Развод. Сердце на осколки

Смахиваю слезу.

— Не-е-ет... — тяну. — А что случилось?

— Моющие закончились. Завтра — объект. А я дозвониться не могу, платёж провести надо. Вот и думала...

Молчу, сжимая телефон до хруста пластика.

— Если он рядом, передай трубку, мне только платёж согласовать...

Плотно сжав губы, смотрю на розы, лежащие у меня на коленях. Скидываю их движением ноги. Но они цепляются колючками — как Ник.

— Или скажи, как с ним связаться. Я не могу без него. Сама знаешь...

«У тебя нет другого выхода, малыш...» — звучит в голове.

— Может, с вашего счёта оплатить, как всегда? Вы потом сочтётесь — по-семейному.

Розы падают на пол с глухим стуком.

— Нет, с моего не надо, — отвечаю, может, слишком резко. — Я девочкам позвоню. Пусть глянут на складе — вдруг что осталось.

— Поняла... — тянет. — Ну, дело ваше.

Сама виновата, что не имела доступа к бухгалтерии клининга. Считала: одна семья — общий бюджет. А Ник уверял, что не хочет меня грузить «лишними проблемами».

Иногда я сама делала срочные платежи. Потом он возмещал — если я напоминала.

Захожу в приложение банка. Конечно, поступлений нет. Денег — немного.

«У тебя нет другого выхода, малыш...»

Запуская пальцы в волосы, утыкаюсь лицом в колени. Мышеловка какая-то!

Вижу своё неприглядное будущее: ночую в подсобке ветеринарки у Алинки, а Ромка — чумазый, голодный, не может войти в ванную, потому что отец там с очередной пассией...

От этих мыслей меня прошибает потом.

Телефон снова вибрирует, но я не отвечаю. Боюсь — ни один кардиостимулятор не выдержит таких нагрузок.

— Почему сидите? А ну быстро ложитесь!

Поднимаю взгляд — передо мной Ярославцев. Даже не заметила, как он вошёл.

— Не понял! Вы домой не хотите? — смотрит на валяющиеся на полу цветы и раскатанные апельсины. — Совсем себя не бережёте!

Рявкает грозно, но всё равно я ему благодарна. Это забота. А сейчас даже эти крохи человечности мне приятны.

11.

– Простите, Олег Игоревич, – торопливо утираю мокрые щёки. – Всё хорошо. Я так...

Он останавливает меня недовольным взглядом, а я почему-то испытываю облегчение. Наверное, все пациенты так себя ощущают рядом с врачами, которые спасли им жизнь? Я не знаю.

Но в его присутствии меня одновременно распирает благодарность и охватывает ощущение, будто с его появлением испаряются все мои неприятности.

Не спрашивает про беспорядок в палате, и за это я ему отдельно признательна. Что я могу сказать? По-бабски жаловаться на мужа?

Ярославцев медленно, будто опасаясь наступить на мины, обходит апельсины. Подходит ко мне.

Тащит к себе стул, который скрипит ножками по линолеуму, и я морщусь. Он тут же подхватывает его и ставит рядом беззвучно.

Привычным жестом сбрасывает с шеи фонендоскоп и вставляет в уши блестящие дужки.

– Давайте послушаемся...

Послушно опускаю простыню, и он погружает металлическую головку стетоскопа в вырез больничной ночнушки.

Металл – ледяной, а руки у него – сухие и тёплые. Вспыхиваю при мысли, что лежала перед ним на операционном столе. Голая.

Но он даже не смотрит на меня. Едва заметно шевелит губами. Передвигает этот чёртов кружочек влево-вправо, а я из-под ресниц поглядываю на него, и почему-то мне хочется, чтобы он слушал подольше.

От него спокойствием веет. Кажется, уйдёт – и опять всё навалится...

Ярославцев недовольно набрасывает стетоскоп обратно на шею.

– Я не отпущу вас!

– Что? – выныриваю из своих мыслей. Сначала даже кажется, что он говорит мне это не как врач...

– Вы не бережёте себя. И позаботиться о вас некому.

Суетливо поправляю ночнушку на груди.

– Ну почему же, есть...

– Вы здесь третий день, а вам до сих пор одежду не привезли. И посуда больничная. И апельсины вам нельзя, у вас аллергия...

Открываю рот, чтобы уточнить, откуда у него такие сведения, но быстро соображаю. Конечно, у него в руках моя больничная карта.

Только странно, что мой врач знает обо мне больше, чем мой муж.

Мелькает шальная мысль: за последний год голой меня видел только он. А может, и дольше.

Ник «развратные игрища» не приветствовал. Быстро под одеялом – и спать... Утром же дел много, вставать рано.

Тем удивительнее, что душевые кабины его так возбуждают.

Снова подкатывает обида к горлу – за себя, за свою женственность. Поджимаю губы, чтоб не разреветься.

– Анастасия, так нельзя, понимаете? Я вам кардиостимулятор поставил не для того, чтобы вы своё сердце опять гробили.

Олег Игоревич накрывает мою ладонь рукой. Пальцы у него красивые, длинные – такие и должны быть у хирурга. Так и хочется смотреть, не отрываясь.

Помолчав, добавляет:

– Или позволяли другим его гробить.

– Я не позволяю, – ловлю его недовольный взгляд, снова туплю и бормочу. – Извините.

– Да хватит вам извиняться уже! – он чуть не взрывается. – Ну что это такое? Вы же нежная, красивая, привлекательная женщина. Настоящая королева! Ну что это за расшаркивания постоянные? Не надо!

– Не буду, – покорно улыбаюсь и поправляю за ухо выбившуюся прядь.

Мне тяжело ему противостоять, и приятно, что для кого-то я королева.

Телефон снова дрожит, и я раздражённо вздыхаю. Даже в эти редкие мгновения женского счастья кто-то смеет вмешиваться.

– Вам сил нужно набираться, отдыхать. Кардиостимулятор – не панацея, просто помощь для вашего сердца. К тому же каждый организм индивидуален, ещё не известно, как ваш отнесётся к такому «костылику». И если вы и дальше будете себя добивать, то нам придётся встречаться с вами на регулярной основе...

Он говорит, я одним ухом слушаю и думаю о том, что повезло же какой-то женщине.

Явно не обижает, и любовниц в ванной не прячет. Вон, на работу к своей жене приезжал, я же помню. Только позавидовать можно ей. Таких мужей нужно запускать в массовое производство. Штамповать пачками и выдавать, чтобы у каждой женщины был свой.

Тихо улыбаюсь своим мыслям.

И снова вибрация.

– Вы ответьте уже, кто-то потерял вас.

– Угу.

Снимаю экран с блокировки и пару секунд смотрю на сообщения, отказываясь верить своим глазам.

– ...Есть ещё медикаментозная терапия, но в вашем случае это малоэффективно...

Слова вливаются в меня туманным облаком и тут же выскальзывают обратно.

Я смотрю на экран, и губы покалывает иголочками. Почему-то на лбу выступает пот.

– ...Анастасия! – Он поднимает меня за подбородок, серые глаза совсем близко – каждую ресничку вижу. – Вы что это? Не уплывайте...

А я и не уплываю. Смотрю ему в глаза, цепляюсь сознанием за своё крошечное отражение в зрачках.

Потому что я борюсь с желанием перевести взгляд вниз и прочитать остальные сообщения. А пока перед мысленным взором бегут буквы, складываясь в слова. «Отстань от него, тварь», «Фригидная старая курица» и что-то ещё...

Но тоже гадкое и очень противное.

Ярославцев вырывает из моих рук телефон, пробегает глазами по гаснущему экрану.

– Бл...! – Вскакивает и мчится к двери, орёт: – Сестра, сюда, быстро!

12.

– Вы не имеете права!

Я просыпаюсь от голоса Ника и сначала не понимаю, снится мне это или нет.

– Там моя жена, как вы смеете?

Сначала наваливается непонимание. Это же мой муж, он хочет ко мне попасть... А потом вспоминаются сообщения, и я ногтями скребу по подушке. Хочется вытащить её из–под головы и накрыться с головой.

Пальцы слабые, соскальзывают. Мне не удаётся ухватить уголок.

– Я вынужден препятствовать вашей цели угробить мою пациентку...

Замираю. Ярославцев.

Говорит тихо, нарочито вежливо. Но даже из–за дверей слышно, как его голос вибрирует яростными нотками.

– Да как ты можешь, эскулап поганый...

Сдавленный крик, непродолжительный шум и грохот. И снова пространство разрывает вопль Ника.

– Я на тебя в суд! Ты пожалеешь, понял!

Он кричит что–то ещё, но голос удаляется, уходит.

Под дверями Ярославцев отдаёт кому–то сдержанные указания, затем тишина.

Закрываю глаза и вминаю затылок в подушку. Слышу, как он заходит.

Мне почему–то стыдно смотреть ему в глаза. Не хочется ничего объяснять, жаловаться или оправдываться. А ведь придётся?

Он заходит, со вздохом опускается на стул у моей кровати и шуршит бумажками. Мягко касается моего лба, отводит волосы с лица.

И звенящая тишина. Такая плотная, что, кажется, мысли свои слышу.

Неужели смотрит? Разглядывает меня.

Мне кажется, я не дышу всю минуту, пока длится эта пытка. Пусть думает, что я сплю.

Приподняв мою правую руку, щупает пульс. И резко отпускает...

Как послушная девочка, изящно опускаю руку на грудь. И он хмыкает.

– Настя...

Я не шевелюсь. Я сегодня – спящая красавица.

– Я понимаю, что тебе не хочется просыпаться, – тихо шепчет, склонившись ко мне. Так низко, что я чувствую дыхание на щеке. – Но в реальность придется возвращаться. Это моя работа, чтобы ты жила. Здесь и сейчас.

Не хочу! Тогда нужно думать, что делать с Ромкой, жильем, деньгами, искать адвоката, беседовать с Ником. Не хо–чу!

– Если бы ты была без сознания, рука бы на лицо упала. – Его дыхание щекотит мне ухо.

Я не выдерживаю, улыбаюсь.

– Ну вот, другое дело. Ты уже двенадцать часов спишь.

Для приличия дрогнув ресницами, открываю глаза. Его лицо совсем близко. Серые глаза с зелеными крапинками смотрят на меня с какой–то нежной участливостью.

– Как самочувствие?

Снова улыбаюсь и киваю. Разве может быть плохо, когда на тебя так смотрят?

– Пришлось дать тебе успокоительное, – слегка ведёт рукой по моей голове, как бы поглаживая и успокаивая, но я невольно тянусь за его ладонью, как соскучившийся по ласке котёнок. – Тебе нельзя так нервничать после операции.

– Хорошо, – произношу одними губами. – Я постараюсь не нервничать.

Мне и правда, сейчас всё равно, что там с моим мужем. Я живу здесь и сейчас, как он и сказал.

– Я бы не возвращал тебе телефон, но боюсь, что ты будешь против. Да?

– Да. Дочь будет волноваться. – Хриплю. – Наверное, звонила уже.

– Возможно. Я отключил его. Вернуть?

Киваю.

Он отстраняется от меня и лезет в карман халата. С неохотой протягивает мне мобильник.

Я беру его так, будто мне дают раскалённый кирпич. Пальцы дрожат, с трудом удерживая телефон в ладони. От слабости, страха или от обиды – я и сама не знаю.

– Те сообщения, что я видел, могли и здорового человека подкосить. – добавляет он

Закусываю губу и снимаю блокировку.

– Это любовница мужа, – шепчу и добавляю, подумав. – Наверное.

– Да уж, точно не твои друзья, – ухмыляется. – Тебя будто специально хотели добить. Удали их не читая.

Встаёт и я бросаю на него умоляющий взгляд.

– Остаться, да?

– Да, пожалуйста.

Хочу сказать, что с ним мне не так страшно. Но почему–то стесняюсь.

Мы незаметно и органично перешли на «ты», хотя «выкать» женщине, которую при тебе назвали старой фригидной дурой – наверное, запредельный уровень вежливости, граничащий с занудством.

Олег Игоревич тактично отходит к столу, а я пробегаюсь глазами по непринятым звонкам. Несколько от Алинки, с работы, и куча вызовов от Ника.

И сообщения от него:

Меня подставили. Я уволил эту дрянь.

Не верь никому, я с ума схожу.

Настя, я тебя люблю. Ты единственная женщина

И прочее, и прочее...

Возможно, не будь здесь Ярославцева, я бы набрала Ника. Уж очень искренние переживания.

Еще одно сообщение приходит, когда я держу телефон в руках.

Этот утырок выгнал меня из больницы. Настя, я буду всю ночь стоять под твоими окнами. Дай объяснить!

Внутри меня сейчас две женщины – одна отчаянно хочет, чтобы Ник сказал мне правду. Чтобы весь этот ужас оказался ложью. Я бы вернулась домой, к сыну. Пила бы кофе из любимой чашки по утрам, по вечерам мы с Ником смотрели бы фильмы, а по выходным пили вино из высоких фужеров богемского хрусталя, которые свекровь подарила на свадьбу.

А вторая женщина желает... Даже не знаю, чего она хочет. На осознание всего происходящего и месть у неё просто нет сил. Она хочет просто лежать в палате, и изголодавшимся по нежности женским сердечком хватать крохи ласки и заботы от почти незнакомого доктора. Набираться сил и постепенно оживать.

Чтобы не думать о Нике, удаляю все гадкие сообщения с незнакомого номера. Там, кстати, еще и несколько фотографий. Если бы не Ярославцев, притулившийся на стуле рядом, я бы точно не удержалась, и как мазохистка со стажем просмотрела бы все детали. Но он рядом, и я ему обещала это сделать. Все равно Ник скажет, что это фотомонтаж.

Стул поскрипывает, и я бросаю быстрый взгляд на врача. Он ведет ладонью по лицу и зевает. Только сейчас отмечаю, что вид у него осунувшийся, костяшки на руке сбиты. Наверное, дежурил всю ночь. Ника от палаты отгонял. Еще и я тут со своими выкрутасами – то спящей притворяюсь, то прошу посмотреть, как я буду в телефоне рыться.

Внутри всё отзывается болью, будто это я виновата, что он такой потрёпанный. Сама–то выспалась, а теперь будто добиваю его.

Всего несколько секунд изучаю ссадины на руках, раздумывая, как бы мне ему отплатить. Наконец, решаюсь.

– Знаете, – произношу тихо. – У меня сейчас не лучший момент. Но, когда всё наладится, я могу вас в гости пригласить?

Он как–то странно ухает и смотрит на меня с подозрением.

– Вы не подумайте. С женой приходите, с детьми. Я готовлю хорошо... У вас же есть дети?

– Сын...

– Ну вот, – Я оживляюсь и даже привстаю на локтях. Мне сейчас просто необходимо что–то говорить, делать. Или выспалась, или стараюсь занять себя чем–то чтобы не переживать и не накручивать себя. – Как здорово. И у меня тоже сын есть. Я, как выпишусь, обязательно вас чем–то вкусным угощу. Любите манты? Кстати... Можно у дочки моей, Алины, собраться. Там тесновато будет, зато душевно. Я с женой вашей рецептом поделюсь, у меня еще мамин, фирменный. Мальчики поиграют вместе. Вашему сыну сколько лет?

Он смотрит на меня так, будто я у него закон Ома спрашиваю. Или греческий алфавит.

Несколько долгих секунд изучает моё лицо. Затем открывает рот, будто что–то сказать хочет. И снова закрывает.

Если начала, нужно уж и заканчивать. Прочищаю горло и спрашиваю, сгорая от неудобства.

– Ну как? Хорошая идея?

– Так, Богданова, – рявкает. – Вы мне зубы не заговаривайте. Выпишитесь сначала. На глупые сообщения не отвечать, мужа к чертям посылать, травмировать себя не позволять! – непривычно грозно рычит. – А будете расклеиваться, я вас... Я вас переложу в палату к Серафиме Сергеевне. Вот там послушаете, какие проблемы у людей бывают. Все дурные мысли из головы сразу выбросите...

Дурные мысли, это что я отблагодарить его хотела?

Я едва не давлюсь воздухом от смущения, а он резко встаёт и выходит, хлопнув дверью.

Наконец–то достаю подушку из–под спины и валюсь навзничь, прикрыв пылающее лицо.

Идиотка! Ладно бы коньяк ему подарила. Конфеты с ликёром. Даже просто конверт. Нашла, что предлагать! Рецептом мантов, блин, с женой поделюсь... Мальчики поиграют!

Придушить себя готова. По привычке прислушиваюсь к своим ощущениям.

Стыдно да, но сердце колотится ровно и чётко. И в пот не бросает. Наверное, на стыд мои приступы дурноты не распространяются. Или на Ярославцева.

13.

Я не отхожу от окна. Стекло ледяное, холод прожигает лоб. По палате тянет стерильной прохладой, но меня распирает жар от тревоги.

Алина обещала заехать к обеду и забрать меня домой. Мы уже всё решили: пока идёт развод, поживу у неё. Подальше от Ника, подальше от этой… липкой, удушающей жизни. Я на его звонки не отвечаю, а к больнице его не пускают – спасибо охране. Наверное, его отрезают прямо от входа.

Только обед давно прошёл.

Вечернее солнце бьёт в окна соседнего корпуса, отражается в них яркими бликами, наполняя мою палату умиротворяющим светом. А Алины всё нет.

Ярославцев заходит несколько раз. С усталой улыбкой вглядывается в моё лицо, кивает и уходит. Всегда бросает что-то смешное и одобряющее, вроде:

– Дочка марафет наводит, наверное. Ничего, скоро будет. Вы у меня обе санитаров не смущайте только.

Я ободряюще хихикаю, пряча тревогу. Ему некогда меня гладить по голове и успокаивать. А я и не хочу быть обузой.

Мне же дальше придётся жить без его опеки, поэтому стараюсь не расстраивать своего чудесного кардиолога.

Ничего, скоро Алина подойдёт. Я просила её собрать небольшой врачебный презент. Мне до сих пор неловко за своё предложение, которое он так странно воспринял. Постараюсь исправиться.

Я опять звоню Алине и слушаю сообщение о том, что абонент находится вне зоны…

Сердце стучит всё громче, будто пытается пробить рёбра. Звоню снова. И ещё раз.

Хочется верить, что ничего не случилось. Что она просто забыла, перепутала или занята. У неё новый парень, вся в любви и заботах.

Дверь палаты открывается резко, и я дёргаюсь.

Не Алина…

Натянуто улыбаюсь, увидев Олега Игоревича, но моя чахлая улыбка тут же сползает, когда за его спиной вырастает Ник. Он в спортивном костюме, под глазом зелёно-жёлтый синяк – видимо, застарелый презент от Олега Игоревича. Лицо исполосовано свежими царапинами. Вид помятый.

У меня всё внутри проваливается. Под волной слабости медленно опускаюсь на стул.

– Что случилось? – выдыхаю в ладонь.

– Настя, – Ник говорит тихо. – Ты только не волнуйся…

И я покрываюсь внутри изморозью. Все ужасные новости начинаются с этой идиотской фразы.

– Что? – шепчу побелевшими губами.

Ник присаживается на корточки передо мной и берёт меня за руку. Послушно поддаюсь – я сейчас будто ватой набита.

– Она ушла в поход, на связь не выходит… Не переживай, её найдут, она не одна.

Я слышу его слова и понимаю их по отдельности, но мозг отказывается складывать их в смысл. Ну да, моя Алина может вот так – сорваться на поиски приключений. Но она же знает, что меня выписывают. Она не могла уйти далеко.

– Ко… когда? – у меня сухо во рту. – Когда ушла?

– Второй день уже пошёл, Насть. Не волнуйся. Их ищут.

Ярославцев подходит, кладёт ладонь мне на плечо. Ладонь тёплая, уверенная.

– Богданова, если вам нехорошо, можете остаться.

Но я его почти не слышу, стряхиваю руку движением плеча.

– С кем она?.. – мой голос чужой, рваный. – Ты его знаешь? Телефон есть?

– Конечно, знаю, – Ник чуть пожимает плечами. – Серёга, хороший парень. Но и его телефон недоступен.

– Ты знаешь, а я… даже имени не знала, – слова рвутся шёпотом. Горло сжимает обида. – А тебе она рассказала?

– Да, мне рассказала, – в его голосе покровительственное снисхождение. – Настя, если бы ты меньше дулась и больше интересовалась…

Я опускаю взгляд на свои колени и тупо рассматриваю руку Ника. Под его ухоженными ногтями грязь, будто землю рыл.

Он что, и правда по лесу ходил? Искал её?

А я ведь и правда не лезла к ней. Да и Алина не спешила делиться. Всё-таки я в больнице лежу. Отмахивалась и отсмеивалась: вот выйду – познакомишься.

Почему-то накатывает чувство вины. Будто, если бы я не валялась здесь, то могла что-то сделать.

– Ты же в больнице… – великодушно успокаивает Ник. – Ты и не должна была её парня знать. Я пока за ней присматривал.

– Вот и присмотрел… – цежу злобно. И тут же по привычке тихо добавляю. – Прости.

Да, Ник тоже не виноват. Никто не виноват. Глупо ссориться, когда взрослая дочь ушла куда-то и не даёт о себе вестей.

– Не начинай, – он поджимает губы, глаза прищурены. – Сейчас не время. Главное – чтобы она нашлась.

– Я… хочу к ней, – выдыхаю наконец, но голос ломкий, как тонкое стекло. – Если её ищут, то мне туда нужно. Где, в каком районе?

– Нельзя тебе. Ты же понимаешь? Там профессионалы работают. Я всех поднял, не переживай.

Ярославцев рядом кивает, соглашаясь.

– До последнего тебе не говорили. Я надеялся, что найдём. Прямо с поисков к тебе приехал, – сглотнув, добавляет Ник и поднимает на меня покрасневшие глаза: – Настя, в такие моменты семья должна быть вместе. Поехали домой. Ромка скучает. Тебе нужен покой.

Я глотаю воздух рывками. В висках давит, будто кто-то сжал голову обручем.

Резко встаю, и обхватив себя руками, отворачиваюсь к окну. Снаружи – стена другого корпуса и пустая аллея. Листья кружат по асфальту, как потерянные души.

Мой муж бегал по лесу с волонтёрами, где-то в пустом доме сидит перепуганный и голодный Ромка. И только со мной все носятся, как с хрустальной вазой. Берегут.

Закусив губу, оборачиваюсь и смотрю на своего врача.

Он стоит рядом, руки в карманах, глаза серьёзные.

– Езжайте. Мне спокойнее будет, если вы под присмотром. Хотя бы на пару дней.

Я позволяю Нику поднять меня. Ноги ватные, колени дрожат. Он поддерживает за локоть, и мы идём по коридору.

– Её найдут, – успокаивает он меня. – Сейчас двадцать первый век. Люди так просто не теряются. Наверняка сели батареи.

Я прижимаюсь к его боку, меня колотит - от волнения или холода, сама не знаю. Наверное, мне так проще идти, сама я и шагу не сделаю.

На улице пахнет бензином и мокрой листвой. Я вдыхаю – и в горле встаёт ком.

Где-то моя девочка… Господи, пусть с ней всё будет хорошо.

Мы идём к машине, я спотыкаюсь и Ник обвивает рукой мою талию. Он ведёт меня по той аллее, на которую я смотрела сверху. Поднимаю глаза в надежде увидеть среди одинаковых прямоугольников своё окно.

В одном из окон – белый халат, это Ярославцев смотрит на нас. В прощальном жесте поднимает руку.

– Не переживай, мы найдём её, – бормочет Ник. – И всё снова будет хорошо.

14.

— Настя, сядь и успокойся, — рявкает Ник.

Но я не могу. Ноги сами носят меня по комнате — пять шагов до окна, разворот, пять шагов обратно.

Кругами хожу, как раненый зверь в клетке.

— Мам, правда, задолбала! — сын швыряет телефон на диван. В его голосе — не детское раздражение, а взрослый страх.

Я понимаю его и не злюсь. Его мир сейчас разваливается на части — расходятся родители, пропала сестра, и он не знает, как это склеить обратно.

— Туда нужно поехать, — голос у меня дрожит, руки сами складываются в мольбе. — Ник, ты же знаешь, куда они пошли? Поехали туда, а?

— Если ты после операции себе бронхит заработаешь, Алинка тебе спасибо не скажет, — Ник хмурится, а в глазах та же беспомощность, что гложет и меня. — Иди в постель. Если будут новости — сообщу.

— Если я там буду, рядом... — голос срывается. — Может, почувствую что-нибудь? Пожалуйста!

— Послушай, — он резко встаёт, подходит ко мне, ладони вжимаются в мои щёки, заставляя вскинуть лицо. — Я поднял всех. Я сделал всё, что мог! Ты сама знаешь, какие у меня связи.

Киваю. Знаю.

— Поэтому давай не будем мешаться под ногами у профессионалов. Зачем им в лесу финансист и домохозяйка?

— Я директор твоей фирмы, — произношу на автомате. — Уже год!

Меня каждый раз ранит, когда меня называют «домохозяйкой». Будто я ни на что больше не способна или у меня был выбор. Да, я долгое время не работала после рождения Ромки. Здоровье нужно было восстановить, и детям требовалось уделить внимание. Да и Ник требовал неукоснительного порядка, свежей пищи и уюта.

Мне иногда кажется, что муж организовал этот клининг, чтобы не стыдиться перед своими клиентами и партнёрами за никчёмную жену.

— Клининговой, Настя, — Ник вздыхает. — А не по экипировке для спецназа или экстремальным путешествиям. Я не хочу тобой рисковать. Переживать ещё и за тебя — это слишком.

В его глазах — вселенская печаль и тёмная боль. Сердце подскакивает к горлу от жалости.

Что я творю! Он, и правда, переживает за нас. Меня сейчас простая простуда свалит с ног. Не стоит быть такой эгоисткой. Мне, может, и проще быть там, рядом с поисками. Но ему — проще, когда я здесь.

— Хорошо, — покорно соглашаюсь.

И он, помедлив, отпускает моё лицо, продолжая вглядываться — горячо, трепетно. У меня мурашки бегут от его взгляда.

А потом — резко, почти грубо — обхватывает меня, прижимает к себе. Я утыкаюсь носом в его грудь. Вдыхаю знакомый запах и всхлипываю.

Ник гладит меня по голове.

— Всё хорошо будет, родная, всё будет хорошо.

Ромка подходит, и я свободной рукой прижимаю его к своему боку. Так и стоим мы втроём, обнявшись.

И мне становится тепло и тихо. В меня будто переливается уверенность Ника.

Нет, я не забыла ничего. Его гадкая измена липким тёмным пятном въелась в меня. Сидит где-то в печени и отравляет.

Но если это пятно глушить теплом и объятиями, отмывать любовью и заботой, может, оно пройдёт?