Коллекция

— Она не умерла.

— Вы думаете?

— Я вижу.

Она засмеялась — уже совсем по-другому, легко, — и вдруг потянулась, всем телом, как кошка, и грудь её качнулась, и живот мягко округлился, и она сама на это посмотрела, и не стала втягивать, и улыбнулась.

— Слушайте, — сказала она, — а ведь это, оказывается, приятно. Когда на тебя смотрят.

— Приятно.

— Я и забыла. — Она покачала головой. — Я думала, это только для молодых. А оказывается — и для меня тоже.

VI

Он попросил её сесть на пол, у окна, и она села — тяжело, мягко, — и свет упал на неё сбоку, и он увидел, как он ложится на её плечо, на грудь, на живот, на бедро, — и она была в этом свете тёплая, как хлеб.

— Знаете, что я вам скажу, — сказала она, глядя в окно. — Я ведь пришла не для того, чтобы вы мне сказали, что я красивая. Я пришла... — она запнулась, — я пришла проверить, живая ли я ещё.

— И что?

— Живая. — Она засмеялась. — Вот сейчас, когда вы снимаете, я чувствую, что живая. У меня даже... — она покраснела, — у меня даже мурашки. Как в восемнадцать лет.

Она помолчала. Потом посмотрела на него — прямо, открыто, без всякого кокетства.

— Можно я вас попрошу?

— Попросите.

— Снимите меня... — она замялась, подбирая слова, — ...не как маму. Не как хозяйку. Не как «нормально». А как женщину. Чтобы я потом смотрела и видела не тётку с борщом, а... — она не нашла слова и махнула рукой.

— А кого?

— А ту, в синем платье, — сказала она тихо. — Которая на танцы ходила.

VII

И он снял её так.

Он снимал, как она сидит на полу, и грудь её тяжело лежит на руках, и соски уже не напряжены, а мягкие, спокойные, и она сама на них смотрит — без стыда, с тихим удивлением, будто забыла, что они у неё есть. Он снимал, как она поднимает руки и собирает волосы — медленно, не спеша, — и под мышками у неё тёмные впадинки, и это было не некрасиво, а живо. Он снимал, как она встаёт, — тяжело, с усилием, упираясь рукой в пол, — и как она идёт к окну, и бёдра её качаются, и живот мягко колышется в такт шагам, и она уже не втягивает его, а несёт, как несут ребёнка.

А потом она остановилась у окна, спиной к нему, и помолчала, и сказала:

— А можно я трусы сниму?

— Можно.

Она сняла их — неловко, согнувшись, — и выпрямилась, и он увидел её всю: полную, широкую, с ямочками на пояснице, с тяжёлыми бёдрами, с тем самым живым, аккуратным треугольником, и она не прикрылась, а стояла и смотрела в окно, на двор, где гуляли чужие дети, и на лице у неё было спокойствие — не то, которое от усталости, а то, которое от мира с собой.

— Господи, — сказала она тихо. — Я голая стою у окна. Меня же соседи увидят.

— Не увидят.

— А если увидят?

— Пусть смотрят, — сказал он.

Она засмеялась — громко, счастливо, — и обернулась, и на глазах у неё были слёзы, но она не плакала, а смеялась, и это было лучше любого плача.

VIII

Потом она сидела на диване, накинув на плечи халат — старый, махровый, с вытянутыми локтями, — и пила чай, и в комнате снова пахло борщом, но теперь этот запах не раздражал, а был частью её, как румянец и как ямочки на локтях.

— Знаете, — сказала она, — я сейчас пойду в школу за младшим. И буду стоять там, среди других мам, и никто не будет знать, что я полчаса назад стояла голая у окна. — Она засмеялась. — И это будет моя тайна. У меня давно не было тайн. Только борщ.

— Пришлю фотографии через неделю.

— Все?

— Все.

Она задумалась.

— А те, где я смеюсь, — пришлёте?

— Пришлю.

— И где я... — она показала руками на грудь, — ...ну, вы поняли.

— И эти пришлю.

Она кивнула. Потом встала, и он увидел, что она уже не сутулится, а держит спину, и в этом не было ничего от солдатика, а было что-то от той, в синем платье.

— Спасибо, — сказала она и вдруг обняла его — крепко, по-бабьи, прижавшись щекой к плечу. От неё пахло чаем и тёплой кожей. — Вы не думайте, я не плачу. Я просто... давно меня никто не видел.

Она проводила его до двери, и в прихожей он наступил на кота без хвоста, и она засмеялась, и крикнула вслед: «Осторожно, там куртка!», и он вышел на лестничную площадку, и дверь за ним закрылась.

А в комнате ещё пахло борщом и стиральным порошком, и на диване лежал плюшевый заяц с оторванным ухом, и на полу остался след от её босой ноги — маленький, тёплый, в пыли.

Он не стал его вытирать.

Коса

I

Баня стояла на краю деревни, у реки, и топилась с утра. Когда он подъехал, из трубы уже шёл дым — густой, белый, с запахом берёзы и дёгтя, — и на крыльце сидела девушка в спортивных штанах и растянутом свитере, с косой через плечо.

Коса была необыкновенная. Не тонкая, не крысиная — тяжёлая, толстая, тугая, ниже пояса, и в ней, как в канате, была видна каждая прядь. Она лежала на её плече, как живая, и кончик её, перехваченный простой резинкой, спускался до самого бедра.

— Долго вы, — сказала девушка вместо приветствия. — Я тут полчаса сижу. Уже замёрзла.

— Пробки.

— Пробки у вас в городе. — Она усмехнулась. — У нас тут нет пробок. У нас тут дороги нет.

Ей было двадцать пять, и она была из тех, кого в деревне называют «спортивная» — не в смысле фигуры, а в смысле жизни. У неё были крепкие, ладные плечи, узкие бёдра, сильные ноги, привыкшие к работе и к ходьбе по бездорожью. Грудь небольшая, аккуратная, как у девчонки, которая много плавает и мало думает о том, как она выглядит в купальнике. Живот плоский, с обозначенными мышцами, но не твёрдый, а живой, тёплый, с той естественной мягкостью, которая остаётся у женщин даже при самом сухом теле. И руки — сильные, с коротко остриженными ногтями, с заусенцами, с мозолями на ладонях. Руки, которые знают, что такое топор и что такое вилы.

На ней не было ни грамма косметики. Ни одной татуировки. Кожа — чистая, светлая, чуть тронутая загаром, с россыпью мелких веснушек на носу и на плечах, и он сразу отметил про себя, что она из тех, кто не прячет естественность, а просто о ней не думает. Под свитером, когда она встала, угадывалась та самая простая, аккуратная, живая линия внизу живота — ничего выбритого, ничего придуманного.

— Ну что, — сказала она, — пойдёмте. Я баню с утра топлю.

Она говорила резко, короткими фразами, будто рубила. И смотрела прямо, не отводя глаз, — так смотрят люди, которые привыкли, что их не обманывают.

II

Внутри бани было жарко и темно, и пар стоял такой густой, что первые минуты он ничего не видел, кроме её спины впереди — сильной, прямой, с косой, которая качалась в такт шагам.

— Раздевайтесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Тут полок. Там веники. Вода в баке. Полотенца на гвозде.

— А вы?

— А я потом. — Она усмехнулась. — Я сначала посмотрю, как вы паритесь. Городские не умеют.

Она сама разделась быстро, по-деревенски, без стеснения — скинула свитер, штаны, бельё, — и он увидел её в тусклом свете, среди пара, и первое, что бросилось в глаза, — это коса. Она осталась, когда всё остальное было снято. Коса лежала на её спине, как змея, тяжёлая, тёмно-русая, почти до самых ягодиц, и от этого её тело — сухое, спортивное, почти мальчишеское — вдруг стало до боли женским. Контраст был такой резкий, что он замер.

— Что? — спросила она. — Уставились.

— Коса.

— А что коса? — Она пожала плечами. — Коса как коса. Мать плела, я плела. С детства. — Она перекинула её на грудь, и коса легла на маленькую грудь, прикрыв сосок, и это было так просто и так нечаянно красиво, что он потянулся за камерой. — Вы что, снимать будете? В бане?

— А вы думали, я сюда париться приехал?

Она засмеялась — коротко, резко, — и махнула рукой.

— Ну снимайте. Только я вам сразу скажу: я не модель. Я вон, — она кивнула на своё тело, — как есть. Ничего не приклеено, ничего не подтянуто.

— Это и хорошо.

— Это хорошо для меня. А для вас — не знаю. — Она посмотрела на него исподлобья. — Городские девчонки вон какие. Ухоженные. Ногти, брови, вот это всё. А я — коса да мозоли.

III

Первые кадры она держалась скованно, но не так, как Вера, — не в узде, а наоборот, слишком прямо, слишком вызывающе, будто говорила всем телом: «Ну да, я такая. И что?»

— Расслабьтесь, — сказал он.

— Я расслаблена.

— Вы стоите, как будто сейчас драться будете.

Она хмыкнула.

— А может, и буду.

Он опустил камеру.

— Расскажите, — сказал он. — Почему вы пришли?

Она помолчала. Пар клубился вокруг, и в нём её лицо казалось мягче, чем было на самом деле.

— Мать говорит: «Полька, ты как мужик». — Она сказала это ровно, без обиды, как говорят о том, что давно привычно. — Я сено ворочу, я дрова колю, я забор поставила сама, когда старый упал. У меня руки — вон. — Она показала ладони. — Мне говорят: «Ты не женщина, ты трактор». И я привыкла. А потом приехала в город, в институт, и там девчонки — вон какие. С ноготочками. С бровками. Ходят, как будто не по земле, а по подиуму. И я рядом с ними — как лошадь в посудной лавке. — Она усмехнулась. — Ну, я и решила: раз лошадь, значит, лошадь. Буду косить, колоть, таскать. А внутри-то... — Она запнулась.

— Что внутри?

— А внутри, — сказала она тихо, — внутри я тоже хочу, чтобы на меня смотрели. Как на девчонку. Не как на трактор.

Она замолчала, и в бане стало слышно, как потрескивают поленья в печи и как капает вода из крана.

— Вот, — сказала она. — Выговорилась. Теперь снимайте, пока я не передумала.

IV

И постепенно она начала оттаивать. Сначала — с самоиронией, как Ольга, но по-своему, жёстче, злее.

— Ну, — сказала она, повернувшись в профиль, — как вам моя фигура? Как у мальчика, да?

— Не как у мальчика.

— Как у мальчика, — упрямо сказала она. — У меня груди нет. Вон, — она провела ладонью по груди, и сосок под её пальцами напрягся, — две пуговицы.

— Это не две пуговицы.

— А что?

— Это грудь. Маленькая. Женская.

Она посмотрела на него — недоверчиво, — и вдруг отвернулась, и он увидел, как у неё покраснели уши.

— Ладно, — сказала она. — Снимайте. Только не врите.

Он снимал её в пару, среди клубов, которые поднимались от полка, и она стояла в этих клубах, как в тумане, и коса её висела вдоль спины, и капельки воды блестели на её плечах, на груди, на животе. Он снимал, как она садится на полок — легко, по-спортивному, — и как вытягивает ноги, и как коса падает ей на колени, тяжёлая, мокрая от пара.

— Она мешает, — сказала Полина. — Может, расплести?

— Нет. Не надо.

— Почему?

— Потому что она — это вы.

Она задумалась. Потом кивнула.

— Ну, может, и так. — Она перекинула косу на плечо и посмотрела на неё, как на что-то давно знакомое, но вдруг увиденное другими глазами. — Мне её мать в первый класс заплела. С тех пор и плету. Я её ни разу не стригла. Ни разу. Была бы городская — уже бы, наверное, обрезала. А я — нет. — Она усмехнулась. — Я, видимо, всё-таки не совсем трактор.

V

Она расплела косу сама, и это было неожиданно красиво.

Она потянула за резинку, и та соскочила, и коса начала распускаться — медленно, тяжело, как распускается туго скрученная верёвка. Волосы посыпались на плечи, на спину, на грудь, и в пару они стали ещё гуще, ещё темнее, и их было так много, что они закрыли её всю, до бёдер.

— Ох, — сказала она. — Тяжело. Я забыла, как это — не с косой.

Она встряхнула головой, и волосы взметнулись и упали, и он нажал на затвор, и на этом кадре было только облако волос и в нём — её лицо, мокрое, раскрасневшееся, счастливое и испуганное одновременно.

— Вот, — сказала она. — Вот это — главный кадр. Правда?

— Правда.

Она засмеялась — впервые легко, без резкости.

— Слушайте, — сказала она, — а ведь я думала, что вы меня заставите... ну, позировать. Как в журнале. А вы просто снимаете, как я есть. И это, оказывается, лучше.

Она повернулась к нему, и волосы её качнулись, и грудь её была уже не «две пуговицы», а просто её грудь, маленькая, нежная, с тёмными сосками, и живот её дышал, и руки её уже не сжимались в кулаки, а лежали спокойно.

— Можно, — сказала она. — Можно я вас попрошу?

— Попросите.

— Снимите меня... — она замялась, — ...с распущенными. Чтобы я смотрела и видела не трактор, а... — она не нашла слова, — ...а Полину.

VI

И он снял её так.

Он снимал, как она стоит в пару, голая, с распущенными волосами, и пар окутывает её, и сквозь него видны её плечи, её маленькая грудь, её живот, её бёдра, и волосы, волосы, волосы — тёмные, мокрые, тяжёлые, они липли к коже и падали на лицо, и она отводила их рукой, и это было так чувственно, что он сам забывал дышать.

Он снимал, как она садится на полок и вытягивается, и коса уже не мешает, потому что нет косы, а есть только волосы, рассыпавшиеся по дереву, как вода.

Он снимал, как она поворачивается к нему спиной, и волосы закрывают её всю, до самой поясницы, и в этой спине, в этой линии от шеи до бёдер, было больше женственности, чем в иной обложке.

А потом она выпрямилась, и волосы упали ей на грудь, и она посмотрела на него — прямо, открыто, без самоиронии и без резкости, — и в глазах у неё было то, чего он так ждал: тихая, спокойная чувственность. Не вызов, не кокетство. А просто — женщина, которая наконец себя увидела.

— Вот, — сказала она тихо. — Вот я.

VII

Потом она сидела на крыльце, закутавшись в льняное полотенце, и волосы её сохли на солнце, и от них шёл пар, и пахло берёзовым дымом и рекой.

— Знаете, — сказала она, — я сейчас пойду в деревню, и бабы спросят: «Полька, где была?» А я скажу: «В бане». И это будет правда. — Она засмеялась. — А то, что я там голая стояла перед мужиком с камерой, — это будет моя тайна. У меня давно не было тайн. У меня всё на виду.

— Пришлю фотографии.

— Все?

— Все.

Она помолчала. Потом посмотрела на него — долго, внимательно.

— А ту, где я с распущенными, — пришлёте?

— Пришлю.

— И где я смеюсь?

— И где смеётесь.

Она кивнула. Потом встала, и полотенце скользнуло, и она придержала его рукой, и в этом движении не было ни капли стеснения — только спокойствие.

— Спасибо, — сказала она. — Вы не думайте, я не плачу. Я просто... — она поискала слово, — ...я просто первый раз за много лет почувствовала себя девчонкой. Не трактором. Девчонкой.

Она пошла к дому — босиком, по траве, — и волосы её сохли на спине, и коса, которую она снова заплела, качалась в такт шагам, тяжёлая, тёмная, живая.

А в бане ещё стоял пар, и на полке остался мокрый след от её тела — маленький, тёплый, — и он не стал его вытирать.

Сорок

I

Она пришла раньше на полчаса и всё это время простояла на улице, у витрины соседнего магазина, делая вид, что рассматривает обувь. Он видел её в окно — женщину в светло-бежевом плаще, с сумкой на сгибе локтя, с аккуратной, неброской причёской, — и по тому, как она стояла, как поправляла воротник, как проверяла телефон, было понятно: она репетирует.

Когда она наконец позвонила в дверь, лицо у неё было спокойное, вежливое, чуть отстранённое — лицо женщины, которая умеет держать себя в руках в любой ситуации.

— Здравствуйте, — сказала она. — Елена. Я вам писала.

Ей было сорок, и она была из тех женщин, про которых говорят «ухоженная» — и в этом слове нет ни насмешки, ни комплимента, а только точность. У неё был мягкий, дорогой плащ, туфли на невысоком каблуке, сумка из хорошей кожи, маникюр цвета чайной розы, лёгкий аромат — что-то цветочное, сдержанное, дорогое. Волосы — каштановые, с мягкой волной, — она недавно красила, но у висков пробивалась седина, и она её не закрашивала до конца, и это было единственное, что в ней было не «правильно», а живо.

На ней не было ни одной татуировки. Кожа — светлая, ухоженная, с теми мелкими морщинками у глаз и на шее, которые не прячутся ни под каким кремом и которые он всегда любил снимать больше всего.

— Проходите, — сказал он.

Она прошла — не разуваясь, аккуратно, будто боялась запачкать пол, — и остановилась посреди студии, оглядываясь. Студия была большая, пустая, с белым фоном и огромным окном во всю стену, и в этом окне стоял мягкий, ровный свет — тот самый, за которым он и снимал здесь уже пять лет.

— Красиво, — сказала она. — Как в кино.

— Садитесь. Вон там, на пуф.

Она села — колени вместе, сумка на коленях, спина прямая. И он вдруг увидел, как она напряжена: как у неё дрожит жилка на шее, как побелели костяшки пальцев, которыми она держала сумку.

— Я, честно говоря, не знаю, зачем я пришла, — сказала она с той же вежливой улыбкой. — Мне сорок лет. Я, наверное, уже не в том возрасте, чтобы... — она сделала неопределённый жест рукой.

— В каком возрасте? — спросил он.

— Ну... — она замялась. — Чтобы раздеваться перед фотографом.

— Это не возраст, — сказал он. — Это страх.

Улыбка на её лице дрогнула.

II

Плащ она сняла сама, аккуратно, повесила на спинку стула. Под плащом было платье — тёмно-синее, простое, дорогое, с длинным рукавом, — и оно сидело на ней так, как сидят вещи, сшитые на заказ: не подчёркивая, а обозначая.

Она была красива той красотой, которую замечают не сразу, а потом уже не могут не замечать. У неё была фигура «песочные часы» — та самая, которую природа даёт редко и которая с возрастом становится только выразительнее. Узкая талия, широкие бёдра, красивая, полная грудь, которая не обвисла, а чуть отяжелела, как отяжелевает всё хорошее с годами. Живот мягкий, с небольшой складочкой внизу, — и она, наверное, ненавидела эту складочку, боролась с ней, качала пресс, сидела на диетах, но она была, и он знал, что именно она будет главным кадром.

Она разделась медленно, как раздеваются женщины, которые делают это не для кого-то, а по необходимости: сначала платье, потом колготки, потом бельё — всё аккуратно, всё сложено, всё на стуле. И когда она осталась наконец голая, то не прикрылась, а просто стала — и он увидел, как она боится.

Она боялась не его. Она боялась себя.

— Вот, — сказала она тихо. — Смотрите.

III

Первые кадры были мёртвые, как всегда бывает, когда человек стоит и ждёт приговора. Она позировала так, как позируют для семейного альбома: чуть вполоборота, рука на бедре, подбородок приподнят, улыбка вежливая.