Тринадцатая

— Не знаю, — сказала Аглая. — Никто ещё не бежал.

Она встала, сгребла со стола крошки в ладонь — и вдруг, очень быстро, как будто это само вырвалось, спросила:

— А вы, Вера Андреевна, на фотографии вашей мамы похожи?

— На маму? Нет. Я в отца.

— В отца, — повторила Аглая. — А отец?

— Умер. Когда мне было девять. — Я сказала это ровно, как всегда говорю. — Мы с ним не похожи были. Мама говорила, я в бабушку.

Аглая долго смотрела на меня.

— В бабушку, — сказала она наконец. — Это хорошо. Это очень хорошо.

И вышла, оставив меня одну.

Я сижу на кухне и понимаю, что за два дня в этом доме я не видела ни одного зеркала — кроме завешенных, — ни одной фотографии, ни одного телевизора, ни одного радиоприёмника. В доме, где есть электричество, но нет ни одного экрана. Как будто кто-то очень тщательно удалил из своей жизни всё, что показывает отражения.

Мой телефон лежит на столе, чёрный, мёртвый, с нулём палочек.

И тут, очень тихо, телефон вибрирует.

Одно сообщение. Одно. Я смотрю на экран, как на чудо: сеть появилась, ровно одна палочка, и по ней уже пришло:

«Уезжай оттуда. Он уже выбрал».

Номер незнакомый. Я набираю в ответ — пальцы дрожат, я промахиваюсь, — печатаю:

«Кто вы?»

Палочка исчезает.

Я жду десять минут, двадцать, потом ещё десять. Сижу на кухне, где остывает чай, и смотрю на экран, и в какой-то момент замечаю за окном, в темноте, за стеклом, в двух метрах от себя, — лицо.

Белое, взрослое, с прижатыми к стеклу ладонями.

Я не кричу. Я, наверное, слишком испугалась для крика. Я просто медленно встаю и смотрю, как это лицо — мужское, немолодое, с мокрыми от дождя волосами — отстраняется и уходит в темноту, тяжело, боком, как хромающий человек.

Я выбегаю в прихожую, распахиваю дверь.

За дверью — крыльцо, лужа, чугунные вороны под дождём. Никого. Только свежие следы на мокрых плитах, ботинки сорок пятого размера, и они ведут не к калитке.

Они ведут к северному крылу.

Глава 5. Шум в северном крыле

Я не сплю третью ночь.

К этому времени я уже знаю, что делать с бессонницей: надо работать. Поэтому в час ночи я сижу в галерее, при свете двух ламп, в халате, с ватным диском и пиненом, и гоняю растворитель по краешку — миллиметр, ещё миллиметр, — и стараюсь не думать о том, что портрет смотрит мне в затылок.

Краска идёт хорошо. Слишком хорошо, как будто её держали на поверхности не силой, а её собственным желанием уйти.

Я настолько увлечена, что не сразу слышу.

А когда слышу — замираю с ваткой в руке.

Из-за стены, из северного крыла, идёт стук. Ровный, механический. Как будто кто-то очень терпеливо бьёт костяшкой пальца по дереву, и делает это уже давно.

Один. Два. Три. Пауза. Один. Два. Три. Пауза.

Я смотрю на часы — на каминных часах в галерее стрелки стоят. Всегда стоят. Я не знаю, сколько времени.

Я встаю.

— Вера Андреевна.

Голос у меня в голове звучит очень отчётливо, голосом Арсения: в северное крыло не ходить.

Я иду.

Не потому, что я дура. Ну, то есть отчасти потому. Но в основном потому, что я три дня назад приехала сюда из города, где всё понятно: где есть паспорт, метро и мать в двадцатой палате, а теперь я сижу в доме с завешенными зеркалами, где кто-то дышит в стену и стучит костяшкой, и я просто не могу вернуться в жёлтую комнату и сделать вид, что это дождь.

В конце галереи — сквозной проём. В нём, поперёк, стоит высокий — во всю высоту — шкаф. Его, судя по стёртым следам на паркете, уже отодвигали: недавно, ночью, несколько раз.

Я тяну шкаф на себя. Он идёт тяжело, скребёт, я упираюсь и толкаю, и на последнем рывке он с грохотом отходит — грохот уходит по дому, как камень по длинной лестнице.

За шкафом — дверь. Дверь на замке, но замок странный: не врезной, а накладной, огромный, кованый, и в нём — ключ. Ключ торчит. Снаружи.

Я стою, держусь за этот ключ и ясно понимаю: кто-то запер здесь кого-то другого. И этот кто-то другой сейчас перестал стучать.

Тишина.

Совершеннейшая, физически ощутимая тишина, как будто весь дом сейчас повернулся ко мне и смотрит.

— Кто здесь? — говорю я в тишину.

И тогда за дверью, очень близко к ней, с той стороны, начинается дыхание. Медленное. Хриплое. Человеческое.

Я поворачиваю ключ.

Дверь открывается внутрь на ширину одной ладони — и упирается. Что-то держит её со стороны, и это что-то — не мебель. Слишком тёплое.

— Вера Андреевна, — говорит Арсений сзади.

Он не кричит. Он вообще не повышает голоса, и именно поэтому его голос оказывается у меня внутри костей.

Я оборачиваюсь.

Он стоит в трёх метрах. Босиком. В одних брюках. И я вижу на его левой руке — на той, где схема-татуировка — кровь. Свежую, тёмную, идёт по запястью, каплет с пальцев на паркет.

Мир очень сильно замедляется.

— Отойдите от двери, — говорит он.

— Там человек.

— Отойдите от двери.

— Там человек, — повторяю я, и голос у меня ломается. — Там запертый человек, вы понимаете, что вы...

Он подходит. Я успеваю увидеть, как его рука идёт вверх — и жмурюсь.

Но он не бьёт меня.

Он берёт меня за плечо, ведёт от двери, толкает за дверь — не в ту, а за себя, себе за спину, — и становится так, чтобы закрыть её собой. И только потом, повернув голову к прохладной, чёрной щели, говорит — не мне:

— Спи.

И дверь с той стороны закрывается сама. Тихо. Так, как закрывают дверь изнутри, где живут вежливые люди.

Мы стоим.

Он поворачивается. Кровь с его пальцев капает на пол, и я считаю капли — это единственное, что моя голова сейчас умеет.

— Вы поранились, — говорю я.

— Да.

— Вам надо обработать.

— Да.

— Что там за дверью?

— Ничего, — говорит он. — Дрянь одна. Не ваша. — Он делает шаг ко мне. — Мне не хотелось, чтобы вы это видели. Я думал, у меня больше времени.

— На что?

— На то, чтобы вы успели решить, что дом — просто дом, — говорит он, и в голосе у него вдруг столько усталости, что мне становится страшнее, чем от крови. — Вера Андреевна. Я позвал вас сюда и пообещал защиту. Сегодня я не справился. Это была не ваша дверь и не ваш шум. Это... — он ищет слово и не находит, — это издержки производства.

— Вы заперли там человека.

— Я запер там брата, — говорит Арсений.

Он говорит это спокойно. И от этого спокойствия у меня начинает звенеть в ушах.

— Идите спать. Утром всё будет... — он замолкает, и в этой паузе я слышу, как он не может подобрать слово, — будет. Просто будет. И запомните: то, что вы сделали сегодня, могло стоить вам головы. Не из-за Глеба. Из-за меня.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам объясняю, — говорит он. — Разница в том, что угрожать — это обещать. А я не обещаю.

Он берёт окровавленной рукой свою рубашку, которая висит на спинке стула, и уходит по коридору — босиком, не оборачиваясь, и на паркете за ним остаётся след из мелких тёмных точек, как след от чьих-то маленьких, злых слёз.

Я стою в галерее до утра.

И только под утро, когда небо за окнами становится серым, я возвращаюсь в свою жёлтую комнату — и вижу, что дверь прикрыта не так, как я её оставила.

Всё в моей комнате на месте. Кроме одного.

На подушке лежит заколка для волос. Старая, черепаховая, на пружине. Такая же, как та, что я видела в коробке из-под чая, в бюро.

И на этой заколке — светлый, забранный вверх волос.

Глава 6. Дневник

Утром я нахожу в библиотеке двойное дно.

Библиотека в Вороньем гнезде — единственная комната, в которой чувствуется, что здесь когда-то жили люди, а не только умирали. Книги стоят в два ряда, за стеклом, корешки выцвели до одинакового бурого цвета. Пахнет клеем, мышами и табаком.

Я пришла сюда с конкретной целью: найти хоть что-нибудь о Никифоре Вельяминове, художнике. Потому что реставратор, который не знает автора, — это реставратор, который работает вслепую.

Ищу я, разумеется, без спроса. В доме, где мне запрещено почти всё, я всё равно ищу — но аккуратно, как мышь.

В бюро с откидной доской, в правом ящике, под стопкой старых счетов и засушенных листьев, лежит ключ. Маленький, латунный. Я беру его и почти сразу понимаю, что он от другого ящика — левого, нижнего, который заперт и не открывался, судя по пыли по краю, давно.

Внутри — книги. Три. Не те, что ждёшь: не альбом, не каталог. Романы. «Дамское счастье», «Анна Каренина», и — то, от чего у меня стынет затылок, — школьная тетрадь в клетку, сорок восемь листов, с обложкой, на которой аккуратным девичьим почерком выведено: «И. Вельяминова, 5 класс „Б“». Тетрадь разбухла вдвое: между страницами вложены и вклеены другие — вырванные из блокнотов, на разной бумаге, разными чернилами. Она писала в ней двадцать лет.

Я сажусь на пол, прямо там, между полками, и открываю.

Первые страницы — обычные. Расписание. Стихи. Список книг. Рисунок лошади, довольно хороший. Потом — страница, где почерк меняется: буквы становятся крупнее, нажим сильнее, как будто рука торопилась.

«Папа говорит, что я не должна оставаться одна в северном крыле. Но мне там нравится. Там наверху, в детской, такая тишина, какой больше нигде нет. Как будто кто-то очень большой прикрыл тебя ладонью».

«Мне 14. Глеб сегодня сломал руку. Он залез на липу за гнездом, а липа — старая, там сучок как нож. Мама плакала. Арсений не плакал, он сидел рядом с Глебом и держал его за плечо и смотрел так, как будто это ему больно. Он всегда так смотрит, когда кому-то больно. Потом он пошёл и сломал сучок».

Я перелистываю.

«Мне 17. Арсений вернулся из Москвы. Он вырос. Он теперь ходит как большой, а разговаривает как маленький, с мамой. При маме — как маленький. Со мной — как хозяин. Мне это нравится и я ненавижу себя за это».

«Мне 19. Сегодня у меня было собеседование в училище. Я буду художником. Арсений сказал: нет. Просто „нет“, не глядя, как будто выключил мне свет. Я спросила, почему. Он ответил: „Потому что дом не любит, когда в нём рисуют“. А я сказала: „А как же Никифор?“ И он побледнел.

Я никогда не видела, чтобы он так бледнел. Даже когда Глеб упал с лестницы, он не так бледнел».

«20 лет. Я нашла её. Она висит в галерее без подписи, в стороне от всех. Женщина у окна. У неё моё лицо. Я сидела перед ней два часа и сначала плакала, а потом перестала, потому что поняла: это не портрет похож на меня. Это я похожа на портрет. Меня сделали похожей. Меня всю жизнь делали похожей».

Я переворачиваю страницу — и пальцы у меня холодные.

«Арсений сказал: „Ты не должна была её находить“. Я сказала ему, что мы с ним в двенадцати годах от неё. Он сказал, что нет — в одном.

Я спросила, что будет, когда придёт время.

Он сказал: „Я найду способ. Я найду способ, Ира“.

Он в первый раз назвал меня так с тех пор, как мне было восемь. И в этот раз мне показалось, что он прощается».

Последние страницы — не дневник. Письма.

«Если кто-нибудь это прочтёт — меня уже не будет. Никто не должен приходить в этот дом. Никто. Дом выбирает, а он позволяет себе выбирать следом, и его выбор всегда — новая женщина. Он называет это любовью, потому что ему так проще. Это не любовь. Это сделка. Он продаёт нас за то, чтобы остаться человеком ещё на год.

Я знаю, что должна его ненавидеть. Я не могу. Человека, который тебя растил, невозможно возненавидеть. В этом и заключается самое страшное — они сделали так, чтобы нас нельзя было возненавидеть.

Не подходите к зеркальной комнате.

Не считайте ворон.

Если он скажет „беги“ — бегите до ворот и не оборачивайтесь, потому что за вами пойдёт не он.

Я не ушла. Я не смогла. Мне 31.

И.»

Я закрываю тетрадь. Очень аккуратно, как будто внутри спит что-то, что нельзя будить.

Значит, сестра.

Значит, Ирина Львовна — его сестра, и ей был тридцать один, и она утонула в пруду, и об этом в доме молчат как о чём-то, чего не было, хотя трава в парке помнит её шаги.

«Человека, который тебя растил, невозможно возненавидеть».

У меня в горле становится тесно.

«Его выбор всегда — новая женщина».

Я сижу на полу в чужом доме, с чужой тетрадью в руках, и я, реставратор, человек, который всю жизнь возвращает краски мёртвому, вдруг с абсолютной ясностью понимаю, что именно меня попросили сделать.

Меня попросили вернуть мёртвой женщине вид живой.

Я закрываю лицо руками и сижу так, наверное, минуту.

А потом возвращаю тетрадь в ящик, запираю его, кладу ключ на место — и иду на второй этаж, в маленькую холодную комнату, где стоит в ряд, как игрушечная мебель, вся жизнь девочки: кукольный шкаф с платьями за стеклом, зеркальце, тоже завешенное, кровать с пологом, и на комоде — фотография в рамке.

Я снимаю фотографию с комода.

С неё смотрит девушка лет восемнадцати, стриженная коротко, почти под мальчика, со светлыми волосами, забранными заколкой. Она смеётся, но смех у неё в глазах не весёлый, а какой-то заранее согласный: я, мол, согласна, что бы там ни было.

Платье на ней тёмное, с кружевным воротником.

И под правым глазом у неё родинка.

Глава 7. Софья Львовна

— Вы её нашли, — говорит Софья Львовна. — Ну конечно, вы её нашли. Родинка.

Она сидит в кресле у окна, слепая, с абсолютно белыми глазами — у неё катаракта такая старая, что зрачки стали молочными. Ей, наверное, восемьдесят. Спина прямая, серебряные волосы уложены в два валика, и рядом с ней на столике стоит чашка чая, к которой она не притрагивается.

— Я не понимаю, о чём вы, — говорю я.

— Врёте вы плохо, милочка. — Она улыбается, и улыбка у неё уютная, бабушкина, из-за чего в ней становится что-то по-настоящему жуткое. — Я слепая, а не глупая. У меня с одиннадцати лет никого, кроме звуков. Вы пришли сюда — какой у вас шаг, вы знаете? Вы шагаете, как человек, который не боится пола. У людей в этом доме другие шаги. Арсений ступает, как будто пол ему должен. Глеб вставать перестал давно. Аглая ходит бочком. А вы идёте прямо.

— Софья Львовна, я задам вам один вопрос, и если вы мне на него ответите, я больше не буду спрашивать про ваш дом.

— Спрашивайте.

— Ваша дочь Ирина. Как она умерла?

Долгая пауза.

— Она не утонула, — говорит Софья Львовна. — Мы так написали. Врач был наш, из Москвы, он написал, что утонула. Красиво написано, никто не спорил: осенний пруд, молодая женщина, горе. — Она поворачивает голову к окну, к серому свету, и её молочные глаза ничего не отражают. — Она сама. В купальне. Ночью. Кто-то до неё дошёл, милочка, и этот кто-то не был похож на человека.

— Кто?

— Вы не спрашивайте «кто». Вы спросите «что».

— Хорошо. Что?

Она ставит чашку — тонко, точно, не промахнувшись ни на миллиметр. Слепые вообще делают такие вещи лучше зрячих, если прожили в комнате долго.

— У Вельяминовых один порок, — говорит она. — Мы не умеем уходить. Никогда не умели. Прапрадед построил этот дом так, чтобы он нас держал: родовое гнездо, родовые стены, родовое проклятие — назовите как хотите. Но у всякой стены должна быть жертва. Стена, которая стоит двести лет, стоит очень дорого.

— И чего она стоила?

— Женщин, — говорит Софья Львовна. — Их всегда стоила женщин.

— Двенадцать.

Она впервые замирает. По-настоящему, всем телом, как будто я её ударила.

— Вы были в северной галерее.

— Я была в библиотеке.

— Тогда не врите, милочка, — говорит она мягко. — Я в этом доме слепая дольше, чем вы живёте. Я слышу, как вы перелистывали старую бумагу. Она шуршит иначе, чем новая. — Она выпрямляется. — Двенадцать. Да. Двенадцать было.

— А тринадцатая?

— Тринадцатая, — говорит она, — нужна, чтобы получилось ровно. Знаете, как в живописи: пока в пространстве нет чего-то одного, композиция не держится. Дом наш — картина. И у него двести лет была дырка на месте лица.

Что-то в этих словах царапает меня изнутри так сильно, что я встаю.

— Тогда я уеду.

— Уезжайте, — говорит она. — Вот честное слово, уезжайте. Только сначала ответьте мне на один вопрос. У вас мать?

— Да.

— Больная?

Я молчу.

— Ах, милочка, — говорит Софья Львовна, — ну конечно, больная. За такие деньги здоровых дочерей не зовут. — И вдруг, резко, совсем не бабушкиным голосом: — Сколько ей осталось?

Я стою в слепой комнате, где пахнет лавандой и сахаром, и мне очень хочется ответить «не ваше дело», но вместо этого я говорю то, что не сказала за два месяца ни одному врачу: