Эйгология. Альтернативная история. Сборник лёгких рассказов

Философ в этом рассказе не назван по имени намеренно — вы узнаете его раньше, чем я его назову.

4. Два блеска одного утра

Провинция Иль-де-Франс, 1668. Альтернативная история — та, в которой эйгологию знали всегда. Стиль — фривольный, эпохи барокко, автор просит не искать в нём порядка, коего сам избегал сознательно.

Начнём с возмутительного факта, ибо начинать с приятного — привычка людей, у которых, по счастью, нет истории, достойной рассказа.

В то утро, когда графиня Дельфина де Курсийон явилась на свет в парадной спальне замка под звон восемнадцати колоколов (отец распорядился о двадцати одном, но три звонаря опоздали, будучи, как выяснилось, Скинанди и потому всю ночь безвозмездно принимавшими роды у соседской козы), в конюшне того же замка, тридцатью шагами южнее и двумя часами позже, на свет явилась Жаклин, дочь конюха Батиста, — под аккомпанемент ровно одного колокола, того самого, что созывал к обеду.

Небо, надо думать, располагало свободным временем в тот день ровно на одного Глазилегюра, но, по недосмотру, выдало сразу два экземпляра. Ошибка эта, как и всякая небесная ошибка, была замечена не сразу — а именно шестнадцать лет спустя, когда обе девицы одновременно оказались достаточно взрослыми, чтобы графине пришло на ум оскорбиться.

Оскорбление, надобно заметить, было тонким, как всё, что оскорбляет Глазилегюра: никто ей ничего дурного не сделал. Жаклин не покушалась на её платья, не пела громче на мессе, никогда бы не посмела, храни Господь, быть красивее — то есть как раз смела, и весьма беззастенчиво, но не нарочно, что оскорбляло вдвое.

— Немыслимо, — говорила графиня своему зеркалу, единственному существу в замке, обязанному соглашаться. — Дочь конюха. Того самого, что чистит стойла. И туда же — Глазилегюр. Как будто это звание, которое можно раздавать направо и налево.

Зеркало, будучи предметом неодушевлённым и оттого свободным от эйгологии, промолчало — единственный собеседник графини, чья позиция по данному вопросу не менялась никогда.

Тут автор считает уместным вставить замечание в сторону: понятие «настоящий Глазилегюр» звучит столь же убедительно, как «настоящий четверг» или «подлинно вторничный дождь». Календарь не спрашивает разрешения повторяться, и небо, судя по всему, тоже. Но графине Дельфине это объяснять было решительно некому — разве что мудрецу, а мудрецов при дворе её отца не водилось со времён последней чумы, ею и унесённых.

Затруднение обрело форму в лице (весьма симпатичном, надобно признать) главного ловчего, состоявшего на службе у отца графини. Звался он Гастон, был крепок, прям, немногословен и обладал тем редким свойством не замечать интриг, даже находясь в их центре, — что делало его, вне всякого сомнения, Могулейгом, человеком без малейшей примеси Тонкого мира в крови, зато с исключительной примесью здравого смысла, каковой при дворе ценился примерно как мешок овса среди бриллиантов: то есть все делали вид, что не нуждаются, но тайно нуждались отчаянно.

Гастон ухаживал за Жаклин. Делал это без затей: приносил ей то зайца, то охапку полевых цветов, то новость о том, что кобыла ожеребилась благополучно, — и Жаклин, вместо того чтобы млеть, как предписывает жанр, азартно расспрашивала его о том, как прошли роды у кобылы, чем приводила Гастона в состояние, которое сам он назвал бы, будь он человеком образованным, совершенным счастьем.

Графиня узнала об этом за завтраком — источником послужила горничная, а горничные, как известно, устроены таким образом, чтобы новости достигали ушей быстрее, чем кухня успевает остыть, — и уронила чашку с шоколадом (напиток, только что вошедший в моду, а потому вдвойне обидно потерянный) точнёхонько на новое платье, отчего немедленно сделалось два скандала вместо одного.

— Я, — заявила она, промакивая корсаж салфеткой с таким выражением лица, будто хоронила близкого родственника, — немедленно отправляюсь на охоту.

Ни разу в жизни графиня Дельфина де Курсийон не выказывала интереса к охоте иначе, чем в качестве повода надеть новую амазонку, но нужда, как известно, изобретательнее логики.

Первая нелепая ситуация, из коей графине пришлось выпутываться, случилась уже на подступах к лесу: амазонка, сшитая накануне ночью в спешке (портной был Бьёргунарм и работал быстро, но без тонкостей), оказалась узка ровно настолько, чтобы явить публике не грацию, а акробатику, — графиня взлетела в седло с изяществом мешка с репой и застряла на полпути, зацепившись рукавом за луку.

Гастон, не мудрствуя, попросту снял её с седла, как снимают мешок с той же репой, и водрузил на землю со словами: «Может, лучше пешком, ваше сиятельство? Меньше рискуете».

Это не было комплиментом. Графиня восприняла его как оскорбление номер два.

Вторая нелепая ситуация произошла на самой охоте: желая продемонстрировать бесстрашие, графиня велела своему коню перепрыгнуть канаву, коей конь предпочёл бы объехать стороной, будучи, по всей видимости, единственным разумным существом в этой сцене. Конь объезд всё же совершил — вместе с графиней, которая рассталась с седлом раньше, чем с достоинством, и приземлилась в кустах шиповника, откуда её извлекли всё те же безжалостно практичные руки Гастона, снявшего с её причёски три ветки и одного смущённого воробья.

Жаклин, находившаяся неподалёку — она приехала верхом на смирной кобыле без всякого умысла блистать, единственно чтобы отвезти обед охотникам, — рассмеялась. Не зло, не торжествующе — просто искренне, тем смехом, который бывает у людей, не подозревающих, что против них уже идёт война.

Графиня Дельфина восприняла этот смех как оскорбление номер три, хотя, по чести говоря, оскорбил её не смех, а собственный шиповник.

Третья, и решающая, нелепость графиня подготовила заранее, вложив в неё все средства своего рассудка. Она наняла живописца — того самого, что писал портрет самой Королевы, хотя, как выяснилось много позже, это был его кузен, писавший портрет собаки Королевы, — и заказала полотно, изображающее её, графиню, в виде простой пастушки: холщовое платье, посох, овечка на коленях, взгляд, исполненный безыскусной прелести. Замысел состоял в том, чтобы явиться перед Гастоном воплощением той самой простоты, которая, по её расчётам, и составляла всё обаяние Жаклин, — только с гербом в углу картины, для верности.

Портрет вышел прекрасен. Единственная трудность заключалась в том, что настоящую овечку графиня согласилась держать на коленях лишь однажды, во время сеанса, — и овечка, не разбираясь в тонкостях аллегории, немедленно выразила своё мнение о происходящем самым естественным для овечки образом, испортив то самое холщовое платье безвозвратно.

Живописцу заплатили втрое за молчание. Молчание, впрочем, обошлось втрое дороже портрета и не помогло: к вечеру о нём знал весь замок, включая, разумеется, Жаклин, которая на сей раз не смеялась вовсе — просто сказала конюху-отцу с искренним недоумением: «Батюшка, а отчего её сиятельство так хочет казаться простой? Быть простой ведь вовсе не трудно — надобно просто ею быть».

Батист на это ничего не ответил, ибо, как всякий разумный конюх, знал: объяснять графине очевидное — занятие для человека, лишённого других забот, а у Батиста были лошади.

Автор, обещавший не подводить читателя за руку к разгадке, сдержит слово и здесь: он не станет утверждать, что Жаклин была изысканнее графини. Он лишь напомнит факты, а выводы, как заведено в приличном обществе, каждый волен делать сам.

Гастон продолжал носить Жаклин зайцев. Жаклин продолжала расспрашивать про кобылу. А графиня Дельфина де Курсийон, исчерпав себя в вопросе амазонок, портретов и охотничьих канав, заказала себе новое зеркало — прежнее, по её словам, «стало плохо видеть», — и по сей день ищет в нём подтверждения тому, чего зеркала, как известно, никогда не подтверждают: что «настоящий» Глазилегюр в округе всё же один, и это, вне всякого сомнения, она.

Небо на этот счёт хранит молчание. У неба, надо думать, и без того забот довольно — раздавать одинаковый блеск двум разным утрам, никого заранее не предупреждая.

5. Джентльменское соглашение города Спасение

Техас, 1881. Литературная история — в стиле мистера О'Генри, которому эйгология тоже была бы не в новинку.

Городок назывался Спасение, что в своё время показалось основателям остроумным, а теперь просто исчерпывающим: спасать здесь было решительно некого, кроме двух банков, шерифа без единого цента за душой и одной женщины, которая знала о городе больше, чем сам город знал о себе, — и молчала об этом с достоинством, приличествующим особе, работающей на городском телеграфе.

Шерифа звали Сайлас Бун. Про него в Спасении говорили одно: у Сайласа не найдётся доллара, даже если приставить револьвер к его собственному виску, — и это была не метафора, а бухгалтерия. Всякий штраф, взысканный его рукой, в тот же час оказывался в кармане какой-нибудь вдовы, чьё положение Сайлас узнавал раньше, чем она успевала пожаловаться. Спросить его самого, зачем он так делает, не пробовал никто — не потому что боялись ответа, а потому что все заранее знали: он удивится вопросу, как удивляются, если спросить, зачем дышать.

— Он же Скинанди, — объяснила как-то заезжему коммивояжёру хозяйка салуна, будто это исчерпывало вопрос полностью, что, впрочем, было чистой правдой. — У них у всех так. Возьмёт с тебя штраф — и тут же отдаст другому, кому хуже. Пробовали ему подарок сделать на Рождество — обиделся так, что неделю не разговаривал. Пришлось подарок переоформить на вдову Калхолм, чтобы он снова начал здороваться.

— И часто у вас тут… Скинанди? — осторожно спросил коммивояжёр, решив, что это, должно быть, какая-то местная болезнь.

— Один на весь округ, — гордо сказала хозяйка. — Больше и не надо. Он один за троих справедливость восстанавливает, а мы все на этом экономим на адвокатах.

— Сайлас, — сказал ему как-то банкир Хоррокс, — у тебя же дыра в сапоге.

— У вдовы Пирсон крыша течёт сильнее, — ответил Сайлас и пошёл дальше.

Единственное, чем шериф Бун владел безраздельно, было чувство юмора — сухое, как здешняя земля в июле, — и револьвер, который он предпочитал не доставать, справедливо полагая, что для поддержания порядка в Спасении хватает выражения его лица.

Второй банк города ограбили в четверг, изящно, без единого выстрела, и с запиской.

«Дорогие джентльмены. Вы храните деньги так, будто верите, что кто-то захочет их у вас украсть тайком. Это неуважение к профессии. Учитесь, дилетанты. С совершенным почтением, Тот, Кого Вы Не Узнали»

Весь город узнал его в тот же час — по походке, разумеется. Ни одна маска в мире не могла скрыть эту неспешную, замедленную, будто снятую на киноплёнку поступь человека, для которого спешить означало признать, что вокруг существует что-то важнее его собственного шага. Даже грабя банк, этот джентльмен шёл, как выходят к обеду.

— Это же Флетчер, — сказала прачка Мэгги, — тот самый, что три года назад приехал из Бостона учить наших фермеров хорошим манерам, а потом решил, что фермеры недостойны его манер.

— Тише ты, — отозвался почтмейстер. — Не узнали — значит не узнали. Так вежливее.

— Да чего там не узнали, — вмешался старик Джебедайя, весь вечер просидевший у окна с трубкой. — Его любой ребёнок узнает. Чистый Фрейстанди, каких поискать. Они все так ходят — будто уже победили, а вы ещё не в курсе. И грабит-то он не ради денег, вы приметьте: записку оставил. Фрейстанди без записки — это уже не Фрейстанди, а обычный вор, а обычным вором ему быть скучно.

— А почему тогда не поймаем? — спросил коммивояжёр, для которого это был уже второй урок эйгологии за один вечер, и оба раза бесплатно.

— А зачем? — удивился Джебедайя. — Он банкиров грабит, банкиры — Хоррокса и ему подобных. Своих Фрейстанди не трогает никогда, ему скучных целей не надо. Вот когда он начнёт грабить вдов — тогда и придём с шерифом. А пока пусть тренируется, глядишь, толк выйдет.

Это и было главным правилом Спасения, не записанным ни в одной книге законов: если человек надел маску, вежливость требует притвориться, что маска действует. Весь город знал Джентльмена Флетчера в лицо, в спину и в походку — и весь город с чистой совестью писал в рапортах «личность грабителя не установлена», потому что установить личность значило бы обидеть человека, который так старался.

Шериф Бун расследовал ограбление добросовестно, опросил всех свидетелей, каждый из которых уверенно показал, что видел незнакомца, — и в конце дня написал в рапорте ровно то же самое, потому что и у самого шерифа, при всей его прямоте, хватало такта не видеть того, чего не положено видеть по-соседски.

Тем же вечером Флетчер прислал ответную записку — уже персонально шерифу:

«Сайлас, я слышал, вы снова раздали вчерашний штраф вдове Калхолм. Восхищён и слегка раздражён — вы делаете мою профессию менее убедительной: зачем грабить банк, если шериф и так всё раздаёт? Ваш, с неизменным уважением к вашей глупости»

Флоренс Дэй заведовала городским телеграфом и знала о Спасении три вещи, которых не знал никто: во-первых, кто кому пишет; во-вторых, кто кому лжёт; в-третьих — и это она бы не призналась даже под пыткой, — что она сама не знает, кого из двоих любит больше.

Обмануть Флоренс не мог никто в городе — за глаза её называли Ясновидящей, хотя ясновидением это не было, а было чем-то попроще и понадёжнее: она просто видела насквозь любую маску, будь то бумажная, из чёрного шёлка, или та, что люди носят вместо лица.

— Стьёрна, — говорила она сама себе иногда, глядя в зеркало над телеграфным аппаратом, тоном человека, который давно смирился с диагнозом. — Ну кто тебя за язык тянул родиться Стьёрной. Была бы Могулейгом — вышла бы замуж за первого приличного фермера и горя не знала. А так изволь мучиться выбором между двумя, которых насквозь видишь, и оба, между прочим, знают, что ты их видишь, и оттого ведут себя ещё хуже, каждый на свой манер.

Флетчер знал это лучше прочих — потому что был единственным в городе, кого её взгляд не заставлял чувствовать себя раздетым, а заставлял, наоборот, выпрямляться и становиться лучше собой, будто под этим взглядом стоило являться в самом полном блеске.

С Сайласом было иначе. Сайлас никогда не заставлял её ничего чувствовать нарочно — он просто был, ровно, как утро, и, кажется, вовсе не замечал, что она смотрит на него дольше, чем того требует обмен телеграммами.

Флоренс пыталась решить эту задачу математически — вечерами, за конторской книгой, где вместо цифр у неё выходили два имени и прочерк между ними.

Сайлас никогда ничего не попросит для себя. Значит, если я ему нужна — я узнаю об этом последней, потому что просить не в его природе.

Флетчер попросит всё и сразу, если решит, что хочет. Значит, если я ему не нужна — я узнаю об этом первой, потому что молчать не в его природе.

Вывод, к которому она в конце концов пришла, не был выводом о любви — он был выводом о нужде, а Флоренс давно подозревала, что для неё это едва ли не то же самое. Сайлас был бы совершенно, полностью, до последней пуговицы цел, даже если бы она уехала из Спасения завтра и никогда не вернулась, — он бы так же раздавал штрафы вдовам, так же шутил сухим тоном, так же не заметил бы дыры в собственном сапоге. А вот Флетчер — при всём его блеске, при всей его иронии, при всей его неспешной уверенности в собственной неотразимости — был устроен так, что без чьего-то восхищённого взгляда попросту тускнел, как позолота без полировки. Ему нужно было, чтобы кто-то смотрел и не отворачивался, — и Флоренс, которую невозможно было обмануть, единственная умела смотреть на него так долго, что он не успевал заскучать.

Она выбрала не того, кого не хватало ей. Она выбрала того, кому не хватало её.

Флетчера так и не поймали — по той простой причине, что ловить его пришлось бы всему городу разом признаться, что все давно всё знают, а признаваться в этом Спасение считало дурным тоном. Вместо этого произошло нечто более техасское: город тихо, коллективно, не сговариваясь вслух, решил, что грабителя пора амнистировать через уважение.

— Знаете, Флетчер, — сказал ему как-то Хоррокс на крыльце своего же банка, того самого, что был ограблен дважды, — с вашей манерой держаться вам бы не банки грабить, а баллотироваться.

Флетчер посмотрел на него с той самой неспешностью, за которую его всегда узнавали, и сказал:

— Я подумаю об этом, Хоррокс. Спасибо, что подали идею. Раньше мне это просто не приходило в голову, потому что мне не приходило в голову, что этого недостаточно.

Ему хватило пяти лет, женитьбы на Флоренс Дэй, которая вела все его дела с точностью человека, которого невозможно обмануть, и одной чрезвычайно изящной легенды о благородном разбойнике из Спасения, который «грабил банкиров, а не бедняков» — легенды, которую сам же Флетчер, надо признать, немного приукрасил в собственную пользу, пока она путешествовала из штата в штат. К моменту, когда легенда доехала до Вашингтона, она уже не упоминала о том, что банкиры, которых он грабил, ничем не провинились, кроме того, что были не Флетчер.

(Старик Джебедайя, доживший до этих новостей, только крякнул в свою трубку: «Я ж говорил — толк выйдет. Фрейстанди либо в тюрьму, либо в президенты, середины не бывает, зависит только от того, кто первый догадается сказать ему, что тюрьма скучная».)

Шерифу Буну предлагали пост судьи, пост в законодательном собрании штата и однажды, по пьяному делу на съезде партии, даже пост губернатора. Всякий раз Сайлас удивлялся вопросу совершенно искренне — тем же манером, каким удивлялся бы, спроси его кто, зачем дышать, — и отвечал, что в Спасении и так хватает вдов, а других городов у него нет.

Он умер шерифом, в том же доме, с той же дырой в том же сапоге, только другого размера, и городская казна, вопреки всем законам бухгалтерии, так и не смогла объяснить, куда за сорок лет делись все взысканные им штрафы.

Флетчер стал сенатором от штата, потом — тем, кем становятся некоторые особенно убедительные сенаторы. Историки по сей день спорят, кто на самом деле писал его знаменитую инаугурационную речь про «нацию, которая заслуживает лучшего вида на саму себя», — записей об авторстве не сохранилось, но телеграфистка из городка Спасение, ставшая к тому моменту первой леди, отчего-то была единственным человеком в стране, который знал каждое слово этой речи наизусть ещё за неделю до того, как её произнесли.

А в маленьком городском архиве Спасения, никем не читанная, по сей день хранится записка, найденная в кармане покойного шерифа Буна:

«Сайлас, я слышал, вы снова раздали вчерашний штраф вдове Калхолм. Восхищён и слегка раздражён…»

Сайлас так и не ответил на неё. Впрочем, судя по всему, ответ был и не нужен — оба джентльмена, кажется, давно понимали друг друга без переписки, что в Спасении считалось высшей формой вежливости.

6. Тётя Люся в соседнем кабинете

Наши дни. Альтернативная история — та, в которой эйгологию уже знали, но ещё не все.

«Бюро идеальных сочетаний» занимало весь третий этаж бизнес-центра и встречало клиентов плакатом, на котором сплетались символы зодиака, спирали ДНК и почему-то капли крови — как будто дизайнер решил не выбирать между тремя "религиями" и на всякий случай угодить всем сразу.

— Итак, — сказала консультантка Милана, барышня лет двадцати пяти с браслетом, на котором значилось «Генератор, 5/1, эмоциональный авторитет», — начнём с базового пакета: знак зодиака, асцендент, группа крови и резус. Есть данные?

— Овен, асцендент Дева, вторая положительная, — послушно отчиталась Нина. В третий раз за год. В прошлые два ей выдавали «Стрельца, идеального для строительства долгосрочных отношений» и «Скорпиона с потрясающей сексуальной энергетикой» — оба закончились одинаково, недолгими отношениями и абсолютно никакой энергетикой.

— Чудесно. — Милана защёлкала по планшету. — С этим пакетом идут ещё Дизайн человека и нумерология даты первой встречи. Хотите комплексный тариф? Проценты гарантируем по среднему по больнице... то есть по базе.

— А что не по среднему?

Милана замялась, будто её спросили о чём-то неприличном.

— Ну, есть ещё, конечно, одна методика. Кабинет напротив, тётя Люся принимает. Туда, если честно, никто не ходит — ноль конкретики, никаких процентов, посмотрит на вас и что-то скажет одним словом. Бесплатно, кстати. Наверное потому туда и не ходят — если бесплатно, значит, не работает, так ведь?

Нина, у которой оставалось десять минут до следующей встречи, из чистого упрямства всё-таки заглянула в соседнюю дверь.