Развод. Оставлю тебя в прошлом

Хватаю с полки пачку сухого заменителя молока. Дёргаю ящик стола, вытряхиваю оттуда шприцы, соски, всё это сгребаю в свою сумку. Со стола хватаю ключи от клиники. Иду к выходу.

Мне плевать, что будет. Мне и так светит штраф за несанкционированный вход на работу и, скорее всего, увольнение. Подумаешь, разбитая витрина.

Оборачиваюсь к Климу, который так и стоит, глядя на меня.

– Выходи, нужно закрыть дверь. Хотя... Как хочешь! – равнодушно машу рукой в его сторону.

– Стой, ты куда? – Клим догоняет меня у входа.

– Не твоё дело.

– Я подвезу...

– Нет, я сама справлюсь, - громыхаю ключами, втыкая их в замочную скважину.

– Я не пущу тебя, уже поздно.

Молчу, пока опускаю защитную решетку. Она лязгает с противным скрежетом.

Повернувшись к Климу, который стоит в вопросительном ожидании, машу раскрытыми ладонями перед его лицом, как перед слепым.

– Ты не можешь мне приказывать. Ты мне уже никто! Ау! Очнись!

Пытаясь обойти его, ухаю по щиколотку в сугроб, по ногам поднимается озноб. Клим хватает меня за куртку и дёргает на себя.

– Мужчина, заканчивайте хватать меня! – Верещу, теряя равновесие, но он успевает меня подхватить под мышки. Встряхнув, ставит перед собой, удерживая за плечи.

– Нет, – глухо рычит он, вглядываясь в мои глаза. – Не позволю…

– О-о-о... — издевательски тяну, замирая. – Я же забыла. Ты у нас любишь торговаться? Ладно. Я разрешаю тебе меня довезти. Но... – делаю паузу, давая словам впитаться, как яду. – Но ты прямо сейчас решаешь вопрос с Августой. Ясно? Звони ей! Говори, что она едет в гостиницу. Сию! Минуту! Или я вызываю такси и исчезаю навсегда.

23. Про ответственность

– Сергей, ближайшие сутки всё решат. – Плотнее укутываю щенка одеяльцем и поднимаю глаза на хозяина Лесси. – Это не значит, что вы положите малыша и будете ждать. Это режим и ответственность.

– Но как же... – Сергей в недоумении пожимает плечами.

Могу понять его растерянность. У Сергея, который оказался спортсменом-биатлонистом, жизнь за последние сутки тоже сильно изменилась.

Еще недавно он был счастливым хозяином породистой красавицы, а теперь – «отец» трёх щенков, от одного из которых капризная молодая мать отказалась.

– Режим тебе сказали! Что здесь сложного? – Вступает Клим, который до сих пор скромно отирался у стены, и я недовольно кошусь на него.

– Тебе практику не засчитают, если будешь хамить! Что здесь сложного? – парирует Сергей. Явно мужские перепалки ему привычнее, чем уход за новорожденными щенками.

Невольно фыркаю, поправляя тёплую грелку, уложенную в коробку. Когда мы приехали, я представила Клима студентом–практикантом, и тот не решился возражать безобидной лжи. Решил, что может подставить меня, если это срочный вызов. А теперь, на тебе! Отогрелся, как и щенок.

В дороге мы не разговаривали, я по телефону давала указания хозяину Лесси, что подготовить к моему приезду, а Клим решал вопросы с моей свекровью. Так что пришлось импровизировать на ходу.

– В общем так, – продолжаю, стараясь не обращать внимания на то, как почти осязаемо по комнате струится ненависть между мужчинами, – сейчас я щенка покормила. Сергей, через три часа, повторите процедуру. Только аккуратно, пасть у малыша нежная, зубов ещё нет... Сергей, через три часа! Малышей будит мама, но сейчас вы за неё.

– Зачем ему столько раз одно и то же объяснять! – зло встревает Клим. – Или у спортсменов лыжи в мозгах застревают?

– Я, смотрю, тебе за твою дерзость кто-то морду уже разукрасил. Добавить, может? – в ответ ярится Сергей.

За моей спиной шум, шорох и возня. Кажется, практически незнакомый мне мужчина пытается преподать урок вежливости Климу, у которого вышибло предохранители, отвечающие за инстинкт самосохранения.

Как бы мне ни хотелось, чтобы Климу подбили второй глаз, поднимаюсь и деловито отряхиваю коленки.

С театральным вздохом оглядываюсь на мужчин. Только картина складывается не совсем так, как я представляла.

Клим, схватив Сергея за грудки, прижимает того к стене. А тот не сопротивляется, лишь тяжело и злобно дышит, раздувая ноздри.

Наверное, сдерживается из-за присутствия руководителя практики. То есть меня.

– Волков, что вы делаете? – Возмущённо рявкаю. – О вашем поведении я доложу в деканат!

– А мне пох..! – Цедит Клим, даже не поворачиваясь в мою сторону, но отпускает хозяина.

– Ну и студенты пошли, – хрипит Сергей, ладонями брезгливо проводит по плечам, будто стряхивает невидимые отпечатки Клима. – В каждом классе на второй год оставался что ль?

– Зато тебя только из ружья стрелять научили?

Чувствую, что опять назревает стычка, и выхожу вперед, разводя руками, как рефери.

– Сергей, простите, пожалуйста. – Бросаю на Клима такой взгляд, что будь он более чувствительным, сгорел бы от стыда. – Волков очень своенравный. Отчислят скоро...

Клим ощеривает зубы в зловещей улыбке. Сергей отшатывается, будто тот может его укусить.

– Не обращайте внимания. – Увлекаю хозяина в сторону от Клима, который с хрустом разминает кулаки, продолжая буравить нас взглядом. Шёпотом продолжаю Сергею втолковывать основы. – Сейчас главное, здоровье малыша. Соблюдайте режим и обязательно тепло. Холодный щенок не ест и не выживает.

– Но... – Сергей вновь разочаровано пожимает плечами. – У меня тренировки, соревнования. Алина, вы же в ветклинике работаете...

– Я бы могла помочь, – сразу понимаю его намёк. – Но у меня на работе сейчас проблемы.

– Из-за него?

Сергей делает многозначительный кивок в сторону Клима, и я смущённо кусаю губы.

– Не совсем... Нет, там другое. Это не важно. Главное, что сейчас я не смогу щенка в клинику забрать.

Сергей задумчиво чешет голову:

– Кубок губернатора через неделю. Куда я этот выводок дену? Особенно этого, убогого?

Мне не нравится, что он так говорит о черном щенке, который вовсе не виноват в том, что родился таким. Но есть еще шанс, что хозяин Лесси возьмет ответственность за то, что не уследил за своей собакой.

– Понимаю, – сочувственно вздыхаю, – но малыш живой, и он уже родился.

Сергей доверительно склоняется к моему уху:

– Алина, вы не подумайте... Но, если сама природа от него отказалась. Может быть, усыпить? Чтобы не страдал. Жалко же.

Отшатываюсь и обескуражено моргаю, глядя ему в глаза.

– Я оплачу, не волнуйтесь! – он, видимо, понимает мой испуг по-другому, – и похороны или что там положено им? Он всё равно не выживет. Я свой-то режим с трудом тяну, а тут ещё и это.

– Слышь ты, малохольный, – Снова встревает Клим. – Стерилизовать надо было суку свою, если не можешь за потомством её ухаживать.

– А вы правы, студент Волков, – радостно улыбаюсь. – Вот прямо на все сто! Единственные умные слова, что я от вас слышала.

– Не, ну я же не отказываюсь, – недоумённо бормочет Сергей. – Просто я не умею, и не уверен.

– Тебе показывали только что, – Клим опускается на корточки перед щенком и трясёт упаковкой молока. – Разводишь по инструкции, тёплой водой. Набираешь в шприц, – ловко демонстрирует на остатках молока, как это делать, и деловито подняв, трясёт жидкость, чтобы она чётко встала по делениям. – Мальца будишь через три часа и вливаешь. Не это, конечно, это вылей. Свежее сделай. И про тепло не забывай, грелку обновляй. Кормить по капле, щенок лежит на животе. Если захлёбывается — значит, слишком быстро. Потом нежная стимуляция, сам он в туалет не сходит.

Слушаю эту браваду, скептично скрестив руки на груди.

– Почти правильно, Волков. Только ответственность – это не только нежная стимуляция. Потом плод вашей безответственности сгрызет любимые ботинки, зальет мочой белый коврик и навалит кучу в самом неподходящем месте, чтобы ты метался в поисках источника запаха. А еще будет требовать игр, когда ты приходишь с работы, выть по ночам ночь, и жрать всё твое время, как пылесос. А ещё просто жрать! И я не говорю про корма, игрушки, манежи и лекарства, которые стоят очень дорого! И за это все эти радости его нужно попытаться не убить! Мало того, его нужно любить.

– Любить можно щенков только от любимой, – произносит Клим, глядя мне в глаза. Сглатывает и продолжает. – От любимой женщины.

– Нет, он ваш. Поэтому любите его таким, какой он есть.

Сергей переводит взгляд то на меня, то на Клима. Кажется, мысленно примеряет на нас смирительные рубашки.

– Я люблю Лесси, – встревает он. – Только как бы не готов нести ответственность.

– Вот, Волков. Принимайте в свои ряды ещё одного безответственного!

– С чего это, в свои ряды? – бормочет Клим. Наклоняется и поднимает одеялко вместе с щенком. – Я ответственный. И я его выращу!

Одеяло прижато к груди, а он смотрит на меня яростно. Брови застыли в крутом изломе, нижняя челюсть упрямо выдвинута вперед.

– Да-да, всех вырасти! Никого не забудь. – Сердито наставляю на Клима палец.

– Нет, всех не надо, я им хозяев нашёл уже, – в недоумении тянет Сергей. – Они на маму похожи.

А у меня кровь шумит в ушах. Дыхание сбивается: воздуха много, но он не насыщает, приходится втягивать его жадно, короткими глотками.

Ну что Клим за человек-то такой! Договорились же, спокойно отвозит, Августу выгоняет. Ну почему опять на ровном месте выяснение отношений?

– Ваш, надеюсь, на маму не похож будет, Волков!? – Со злостью выплёвываю слова.

– Так нет, он же чёрный... – Сергей, будто боясь, что ошибся, подходит к Климу и приоткрывает краешек одеяла. С облегчением вздыхает. – Нет, не похож.

– Такси мне вызовите! – бросаю Сергею, который смотрит на меня, как на чокнутую. – Хозяин вашему ненужному щеночку нашёлся, а я сама доберусь.

– Я отвезу, – бросается Клим за мной, но из одеяла доносится еле слышный писк, и он останавливается. С тревогой поглядывает на свои руки, будто сам не понимает, как решился на такое.

Мельком бросаю на него взгляд через плечо и ухмыляюсь. Мне эта картина вовсе не кажется трогательной. Так и вижу Клима, который с таким же удивлённым лицом смотрит на конверт с младенцем, который Сонечка вручает ему около роддома.

– Нет, Волков. Вы теперь счастливый «отец». – Подхватываю свою куртку. – И впереди у вас много прекрасных дней и упоительных ночей. Вам стоит поберечь свои нервы. Рядом со мной это сделать будет невозможно. Жилполщадь уже свободна, я надеюсь?

– Ничо не понял... – Сергей почёсывает лоб и тычет пальцем в приложение такси.

24. Стойкий солдатик

Отец, размахнувшись, бьет маму по щеке, и она с гортанным всхлипом, рвущимся откуда-то изнутри, оседает на пол.

– Нет, папа! Не надо! – медведь, которого я прижимаю к себе, под своим весом медленно опускается на пол.

У меня слишком слабые руки.

– Ты что здесь делаешь? – Отец поворачивается ко мне, сверлит тёмным пронизывающим взглядом.

Я съеживаюсь. Хочу стать меньше медведя, превратиться в таракана и уползти под плинтус.

– Быстро к себе! – Цедит он. – Чтобы я тебя здесь не видел!

– Мама... – лепечу еле слышно. Я хочу к ней подойти, но ноги будто налились свинцом, не могу сделать ни шага.

– Все в порядке милая, я упала. Сама виновата. Папа сейчас принесёт мне лёд. – бормочет она, не поворачиваясь.

– Я кому сказал! – Повышает голос отец.

И я, взвизгнув, бегу к себе в комнату, путаясь в лохматых лапах медведя, которого волоку за собой.

За спиной тяжёлые шаги. Нужно только добежать и захлопнуть дверь. Тогда он меня не тронет.

Не тронет!

Бух-бух-бух!.. Его кулак бьёт в дверь моей комнаты.

Вскакиваю, резко сажусь на кровати и прижимаю к животу подушку. Утыкаюсь в неё мокрым лицом и мерно раскачиваюсь, чтобы успокоиться.

Сердце колотится в груди так, будто торопится выскочить. Пижама прилипла к спине.

Опять этот страшный сон!

Сколько раз я просыпалась от него, и скулила, уткнувшись Климу в плечо. А он обнимал меня, и бормотал что-то успокаивающее, пока я не затихала. А теперь я одна и очень жалею, что отпустила Олежку с мамой.

Сейчас бы уйти в детскую и прижаться к тёплому бочку сына...

Чтобы не сойти с ума, бреду на кухню. Шлепаю босыми ногами по холодному кафелю, зажигаю свет и включаю чайник. Кухня сразу наполняется уютным бормотанием закипающей воды.

Покосившись на тёмное окно, раздёргиваю шторы. Опять метель...

Я убежала из сна, но очутилась в ещё более безжалостной реальности. Где меня некому успокоить. И проснуться мне не удастся.

Трогаю свои щёки и с удивлением рассматриваю мокрые пальцы. Вроде проснулась, даже чай собралась пить, а все равно плачу.

Почему-то вспоминается несчастный щенок. Тоже скулит сейчас, наверное, от страха и одиночества.

Я не жертва в классическом смысле. Отец никогда меня пальцем меня не трогал. Но увиденная в детстве сцена въелась под кожу ощущением полного бессилия.

Наверное, поэтому я и стала ветеринаром. Животные не притворяются. Они просто боятся и болеют. Им можно помочь. В отличие от людей.

Отца больше нет в моей жизни, я отрезала его, как гнилую ветку. Я не знаю, откуда взялись силы у моей мамы, чтобы простить и отпустить прошлое. Но у меня их нет.

Мерзавцы неисправимы. Я в этом уверена! Они могут раскаиваться, но только для того, чтобы их снова подпустили близко для нанесения нового удара.

И моя мама ведь не дура, она не выходила замуж за дикого кочевника. Явно, мой отец казался ей умным, веселым, обаятельным. Но она не подозревала, что прекрасный принц в гневе становится ужасным орком.

Синяки проходят, переломы заживают. Но душевные раны, которые наносят близкие, остаются навсегда.

Мама ошиблась с выбором спутника, и я повторила её путь! Клим не трогал меня пальцем, как и отец. Но они оба перемололи мне душу в фарш. Сначала один, потом – другой.

Мне ужасно хочется узнать, как поживает щенок, от которого отказалась мать. Но я скорее умру, чем спрошу об этом Клима.

Телефон на тумбочке оживает сообщением, и я бросаюсь к мобильному. Нет, это не новости о щенке. Всего лишь Ленка спрашивает, как у меня дела.

Внутри всё еще неспокойно после дурацкого сна, и я решаюсь набрать её, хоть и час поздний. Мне нужен сейчас кто-то живой и понимающий.

Я до сих пор не знаю, как относиться к подруге. Но сейчас, когда я одна в огромном доме, я буду рада любому человеческому голосу.

– Привет, Лена, – говорю почему-то шёпотом, хотя будить мне сейчас некого.

– Как ты, Алька? – в голосе Ленки мне чуется настороженность.

– Нормально, очень даже.

Молчание. Потом вздох.

– С Климом что? – Она лезет в самое больное.

– При чём тут он, – огрызаюсь. Голос срывается, и я беру себя в руки. – Лучше про свекровь спроси. Августа-то приехала.

– Августа приехала всё-таки! Вот падла, а? – заводится Ленка с пол оборота. – Как только совести хватило, ты посмотри, а!

– Ударение, Лена, на первый слог, – передразниваю я барский тон свекрови. – Ав-густа.

Она смеётся. На фоне шуршит фольга. У Ленки на душе, кажется, становится легче. Мы дружим давно, она уже поняла: раз перешли на свекровь, значит, с Климом всё то же – ни хуже, ни лучше.

– Хочешь, я приеду? – спрашивает она, с набитым ртом. – Ой, прости. Свекровь же...

– Нет, я её выжила, – улыбаюсь.

– Ну ты даёшь!

Я не знаю, что сказал Клим матери. Но, когда я вернулась, её уже не было. Только в воздухе витал еле заметный запах кофе и кухонный стол был засыпан крошками от печенья.

– А ты ела что-нибудь сегодня? Вернее, вчера? — Ленка переходит на практичные рельсы. Это её способ заботы.

– Чай собираюсь.

– Алина... Ладно. Слушай, может, всё-таки заеду? Куплю твой жуткий селёдочный паштет, который только ты ешь, включим какой-нибудь ужастик...

– И будем кричать от страха вместо того, чтобы молча реветь? – вырывается у меня с горьковатой усмешкой.

– Ну, ты поняла идею. Ты не одна, я тут.

Её слова, как тёплый плед.

Говори, Лена! Хоть что-нибудь... Может ты и предательница, а я не умею прощать так же легко, как мама, но мне сейчас важно слышать чей-то голос.

– Спасибо, Лен. Всё отлично. Ты же знаешь, что я стойкий оловянный солдатик. Просто расскажи, как день прошёл. Виталик отошёл от похмелья?

Она что-то рассказывает, и я опять на несколько минут становлюсь прежней Алиной, пытаюсь улыбаться и даже смеюсь. Слушаю её и смотрю в окно.

Главное, пережить эту ночь, когда я одна. А потом... А потом я справлюсь.

– Ладно, спи, солдатик, – наконец, вздыхает Ленка. – Ой, кстати... Я не знала, говорить тебе или нет...

Я замираю в ожидании, но молчу.

– В общем, – мнётся Ленка, – мне тут Соня звонила.

– Угу...

– Она не знает, как с тобой помириться.

25. Хочу видеть её глаза

– По адресу Шолохова, дом восемь, пожалуйста, – хлопаю дверью желтого опеля.

Водитель бросает на меня заинтересованный взгляд в зеркало заднего вида.

– Не холодно в таком виде ехать? – шутливо подмигивает.

Я плотнее запахиваю на груди куртку, пряча розовую пижаму.

– Не успею замерзнуть.

– Забавные сегодня пассажиры у меня, – водитель мягко трогается с места. – Вот до вас девушку вёз в коротком платье. Я думал, что она того... Работает. Ну этой... Ночной бабочкой. Даже спросил о ценах. А она говорит, что на свидание. Это на свидание сейчас в таком виде ходят, да?

– Я не на свидание, – мечу через отражение в зеркале ненавидящий взгляд, – я к подруге, ясно?

Да, я еду к Соне. Я устала метаться по дому в одиночестве. Сбросила Соне короткое сообщение, и она ответила, что не спит.

Боясь растерять последнюю решимость, я тут же вызвала такси. Как была в пижаме, так и вышла из дома.

Соня пытается со мной помириться! Это как вообще? Они с Климом оба слетели с катушек? Хотят жить дружной шведской семьей или собираются подбрасывать мне своего ребёнка на выходные? От Августы Михайловны помощи ведь не дождёшься, а родители Сони живут далеко.

– Ой, подруги эти. – Таксист усмехается, и в его голосе сквозит житейское понимание. Вроде, ага, знаем мы, к кому так ночами мотаются. – Подруге и позвонить можно.

– Нельзя. Я хочу видеть её глаза.

Таксист понимающе хмыкает и я в молчании рассматриваю, как проносятся мимо редкие фонари.

Ленка просила выслушать Соню. Просто поговорить с ней!

Но это Ленка, она всегда за всех переживает. А хочу ли я знать подробности связи с Климом?

Перед глазами встаёт отчаянный жест Сони, когда она закрывала лицо, поняв, что мне всё известно. Неужели, ей стыдно?

Вполне может быть. Из нас троих Соня была самой младшей и неприспособленной к жизни. Меняла работы, мужчин и жилье. Нигде не могла задержаться надолго. Мне кажется, мы с Ленкой взяли над ней негласную опеку.

Я не могу представить Соню в образе коварной хищницы в красном белье. Почему-то в моём сознании она всегда бледная и растерянная.

Она всегда такой и была.

Когда-то мы с Ленкой собирали первый взнос за аренду её «студийки», потому что родители отрезали финансирование. Однажды она жаловалась на ледяные батареи, и Клим… да, именно Клим!.. поехал разбираться.

А мы хихикали тогда. Над нашей маленькой, беспомощной Сонечкой, которая боялась даже сантехника вызвать. Кстати, Соня тоже смеялась.

Она всего неделю назад сидела на моей кухне и рыдала, потому что перевела всю зарплату телефонным мошенникам.

– Кого тут у вас… зима-то, — бормочет таксист, высматривая дорогу в снежной круговерти.

Мне легче представить Клима в роли коварного соблазнителя. Соне нет прощения, потому что она предала меня, но ответственность, в первую очередь, лежит на нём!

Сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

– Здесь налево поверните, – говорю в пространство, – так быстрее будет.

– Куда все торопятся-то – беззлобно бормочет водитель. – По мне, лучше по надёжной, хоть и длинной дороге ехать.

Да, я тороплюсь. Я хочу скорее снять этот груз со своей души. Освободиться и очертить границы.

Я намерена сказать Соне, что отпускаю Клима. И всё!

Бегать от любовницы мужа – это слабость и трусость. Не собираюсь стыдливо отводить глаза, когда до меня будут доходить новости о Соне и её ребенке.

Меня злит, что даже при благоприятных обстоятельствах мне придется ждать три месяца до того момента, как Клим перестанет быть моим мужем. Это долго. Слишком долго.

Зато с Соней я могу разобраться сразу. Нужно вырвать гнилой зуб прямо сейчас, и больше не мучиться от боли.

– Давайте прямо к подъезду подвезу, – говорит таксист. – Чтоб не замерзли.

– Спасибо. Мне к шестому, пожалуйста, - глухо откликаюсь.

Выхожу из машины. Шелковые пижамные брюки тут же облепляют ноги.

– Оценку повыше мне в приложении поставьте, – таксист кивает мне в приоткрытое окошко.

Натянуто улыбаюсь и поднимаю плечи, чтобы прикрыть уши от ветра.

Натянув рукава на ладони, тяну на себя тяжёлую металлическую дверь подъезда. В мороз у Сони всегда доводчик и домофон всегда не работают, это я тоже знаю.

Наверное, ей больно. Клим не в восторге от её сюрприза, подруги отвернулись. И у неё никого нет!

Торопливо бегу на третий этаж и после короткого стука привычно толкаю дверь квартиры.

Соня и на ночь часто забывает дверь закрыть.

Захожу в полутёмный коридор, вдыхаю знакомый запах, и сердце на секунду попадает в капкан ностальгии.

Нет, я её не буду прощать. Просто поговорю.

Делаю пару шагов и запинаюсь, остолбенев от увиденного.

Я замираю на пороге комнаты. И будто не сразу понимаю, что я вижу.

А потом понимаю.

И в голове поднимается какой-то гул, будто меня контузило.

Одинокая беспомощная Сонечка, которую я только что имела несчастье пожалеть, вполне неплохо себя чувствует. Ага... В объятиях моего мужа.

А он нежно прижимает её к себе. И даже не замечает, что я вошла.

– Как же так… – хриплый шепот дерет мое горло крупной наждачкой до крови. – Ты же знала, что я приеду...

26. Достало!

Клим

Мрачно смотрю на мини-бар в гостиничном номере. Очень хочется им воспользоваться, но тогда мне придётся остаться здесь.

А это невозможно!

– ...Нельзя позволять собой помыкать, я сто раз тебе говорила! А эта твоя Алина... она тебя не понимает. Она всегда тянула одеяло на себя...

В сознание врывается визгливый голос матери. Устало тру лоб ладонью. Я бля с ума скоро сойду!

Ещё и щенок этот грёбаный. На хера я его взял?

Смотрю на часы. Его же кормить скоро.

– Всё, ты устроилась? Я пошёл, - подхватываю своё пальто, которое лежит прямо на розовом чемодане, и перешагиваю через него.

Как же задрало всё!

– Здесь хотя бы ресторан есть с вегетарианской кухней? Я тебе не говорила, что перестала есть пищу, содержащую холестерин? – Она семенит за мной, и придерживает меня за локоть. – Я не смогу тебя поддерживать, если буду себя плохо чувствовать. Я же всегда на твоей стороне, ты же знаешь!

– Меня не надо поддерживать, поняла? – Резко развернувшись, рявкаю ей в лицо и её подбородок тут же опасливо подрагивает. Сейчас меня смоет лавной слёз, но это я переживу. –