Голый волейбол

— Знаете, — сказала она, — я в детстве думала, что буду знаменитой. Не моделью, не актрисой. Волейболисткой. Я представляла, как выхожу на площадку, и весь зал встаёт. — Она усмехнулась. — А потом я выросла и поняла, что я — связующая. Я не забиваю. Я отдаю. Меня даже по телевизору не показывают.

— Это важно?

— Что?

— Чтобы показывали.

Она задумалась.

— Раньше я думала, что важно. А сейчас... — она помолчала. — Сейчас я думаю, что важно, чтобы кто-то заметил. Не зал. Не телевизор. А кто-то один. Чтобы посмотрел и сказал: «Я вижу, что ты делаешь».

Она отошла к сетке и взялась за неё обеими руками — просто так, — и он снимал её: как она стоит, держась за сетку, и как свет ложится на её тело, и как она смотрит сквозь ячейки.

IX

И тут она заплакала.

Не сразу — сначала просто замерла, и дыхание у неё сбилось, и он увидел, как она пытается его выровнять, — привычка, отработанная годами. А потом слёзы пошли, и она не стала их вытирать, и не отвернулась, а просто стояла, держась за сетку, и плакала — беззвучно, только плечи вздрагивали.

Он не опустил камеру. Он снимал.

Он снимал, как она стоит у сетки, и как слёзы текут по лицу, и как она прижимается лбом к белой ленте, и как её пальцы сжимают ячейки.

— Я устала, — сказала она в сетку. — Господи, как я устала.

Он молчал.

— Я не хочу быть железной, — сказала она. — Я хочу, чтобы кто-то другой был железным. Хотя бы один день. Чтобы я могла просто... — она запнулась.

— Просто что?

— Просто быть. — Она подняла голову. — Просто стоять. Просто дышать. Не думать, кто что скажет. Не думать, что будет после выпуска. Не думать, что команда развалится.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони — резко, по-спортивному.

— Вот, — сказала она. — Теперь вы видели капитана в соплях. Довольны?

— Я видел Ксению.

Она посмотрела на него — долго, недоверчиво.

X

— Можно, — сказала она вдруг, — можно я вас попрошу?

— Попросите.

— Снимите меня... — она замялась, — ...не капитаном. Не «той, которая отвечает за всех». А... — она поискала слово, — ...просто Ксюшей. Двадцати двух лет. Которая не знает, что будет дальше. Которая... — она запнулась.

— Которая боится.

— Да. — Она выдохнула. — Боится.

Он снял её так.

Он снимал, как она стоит у сетки, уже без белья, — она сняла его сама, молча, не глядя на него, — и как свет ложится на её плечи и на живот. Он снимал, как она отходит от сетки и садится на пол, прямо на натёртый паркет, и как она вытягивает ноги, и как она смотрит не в камеру, а в окно.

И та самая аккуратная, живая линия внизу — подстриженная, но не выбритая, — была у неё такой, какой он и любил: естественной. Он не сказал ей об этом. Но отметил про себя.

А потом она подняла руки и вытащила резинку из хвоста.

Волосы упали ей на плечи — тёмные, тяжёлые, — и она встряхнула головой, и он нажал на затвор.

— Вот, — сказала она тихо. — Вот это я.

XI

— Знаете, что самое странное? — сказала она, сидя на полу. — Я сейчас голая сижу в зале, где мы тренируемся. И мне не стыдно. Хотя должно быть.

— Почему должно?

— Потому что это зал. Тут я капитан. Тут я не могу... — она повела рукой.

— А сейчас?

— А сейчас я не капитан. — Она посмотрела на него. — Я просто девушка, которая сидит на полу и не знает, что будет через полтора года.

Она помолчала.

— И знаете, — добавила она, — это первый раз за двенадцать лет, когда мне не надо ничего решать.

XII

Она оделась — быстро, по-спортивному, — и он снимал и это: как она натягивает шорты, как собирает волосы в хвост перед маленьким зеркалом на шкафчике, как проверяет, нет ли следов слёз.

— Слушайте, — сказала она у двери. — Вы там про правила говорили. Про татуировки и про... — она замялась. — Ну, вы поняли.

— Понял.

— У нас в команде есть девочки с татуировками, — сказала она. — И есть те, кто выбривается. Вы их правда не будете снимать?

— Буду.

Она удивлённо подняла бровь.

— А как же правила?

— Правила — это мои предпочтения. А они не всегда совпадают с жизнью. — Он пожал плечами. — Я снимаю людей. Не свои вкусы.

Ксения помолчала. Потом улыбнулась — впервые за всё утро по-настоящему, тепло, чуть криво.

— Знаете, — сказала она, — я, наверное, зря вас боялась.

— Вы меня боялись?

— Все вас боятся. — Она открыла дверь. — Вы же снимаете не то, что мы показываем. А то, что есть.

Она вышла в коридор — и сразу стала другой: спина выпрямилась, подбородок приподнялся, шаг стал твёрдым. Капитан возвращался.

А он ещё постоял в раздевалке, глядя на скамейку, на которой она сидела, и на забытую резинку для волос, и подумал, что день будет длинным.

XIII

За дверью послышался её голос — ровный, командирский:

— Алина! Ты следующая. Иди, не тяни.

И в ответ — наглый, звонкий:

— Иду, иду. Не командуй.

Он поднял камеру, проверил кадр на экране — Ксения у сетки, с распущенными волосами, с мокрым лицом, — и оставил его. Не стал удалять.

И открыл дверь для следующей.

Либеро

I

Она вошла, не постучав, — толкнула дверь плечом, будто та была тяжёлой, — и сразу прошла к шкафчикам, бросила сумку на скамью, села рядом, закинув ногу на ногу, и посмотрела на него снизу вверх.

— Ну, — сказала она. — Я Алина. Я либеро. Я самая маленькая в команде, и я самая быстрая. Меня не надо снимать красиво, меня надо снимать быстро.

Ей было девятнадцать, и она была из тех, кого природа делает для движения, а не для фотографии: маленькая, жилистая, с сухими мышцами и быстрыми руками, с той собранностью тела, которая не берётся в зале, а даётся с рождения. Волосы — коротко стриженные, тёмные, — она, наверное, стригла их сама, машинкой, и они торчали упрямым ёжиком. Лицо — острое, с высокими скулами, с наглой ухмылкой, которая, если смотреть долго, становилась похожа на гримасу. И глаза — тёмные, быстрые, — они всё время двигались, будто она следила за невидимым мячом.

На ней была синяя майка и шорты, и она сидела, откинувшись назад, и в её позе было столько вызова, что он понял: разговор будет непростой.

— Вы, я слышала, со странностями, — сказала она. — Про правила там, про татуировки. — Она усмехнулась. — Ну что, посмотрим?

— Посмотрим.

II

Он начал снимать её в раздевалке — у шкафчиков, на скамье, — и она позировала так, как позируют люди, которые хотят показать, что им всё равно: руки в карманы, ноги вразлёт, подбородок вверх.

— Не надо вызова, — сказал он.

— Это не вызов. Это я.

— Это броня.

Она опустила подбородок.

— Вы психолог?

— Нет. Я смотрю.

Она фыркнула, но что-то в её лице изменилось — неуловимо, как будто она впервые слышала от него не то, что ждала.

— Ладно, — сказала она. — Снимайте.

Он снимал её у шкафчиков — как она сидит, как смотрит, как вертит в руках забытую резинку для волос, — и постепенно вызов из её позы стал уходить, а на его месте появилось что-то другое: не страх, а настороженность.

— Снимите майку, — сказал он.

Она сняла — быстро, по-спортивному, — и он увидел её рёбра, обтянутые кожей, и на них, сбоку, под левой рукой, тонкую чёрную птицу. Маленькую, в полёте, с раскрытыми крыльями, — она была сделана аккуратно, тонко, и выглядела старой, будто её набили давно.

И тут он сказал то, что должен был сказать.

— У вас татуировка.

— Ну.

— Я не снимаю татуировки. — Он опустил камеру. — Это моё правило.

Алина замерла. И он увидел, как её лицо меняется: сначала недоумение, потом — злость.

III

— То есть как это? — спросила она.

— Я не снимаю татуировки. Это мои предпочтения. Я не вижу красоты в рисунке на теле.

— Не видите красоты? — Она засмеялась — коротко, зло. — А я, значит, не модель? Я, значит, не подхожу?

— Вы подходите. Просто...

— Просто что? — Она встала. — Просто у меня птица на рёбрах, и поэтому я — брак? Поэтому меня нельзя снять? Поэтому я не красивая?

— Я этого не говорил.

— А что вы говорили? — Она ткнула в него пальцем. — Вы говорили: «Я не снимаю татуировки». Это значит: «Ты не подходишь». Всё, точка. Не надо юлить.

Она отвернулась, и он увидел, как у неё дрожат плечи, — не от слёз, от злости.

— Знаете, сколько раз я это слышала? — сказала она в шкафчик. — «Алина, зачем ты это набила?» «Алина, это некрасиво». «Алина, ты бы лучше волосы отрастила, чем вот это». — Она обернулась. — Все всё знают. Все всё понимают. А я одна, дура, думала, что фотограф — это тот, кто смотрит. А вы такой же.

Он молчал.

— Ну? — сказала она. — Что молчите? Скажите что-нибудь.

— Расскажите, — сказал он. — Про птицу.

IV

Она замерла. И он увидел, как злость с её лица уходит — медленно, как вода из треснувшего сосуда, — и на её месте остаётся что-то другое. Что-то, чего она, наверное, никому не показывала.

— Зачем? — спросила она тихо.

— Затем, что вы её не просто так набили. И вы не просто так сейчас стоите и кричите на меня.

Она села на скамью. Медленно, будто у неё подкосились ноги. И посмотрела в пол.

— Мама, — сказала она. — Птица — это мама.

— Расскажите.

Она долго молчала. В раздевалке было тихо, только в коридоре кто-то ходил, и шаги удалялись.

— Ей было сорок один, — сказала Алина. — А мне шестнадцать. Она заболела зимой — думали, простуда, — а оказалось... — она запнулась. — Оказалось, что всё. Три месяца. И всё.

Она подняла на него глаза.

— Она пела, — сказала она. — Она всегда пела. Утром, когда собиралась на работу, она пела что-то — не помню что, — и я думала, что это будет всегда. А потом её не стало, и в доме стало тихо. — Она выдохнула. — Я ненавижу тишину. Понимаете? Я поэтому и в волейбол пошла. Там всегда кто-то кричит. Там всегда звук.

Она коснулась рукой рёбер — там, где была птица.

— А это... — она запнулась. — Я пришла в тату-салон через полгода. Мне было шестнадцать, я соврала про возраст. И я сказала мастеру: «Птица. Маленькая. В полёте». Он спросил: «Почему в полёте?» А я сказала: «Потому что она улетела».

V

Он молчал.

Алина сидела на скамье, и на её глазах были слёзы, но она их не вытирала, и это было самое честное, что он видел за всё утро.

— Я не люблю, когда меня жалеют, — сказала она. — Поэтому я такая. Наглая. Громкая. Чтобы никто не подумал, что мне больно. — Она усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — А мне больно. Каждый день. И особенно когда кто-то говорит: «Алина, зачем ты это набила?»

— Я не говорил «зачем».

— Вы сказали, что не видите красоты.

— Да. — Он помолчал. — Я сказал, что не вижу красоты в рисунке. Но я вижу её в вас. И я вижу, что этот рисунок — не украшение. Это...

— Память, — сказала она. — Это память.

— Да.

Она посмотрела на него — долго, недоверчиво.

— И что теперь? — спросила она. — Вы меня снимете? Или я пойду?

Он поднял камеру.

— Снимайтесь.

VI

Она сняла майку до конца — быстро, будто боялась передумать, — и осталась в спортивном бюстгальтере, и птица на её рёбрах стала видна целиком: тонкая, чёрная, в полёте, с раскрытыми крыльями, и она была такой маленькой, что казалась случайной, но он теперь знал, что она не случайная.