для Ворона

Дождавшись, пока шаги ночного дозорного стихнут в дальнем конце коридора, Ратибор бесшумно сполз с топчана. Босые ноги привычно нащупали холодные половицы — он знал каждую скрипучую доску в этой части дома и умел ступать так, чтобы не потревожить ни одну. Тело, ещё по-детски щуплое, двигалось с неестественной для пятилетнего ребёнка грацией. Мышцы, которые он тайно развивал долгими ночами, уже наливались силой — пока ещё детской, но превосходящей возможности сверстников.

Он вышел в коридор. Темнота здесь была кромешной — только где-то впереди, в щели под дверью боярской опочивальни, теплилась слабая полоска света от негасимой лампады. Ратибор двинулся в противоположную сторону, туда, где находилась заброшенная часть терема — старая пристройка, которую не использовали уже много лет. Говорили, что там когда-то жила мать Велимира, старая боярыня, умершая от чёрной немочи. С тех пор эти комнаты обходили стороной, считая их проклятыми.

Именно это и нужно было Ратибору.

Он проскользнул в неприметную дверь, скрытую за гобеленом с выцветшим изображением битвы варягов с неведомым чудовищем, и оказался в маленькой каморке. Здесь пахло пылью, мышами и чем-то сладковатым — не то старым ладаном, не то засушенными травами. Узкое оконце под самым потолком пропускало достаточно лунного света, чтобы различать очертания предметов. Вдоль стен стояли сундуки, покрытые слоем пыли толщиной в палец. Ратибор уже обследовал их в предыдущие ночи — в основном там хранилась старая одежда, истлевшая от времени, да битая посуда. Но один сундук, стоявший в самом углу, был заперт.

Сегодня он пришёл с инструментом — тонкой железной пластиной, которую стащил в кузне, когда кузнец отвернулся. Ратибор опустился на колени перед сундуком и принялся за работу. Замок был старым, простым, рассчитанным скорее на честность слуг, чем на взломщиков. Пара минут осторожных манипуляций — и крышка с тихим скрипом подалась.

Внутри лежали книги.

Не церковные фолианты в тяжёлых окладах, что хранились в боярской молельне. Не летописи, которые Велимир иногда листал, хмуря брови. Это были тонкие, потрёпанные рукописи в кожаных переплётах, исписанные мелким, убористым почерком. Ратибор бережно взял одну, поднёс к лунному свету. Буквы были знакомыми — в прошлой жизни он выучился грамоте, хоть и с трудом, уже будучи взрослым, когда понадобилось читать донесения лазутчиков. Но здесь, на этих страницах, текст был другим. Не летописным уставом и не деловой скорописью, а чем-то средним, с вкраплениями странных знаков, похожих на руны.

«Травник и иныя зелииия тайныя», — с трудом разобрал он заголовок на первой странице.

Сердце Ратибора забилось быстрее. Он начал листать страницу за страницей, и чем дальше читал, тем сильнее его охватывало волнение. Здесь было всё: описания ядовитых трав, растущих в окрестных лесах и болотах, способы их сбора и приготовления, рецепты снадобий — одни исцеляли, другие убивали медленно и незаметно, третьи лишали воли, погружая человека в беспамятство. Имелись и заметки о свойствах зверей, птиц, даже насекомых. А на последних страницах — то, от чего у Ратибора перехватило дыхание: наброски боевых приёмов, рисунки уязвимых точек на теле человека, схемы ударов ножом.

Это была не просто книга. Это был арсенал.

Он понял, чьи это рукописи. Старая боярыня, мать Велимира, слыла ведуньей. За это её и недолюбливали, за это после смерти объявили проклятой и заперли её покои. Но теперь её тайное знание попало в руки тому, кто сумеет им воспользоваться.

Ратибор бережно закрыл сундук, но не запер — теперь он будет приходить сюда каждую ночь. Он взял только одну, самую тонкую тетрадь, чтобы изучать её в безопасности своей каморки. Спрятав её за пазуху, он так же бесшумно покинул запретную комнату и вернулся в постель.

Утро он встретил с чувством, которого не испытывал с момента возрождения. Надежда. У него появилось оружие.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Ратибор жил двойной жизнью. Днём он был тихим, незаметным бастардом, которого челядь почти не замечала, а законные братья дразнили и помыкали, когда им становилось скучно. Он сносил насмешки, подзатыльники, пинки — всё с тем же непроницаемым выражением лица, которое выработал за годы притворства. Он знал: любая вспышка гнева, любое проявление силы сейчас обернётся против него. Если он покажет, что умеет драться, его заподозрят. Если он ответит обидчику — его накажут. Надо терпеть. Ждать. Копить силы.

Ночами же он превращался в другого человека.

Он изучил «Травник» вдоль и поперёк. Запомнил каждое растение, каждый рецепт. Начал тайно собирать нужные травы во время редких вылазок за пределы терема — под предлогом помощи старому конюху, который иногда брал его с собой на покосы. Конюх, беззубый дед по имени Силантий, был единственным, кто относился к бастарду без презрения. Может, потому, что сам был изгоем — бывшим дружинником, искалеченным в бою и списанным за ненадобностью.

— Ты, паря, не смотри, что они тебя чмырят, — говорил Силантий, жуя травинку и глядя, как Ратибор старательно ворошит сено вилами, которые были выше его роста. — Ворон — птица умная. Она своё время знает. Придёт час — и склюёт всех, кто над ней смеялся.

Ратибор молча кивал, не показывая, насколько точно старик попал в точку. Он уже начал применять свои знания на практике. В укромном уголке леса, куда не заходили даже грибники, он устроил тайник — вырыл яму под корнями старого дуба и хранил там собранные травы, корешки, а также примитивное оружие: заточенную палку, самодельный лук из орешника, несколько камней для метания. Каждую свободную минуту он проводил там, тренируя тело и оттачивая навыки, которые помнил из прошлой жизни.

Ему нужно было стать сильнее. Намного сильнее. Потому что враги не будут ждать, пока он вырастет.

Главным врагом, как и в прошлой жизни, был Добромир.

Старший законный сын Велимира рос капризным, жестоким и — Ратибор замечал это с холодным удовлетворением — слабым. Сказывалось ли «Ночное Пестование», когда его пришлось отпаивать маковым отваром, или просто природа взяла своё, но Добромир часто болел, быстро уставал, а в играх со сверстниками предпочитал не участвовать, а командовать из безопасного далека. Он компенсировал физическую слабость злобой и коварством. Именно он придумывал самые унизительные наказания для слуг, именно он натравливал псов на кошек, именно он с особым удовольствием измывался над бастардом.

В тот день Добромиру было особенно скучно. Он сидел на крыльце в окружении двух своих прихлебателей — сыновей мелких бояр, отданных в дом Грозовых для обучения, — и лениво швырял камешки в кур, копошащихся в пыли. Увидев Ратибора, который нёс ведро воды от колодца к поварне, Добромир оживился.

— Эй, выблядок! — окликнул он. — Подь сюды.

Ратибор остановился. Ведро в его руках было тяжёлым, вода плескалась через край, обливая босые ноги. Он медленно повернулся и подошёл, стараясь, чтобы лицо оставалось бесстрастным.

— Чего тебе, Добромир Велимирович? — спросил он, тщательно выговаривая слова с лёгкой детской картавостью.

Добромир ухмыльнулся. Ему нравилось, когда бастард называл его по отчеству, признавая своё низкое положение.

— Говорят, ты у нас живучий, — протянул он. — Пестунья тебя похвалила. Может, и впрямь в тебе что-то есть? А ну, покажи, какой ты крепкий. Ложись.

Он указал на грязную лужу у подножия крыльца.

— Ложись, говорю. Будем смотреть, как долго ты пролежишь, пока я тебе на спину не наступлю.

Прихлебатели захихикали. Ратибор стоял неподвижно, глядя в глаза Добромиру. Внутри у него всё клокотало от ярости. В прошлой жизни он подчинился бы — лёг бы в грязь, стерпел унижение, потому что так было велено, потому что бастард не смеет перечить законному сыну. Но сейчас, глядя в эти бледные, водянистые глаза, он видел не господина, а будущего покойника. И это придавало сил.

— Нет, — сказал он тихо.

Улыбка сползла с лица Добромира. Он не ожидал отказа. От бастарда? От того, кто всегда был тише воды ниже травы?

— Что ты сказал? — переспросил он, и в его голосе зазвенела угроза.

— Я сказал: нет, — повторил Ратибор так же тихо, но отчётливо. — Я не лягу. Я не пёс тебе.

Добромир побагровел. Он вскочил на ноги, сжав кулаки, и шагнул к Ратибору. Он был выше на голову и тяжелее раза в полтора — всё-таки разница в возрасте в три года в детстве огромна. Его кулак взметнулся вверх, целя Ратибору в лицо.

И замер в воздухе.

Ратибор перехватил его запястье. Не сильно — сил пятилетнего ребёнка не хватило бы, чтобы удержать восьмилетнего, — но достаточно, чтобы изменить траекторию удара. Одновременно он слегка сместился в сторону, и кулак Добромира рассёк пустоту. Потеряв равновесие, старший брат пошатнулся и, не удержавшись на ногах, рухнул в ту самую лужу, в которую собирался уложить бастарда.

На мгновение повисла тишина. Прихлебатели застыли с открытыми ртами. Добромир сидел в грязи, его дорогой кафтанчик был безнадёжно испорчен, с волос стекала мутная жижа. На его лице отразилась целая гамма чувств: изумление, стыд, а затем — чистая, незамутнённая ярость.

— Ты… Ты… — задохнулся он. — Убью! Убью паскуду!

Он попытался встать, но поскользнулся и снова шлёпнулся в грязь. Его прихлебатели наконец очнулись и бросились к нему, помогая подняться. А Ратибор уже подхватил ведро и быстрым шагом направился к поварне. Он знал, что последствия не заставят себя ждать.

Они и не заставили.

Уже через час его вызвали в боярские палаты. Велимир сидел в своём кресле, мрачный, как грозовая туча. Рядом стоял Добромир, уже переодетый в чистое, но с красными от злости и слёз глазами. Боярыня Велимира, дородная женщина с вечно поджатыми губами, держала сына за плечо и смотрела на Ратибора с откровенной ненавистью.

— Говори, — рявкнул Велимир. — Что учинил?

Ратибор опустил голову, изображая испуг и раскаяние. Он знал: оправдываться бесполезно. Слово законного сына против слова бастарда — это даже не суд, это приговор.

— Виноват, батюшка, — произнёс он дрожащим голосом. — Не удержался. Он меня ударить хотел, я испугался и отшатнулся. А он упал. Я не хотел, чтобы он падал. Прости, Христа ради.

Добромир взвизгнул:

— Врёт! Он меня толкнул! Схватил за руку и толкнул! Прикажи его выпороть, батюшка! До крови!

Велимир перевёл взгляд с одного сына на другого. В его глазах не было ни жалости, ни гнева — только усталость и раздражение. Он не любил разбирать дрязги домочадцев, считая это ниже своего достоинства.

— Обоих на конюшню, — бросил он наконец. — Добромиру десять плетей за то, что не смог управиться с младшим. Ратибору — двадцать за то, что поднял руку на старшего. Исполнить немедля. Пошли вон.

Ратибор поклонился и вышел. На душе у него было странное чувство. Он знал, что порка будет жестокой. Знал, что спина покроется рубцами и будет болеть не одну неделю. Но он также знал, что вытерпит. Он терпел и не такое. А главное — он увидел страх в глазах Добромира. Впервые в жизни законный сын испугался бастарда. И это было только начало.

Порка на конюшне была скорой и безжалостной. Старый конюх Силантий, которому выпало исполнять наказание, хмурился, но боярского приказа ослушаться не мог. Ратибор стерпел все двадцать ударов, не издав ни звука. Он только сжимал зубы и смотрел в стену, представляя лица тех, кому однажды отплатит за каждую каплю пролитой крови. Когда экзекуция закончилась, Силантий помог ему добраться до каморки, смазал спину какой-то вонючей мазью и покачал головой.

— Крепкий ты, паря. Другой бы орал благим матом, а ты молчишь. Не по годам молчишь.

Ратибор ничего не ответил. Он лежал на животе, чувствуя, как жжёт исполосованную кожу, и думал. Думал о том, что сегодняшний урок усвоен. Больше он не будет действовать открыто. Не будет давать повода. Он станет тенью, невидимой и неслышимой. А когда придёт время — ударит так, что никто не поймёт, откуда пришла смерть.

Он закрыл глаза и провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Ему снился ворон, парящий над бескрайним снежным полем. Снился запах полыни. Снилась плаха и холод стали на затылке. И собственный голос, шепчущий в темноте: «Я разорву их всех».

Когда он проснулся, за окном уже серели ранние зимние сумерки. Спина болела, но терпимо. Ратибор осторожно сел, прислушался. Терем гудел обычной вечерней жизнью: где-то внизу челядь готовила ужин, слышались голоса, звон посуды, лай собак во дворе. Его никто не хватится до утра — бастардом интересовались, только когда он был нужен для работы или для наказания.

Он встал, морщась от боли, накинул на плечи ветхую овчину и вышел в коридор. Нужно было добраться до тайника в лесу. Там, в «Травнике», он видел рецепт мази, которая заживляет раны втрое быстрее обычного. Если он хочет продолжать тренировки, ему нужно исцелиться как можно скорее.

Пробираться через терем было привычным делом. Он уже изучил все ходы и выходы, знал, где стоят стражники и когда они меняются. Через чёрный ход, мимо поварни, где толстая стряпуха гремела горшками, он выбрался во двор. Морозный воздух обжёг лёгкие, но это было даже приятно после спёртой духоты каморки. Ратибор нырнул в тень частокола и двинулся к воротам.

И замер.

У ворот, в неверном свете факелов, стояли трое. Добромир и два его прихлебателя. Они явно поджидали кого-то. Увидев Ратибора, Добромир осклабился.

— А вот и наш герой, — протянул он. — Выполз, значит. Думаешь, я забыл? Думаешь, двадцать плетей — это всё?

Ратибор молчал, оценивая обстановку. Бежать некуда — сзади стена, спереди трое противников. Драться в его состоянии — самоубийство. Но и унижаться снова он не собирался.

Добромир шагнул вперёд. В руке у него что-то блеснуло — нож. Не игрушечный, а настоящий, из боярской оружейной. Видимо, стащил у кого-то из дружинников.

— Я тебе не просто так спину исполосую, — прошипел он, приближаясь. — Я тебе глаза вырежу. Будешь слепым щенком, пока не сдохнешь. Скажу отцу, что сам упал, на сук напоролся. Мне поверят. Я — наследник. А ты — никто.

Ратибор смотрел на приближающегося брата и чувствовал, как внутри поднимается холодная, спокойная ярость. Не та, что застилает глаза и заставляет бросаться в драку очертя голову. Та, что обостряет чувства и замедляет время. Он видел каждое движение Добромира: вот он переносит вес на правую ногу, вот заносит руку с ножом, вот его глаза, полные злобы и предвкушения, сужаются, выбирая цель.

Время для Ратибора остановилось. Он вспомнил схемы из «Травника» — рисунки уязвимых точек на человеческом теле. Точка под челюстью. Удар туда — и человек теряет сознание. Точка в основании черепа — смерть. Точка в паху — парализующая боль. Много точек.

Он выбрал.

Когда Добромир сделал последний шаг и взмахнул ножом, целя Ратибору в лицо, бастард ушёл в сторону — не отшатнулся, а именно ушёл, скользнув вдоль стены с текучей, змеиной пластикой. Одновременно его правая рука, сложенная в странную фигуру — не кулак, а что-то среднее между «клювом» и «когтями», — метнулась вперёд и вверх. Удар пришёлся точно в точку под челюстью Добромира, чуть левее кадыка.

Глаза старшего брата закатились. Нож выпал из разжавшейся руки. Он рухнул на землю, как подкошенный сноп.

Прихлебатели застыли, разинув рты. Они не поняли, что произошло. Один миг — и их предводитель лежит без сознания, а бастард стоит, даже не запыхавшись, и смотрит на них странным, недетским взглядом.

— Забирайте его, — сказал Ратибор тихо. — И запомните: если вы кому-нибудь расскажете, что здесь было, я найду вас. И тогда вы уже не проснётесь.

Он говорил это не угрожая, а спокойно, буднично, как говорят о погоде. И от этого спокойствия прихлебателям стало по-настоящему страшно. Они подхватили бесчувственного Добромира под руки и потащили его прочь, даже не оглядываясь.

Ратибор поднял с земли нож, вытер его о снег и сунул за пазуху. Потом, не торопясь, вышел за ворота и направился к лесу. Спина болела, но эта боль теперь казалась ему почти приятной. Он сделал ещё один шаг к своей цели.

Ворон расправлял крылья.

Гла