Золото времени

Ветров охотно шёл на международные контакты, видя в них возможность для развития города и роста собственного политического веса. При словах «все расходы на себя» в его глазах мелькнул живой, деловой интерес.

– Это, конечно, заманчивое предложение, – сказал он, размышляя вслух. – Но понимаете, есть процедуры, согласования… Региональный комитет по культуре, губернатор… Порой чисто административные препоны сводят на нет самые прекрасные инициативы.

Это был открытый намёк. Ветров видел в губернаторе Седове не столько союзника, сколько конкурента – человека старой, «советской» закалки, подозрительно относившегося к слишком активному открытию дверей на Запад.

– Административные препоны, – мягко повторил де Вэланс, – имеют свойство исчезать, когда на горизонте появляются новые политические высоты. Губернаторское кресло, к примеру, даёт куда больше полномочий для реализации таких масштабных проектов. Одним росчерком пера.

В кабинете повисла многозначительная пауза. Мэр отвёл взгляд, делая вид, что поправляет папку на столе, но мысль уже запала.

В разговор вступил Поляков:

– Чтобы облегчить такие начинания и убрать бюрократические барьеры, можно рассмотреть создание в городе нового, специального музейного учреждения. Например, «Центра международных культурных проектов». Со своим уставом, финансированием и правом напрямую, минуя лишние инстанции, работать с зарубежными партнёрами.

Он был другим типом управленца – не публичным политиком, а системным работником, хозяйственником. Его интересовали не абстрактные идеи, а рабочие механизмы.

Де Вэланс внимательно посмотрел на него и кивнул:

– Блестящая мысль. А для поддержки общественного интереса можно основать и «Общество друзей Франции». Для студентов, интеллигенции, бизнесменов. Это создаст благоприятную среду.

Поляков уже мысленно прикидывал структуру: новая должность для себя, прямой канал финансирования, автономия от губернаторского контроля. Всё выглядело красиво и эффективно.

Встреча закончилась общими фразами о сотрудничестве. Проводив гостя, Ветров остался один, размышляя о губернаторском кресле. Поляков же вернулся в свой кабинет, чтобы начать проработку технической части предложения.

Александр Витальевич подошёл к окну, глядя на серые крыши Иркутска. Де Вэланс говорил о выставках, культурных центрах, сулил поддержку. Но за этим потоком Ветров уловил стальной стержень. Французам что-то нужно. Не дружба народов, не красоты Байкала. Им нужно нечто конкретное, и они готовы платить – не только деньгами, но и политическим капиталом.

«Они покупают доступ, – медленно проговорил он вслух, обращаясь к пустому кабинету. – И ключ им нужен послушный. Губернатор не такой… Значит, надо становиться не дверью, а сторожем. Тем, кто контролирует и дверь, и всех, кто к ней подходит».

Идея обретала очертания. Губернаторское кресло давало не только власть над областью, но и иммунитет от мелких интриг, прямой диалог с центром. Французы со своими тайными интересами могли стать не хозяевами, а полезными дураками. Их настойчивость – идеальный предлог, чтобы позиционировать себя как единственную силу, способную наладить диалог с Европой.

Он вызвал Полякова:

– Николай Сергеевич, наш французский друг говорил о культуре. Нужно активизировать работу по всем соглашениям. Обществу друзей Франции – зелёный свет. Проработайте варианты выставок, стажировок. Деньги найдутся.

– Александр Витальевич, но губернатор… – осторожно начал Поляков.

– Губернатор, – перебил Ветров, и в его голосе прозвучала новая, стальная нота, – скоро будет заниматься другими вопросами. Нам нужно показать, что Иркутск – не глухая провинция, а окно в Азию, за которым следят в Европе. Наши музеи, культурные обмены… это теперь вопрос не только истории. Это вопрос политического имиджа. Моего и всего города.

Глава 6. Новый мир

После кулинарного училища Юрий устроился официантом в новый ресторан «Тихвин». Сейчас таких ресторанов много, но в середине девяностых каждый новый ресторан был не просто заведением – это была суверенная территория, где за накрытыми столами вершились новые законы жизни.

Здесь обедали «воротилы»: новые русские в малиновых пиджаках, братские авторитеты в спортивных костюмах, местные «тени», владевшие углём, лесом и нефтью. А в ресторан «Тихвин» допуск был по рангу. Здесь решались судьбы заводов, делились миллионами, подписывались перемирия.

Официант в таком месте, как и музыкант, был в «законе», нейтральная, неприкосновенная фигура, обязанная всё видеть, всё слышать и ни о чём не помнить. В то время официанты умели «делать красиво» так, чтобы клиент плыл от сервиса и заключал любые сделки. Требовалось отличать блатную речь от фуфла по первым трём словам и сохранять лицо целым, когда приходилось выводить пьяного «шефа» из зала, передавая его в руки его же громил.

Юрий уже вырос из того мальчишки, который год назад ронял поднос в музее.

– Иванов, ты золото, – сказал как-то шеф-повар дядя Миша, грузный мужик с прокуренными усами. – С тобой зал спокойный. Клиенты пьяные не бузят, чаевые оставляют, даже когда я пересолил. Может, бросишь эту свою историю? В управляющие пойдёшь!

Юрий засмеялся:

– Если ресторан, то свой! Вон Садовников обещает! Дядь Миш, а кто вам тогда про декабристов рассказывать будет? Забудут историю!

Тот махнул полотенцем:

– Эх, молодой… Ладно, иди, философ. Вон, столик шесть, там женщина одна, всё на тебя смотрит.

Юрий стал частью механизма этого нового, жестокого и сверкающего мира.

Вот в один из тех ослепительно ярких, морозных сибирских дней, когда солнце слепит глаза, а снег скрипит под ногами. Дверь открылась, ворвалась струя ледяного воздуха – и в ресторан зашёл Виктор Иванович Снигирев.

Он стоял на пороге, слегка щурясь, привыкая к полумраку, и казался неуклюжим. Он не вписывался сюда абсолютно – ни возрастом, ни осанкой, ни тем выражением глубокой, вежливой отстранённости, которое было его второй натурой.

Сердце у Юрия ёкнуло. Это был кусочек той, непонятной и высокой жизни, от которой его отрезало время. Он бросился к директору, забыв на миг о выдержке:

– Виктор Иванович! Здравствуйте! Очень рад вас видеть у нас в заведении!

Голос Юры прозвучал искренне, но окрепший от общения с «бизнесменами».

Директор вздрогнул, узнал, в его глазах мелькнула вспышка радости и изумлённого беспокойства:

– Юра! Здравствуйте! – он кивнул, и в его бархатном голосе Юра уловил ту самую скованность, непривычную ноту. – Можно… заказать у вас столик на сегодняшний вечер? На ужин. На троих.

– Да, конечно! В котором часу вас ожидать? – спросил Юрий, удивляясь смущению директора. Снигирев всегда казался человеком, который владеет ситуацией.

– К семи.

– Что вам подготовить? У нас сегодня свежий таймень, омуль.

Виктор Иванович на секунду задумался, его взгляд скользнул по тёмным углам зала.

– Думаю, мы выберем по приезду… – начал он, но потом, будто приняв внутреннее решение, выпрямился и посмотрел на официанта. Голос вернул привычную, мягкую уверенность: – А впрочем, нет. Юра, накройте, пожалуйста, небольшой стол с хорошими закусками на ваше усмотрение. Я доверяю вашему вкусу.

Это «доверяю вашему вкусу» прозвучало как пароль, как возвращение в то пространство уважения, которое возникло между ними когда-то в музее.

– Всенепременно, Виктор Иванович! – отчеканил Юрий по-военному чётко и проводил его до выхода.

Вернувшись на кухню, он отдал распоряжения об особом столике и закусках.

Глава 7. Вечер в ресторане

В тот вечер ресторан, как всегда, был полон. Среди прочих за своим столиком пировали учредители телекомпании «Ястреб-ТВ» со спутницами – яркой блондинкой и жгучей брюнеткой, чей смех весело звенел на весь зал.

Во главе стола сидел Виталий Садовников, генеральный директор. Человек-фейерверк, человек-идея. Он и входил-то не как все, а врывался, принося с собой заряд невероятной энергии, от которой оживали даже сонные пальмы в углу. Говорили, в прошлой жизни, ещё при Союзе, он был барменом в «Интуристе» в Листвянке, и там его «заметили». Именно ему силовые структуры доверили в начале девяностых возглавить новый медиа-проект. Сделать голос Иркутска видимым.

Официанты его недолюбливали. Он рассчитывался по взаимозачёту, бартером за рекламу на своём канале и никогда не оставлял чаевых. «Мелочится», – ворчали они. Но Юре было не до чаевых. Ему нравилось само общение.

– Юрий! Мы ждём тебя! – голос Садовникова перекрывал игру музыкантов. – Принеси нам оливки, лимон, томатный сок, водки, сырое яйцо. А девушкам – салатики.

Юра улыбался, сервируя стол. Садовников мог рассказывать про что угодно – про оливки, про политику, про новый сюжет, который «взорвёт этот городишко». Он жил на скорости, втрое превышающей обычную. И среди этого вихря иногда случались паузы. Он откидывался на спинку стула, его взгляд, секунду назад стрелявший искрами, становился задумчивым, почти усталым, и он смотрел в окно на тёмную зимнюю улицу, будто видел там не снег и фонари, а какие-то далёкие, важные только ему горизонты.

И в одну из таких минут, глядя куда-то мимо подошедшего официанта, он сказал фразу, которая въелась в память навсегда:

– Юра, если мы надумаем открыть свой ресторан… настоящее место, не для пафоса, а для души – я тебя первым заберу к себе. Шефом! Будем людей кормить не только деликатесами, но и вкусами! И чтоб музыка живая! – тут он запел свою любимую песню про шофера.

Но его уже тянули обратно в беседу, требующую тоста. Он, закусив стопку водки лимоном с оливкой, выдал новый анекдот и подмигнул:

– Держи ухо востро, Юрок. Мы с тобой ещё ресторан откроем!

Когда Садовников увлёкся тостом, новенькая официантка Лена, принимавшая заказ у соседнего столика, вдруг дёрнулась – подвыпивший коммерсант схватил её за локоть:

– Девушка, а вы почему мне не наливаете?

Юрий шагнул мгновенно, оказался рядом раньше, чем охранник успел встать:

– Извините, – мягко, но с той стальной ноткой, которую он научился включать, – Лена только учится. Позвольте, я лично прослежу, чтобы ваш бокал всегда был полон. Вы же понимаете?

Коммерсант выпустил локоть, заморгал, потом махнул рукой:

– Ладно, наливай давай.

Лена, красная, выдохнула за его спиной:

– Спасибо, Юр.

Он подмигнул:

– Все норм.

И тут, точно по времени, в зал вошёл Виктор Иванович Снигирев в сопровождении молодого человека в строгом костюме и девушки, которая, не отрываясь, что-то записывала в блокнот.

Юра проводил их к зарезервированному столику, отдал распоряжения на кухне, вернулся с бутылкой вина. Разлил по бокалам. Снигирев поднял бокал, обращаясь к молодому человеку:

– Поздравляю вас с поступлением на работу в наш музей в качестве историка-экскурсовода!

Он отпил немного, поставил бокал и мягко обратился к Юрию:

– Можно подавать горячее.

Пока тот скользил на кухню, за столом Снигирева произошла новая метаморфоза. Рядом с ним уже сидел Виталий Садовников. Его энергичный монолог контрастировал с тихой, внимательной манерой Снигирева. Юра расставлял блюда, стараясь быть невидимкой, и заметил, как взгляд директора музея будто между делом скользит по его спутникам. Девушка с блокнотом внимательно ела жареный омуль. Молодой человек наблюдал за взрывной речью Садовникова. Юра ловил себя на том, что наблюдает за наблюдателями.

Часа через два, когда Юрий сервировал стол к подаче десертов, к ним за столик подсел Николай Сергеевич Поляков. Их беседа была тихой и интенсивной. Юрий не слышал слов, но чувствовал: происходит что-то важное. Слишком разные люди собрались за одним столом, слишком внимательны были их взгляды.

Глава 8. Деловой обед

На следующий день в ресторане «Тихвин» в послеобеденный час зал был почти пуст. За столиком у окна, за которым кружился мокрый снег, сидели двое: Николай Поляков и Лев Абрамов, главный редактор «Правды Приангарья». Между ними стоял недопитый кофе и лежали папки.

Абрамов, дотошный и проницательный, наблюдал за своим собеседником. Поляков казался спокойным, но в его движениях чувствовалась энергия человека, которому стало тесно в прежних рамках.

– Итак, Николай, административное дело надоело? – спросил Абрамов, отодвигая чашку.

– Надоело, Лев, – отозвался Поляков. Его голос был низким, немного усталым. – Сейчас интерес – это идея, которая может стать учреждением. Учреждением, которое не просто числится в реестре, а работает. Устал я пробивать стены лбом ради каждой копейки на ремонт крыши или сохранение исторического здания.

– И что за идея? – Абрамов прищурился. Он обожал выявлять суть.

– «Музей Летописи города», – чётко сказал Поляков. – Не отдел краеведческого, а самостоятельное юридическое лицо. Со своим уставом, своим советом, своим балансом. Думаю, к концу года всё оформим. Мы не только будем сметать пыль с витрин, а создавать и вести проекты, которые будут нужны городу.

Абрамов медленно кивнул, мысленно оценивая.

– Очень интересно. Город даёт здание, статус, базовое финансирование на коммуналку и пару ставок. А дальше?

– А дальше, – Поляков наклонился вперёд, – гранты. Платные выставки, лектории, экскурсии для корпоративных клиентов. Издание книг, сувениров. Культурный туризм – это же будущее. И.… международное партнёрство.

– Например? – в голосе Абрамова зазвучал профессиональный интерес.

– Например, «Общество друзей Франции», которое скоро официально зарегистрируют. Люди с деньгами и связями, увлечённые культурой. Они готовы спонсировать реставрацию, обмен выставками, стажировки для сотрудников. Это не благотворительность, Лев Викторович. Это инвестиция в престиж и мягкую силу. А для нас это стабильный внебюджетный источник. Мы не просим, мы предлагаем взаимовыгодное сотрудничество.

Абрамов взял свою чашку, делая вид, что разглядывает узор.

– И вы будете всем этим управлять? Без оглядки на министерство культуры?

– Без. С советом, в который, уверен, войдут уважаемые люди города. И я, как директор, буду отвечать за результат. Не перед чиновником, который сроду в музее не был, а перед партнёрами и перед тем самым советом. Мы создаём не просто музей. Мы создаём культурный институт. Автономный, живой, современный.

В зале повисла пауза. Абрамов достраивал в уме картину: независимый центр, который может влиять на общественное мнение, формировать повестку, быть площадкой для самых разных сил. И Поляков, этот непотопляемый хозяйственник, в центре всей этой сети.

– Риски? – коротко бросил редактор.

– Главный риск – зависть и тихий саботаж, – сказал Поляков. – Помнишь Сан Саныча? Каратист и организатор от бога. Первым вышел из подвалов. В криминал не лез, хотя его ученики кое-где и засветились. Его знал и уважал весь город. Так на него донос написал… Олэн… рен хон…, забыл фамилию. Пришлось Санычу закрыть все секции в городе. Собрал он вещи, да и переехал в Москву. И всё у него там хорошо. Работает, детишек тренирует. В кино снимается. А этот тип, как потом оказалось, в доверие ко всем втирался, а ночами доносы писал на всех и вся. А как вылезло всё наружу, не успел даже тапки надеть. Вот такие люди самые опасные. Днём они вам улыбаются, а внутри у них червь сидит.

– Да, помню Саныча. Не знал, из-за чего он переехал. Чем помочь? – спросил Абрамов.

– Нам нужна информационная поддержка. Не агитация, а взвешенные, умные материалы. О важности сохранения истории для города. О новых подходах в музейном деле. Чтобы нас воспринимали не как выскочек, а как профессионалов, которые, наконец, получили возможность работать по-человечески.

– А что с фондами? С чего начнёте?

– Начнём с того, что есть. С архива, который годами пылился в подвале горсовета. С коллекции фотографий, которые собрал ещё старый краевед Козлов. Первая выставка будет про Иркутск купеческий. Про тех, кто этот город строил. Это всем понятно и близко. И французам, кстати, тоже – они обожают истории успеха.

Абрамов откинулся на спинку стула. Он видел перед собой не мечтателя, а тактика. Проект был жизнеспособен. Более того, он был нужен. В эпоху, когда всё рушилось, создание нового, прочного института – жест уверенности в завтрашнем дне.

– Что ж, Николай Сергеевич, – заключил он, – ваша идея имеет право на жизнь. И на освещение в прессе. «Правда Приангарья» может взять шефство над вашим институтом. Публикации, интервью, возможно, совместные проекты. Но, – он сделал многозначительную паузу, – я буду ожидать от музея не только отчётных выставок. Будет интересно, если вы сможете освещать и некоторые забытые уголки нашей истории.

Поляков понял намёк. Речь шла о целом пласте полузабытых, вымаранных из истории событий. О том, что и составляет настоящую, живую легенду, а не парадный миф.

– Договорились, Лев Викторович, – твёрдо сказал Поляков. – Музей должен хранить историю, а мы – рассказывать правду. И это уже вопрос профессионального мастерства. Нашего с вами.

Они расплатились и вышли на холодный осенний воздух. Снежинки таяли на асфальте. У Полякова в кармане лежали наброски устава будущего музея. У Абрамова в голове – план первой публикации.

Ни тот, ни другой не знали о существовании Ордена или о том, что идёт поиск золота. Они говорили о деле. О большом, сложном, нужном деле, которое могло представлять Иркутск не просто как уездный город, а как исторический центр огромной Сибири. И в этом была его главная сила.

«Музей Летописи города» переставал быть просто идеей. Он становился фактом. И новой, мощной фигурой на шахматной доске иркутской жизни.

Глава 9. Ученик

Через неделю, в тихий обеденный час, директор музея снова появился на пороге ресторана.

Юрий заметил его сразу, хотя был занят – расставлял приборы на дальнем столике. Снигирев вошёл не так, как в прошлый раз, неуверенно и скованно. Теперь он держался с обычным своим спокойным достоинством, но в глазах читалось что-то новое – какая-то внутренняя решимость, будто он принял важное решение и теперь искал подходящий момент.

Он сел за тот же столик у окна, заказал чай и, когда Юрий принёс заварник с фарфоровой чашкой, жестом пригласил его присесть.

Юрий оглянулся на пустой зал, на скучающего бармена, кивнул и опустился на стул напротив.

– Здравствуйте, Виктор Иванович.

– Здравствуй, Юра.

Снигирев отпил чай, помолчал, глядя в окно на мокрый снег, потом перевёл взгляд на собеседника. В этом взгляде не было обычной проницательной оценки – только тёплое, почти отеческое внимание.

– Скажи, пожалуйста, что ты думаешь о том вечере? О том, кого ты там видел?

Юрий не удивился вопросу. Он ждал чего-то подобного все эти дни.

– Это был вечер знакомств, – ответил он спокойно. – Только я не понял до конца, кто с кем знакомился. Вы, господин Поляков, господин Абрамов, господин Садовников. И ваши спутники – молодой человек и девушка с блокнотом.

На лице Снигирева мелькнуло что-то вроде улыбки и облегчения одновременно.

– Да. Так и есть, – он снова помолчал, потом спросил: – У меня к тебе ещё один вопрос. С кого бы ты хотел брать пример? Чьи качества, как личности, тебе ближе?

Вопрос застал врасплох, но ответ пришёл сам собой, из тех самых наблюдений, которые Юрий вёл все эти месяцы – сначала неосознанно, потом всё более внимательно.

– Виталия Садовникова – за силу, которая зажигает других. Директора Полякова – за умение делать дело, невзирая на препоны. И… – Юрий запнулся, боясь показаться наглым.

– И? – мягко подтолкнул Снигирев.

– И на вас, Виктор Иванович. За то, что вы умеете видеть то, что другие не замечают. И за то, что у вас есть… тихая крепость внутри.

Снигирев долго смотрел на него. В глазах его зажглась та самая искра, которая сверкала, когда он говорил об истории, о декабристах, о старых книгах.

– Ладно, – сказал он наконец. – Тогда я хочу предложить тебе поменять твою работу. Я говорю о другом уровне. Культурном, личностном. До уровня понимания этих людей. Ты согласен?

Юрий не колебался ни секунды:

– Да. Согласен.

– Тогда через неделю жду тебя у себя в музее, – сказал Снигирев, вставая из-за стола. Уже на пороге он обернулся и добавил, будто проверяя решимость: – И выучи наизусть поэму Пушкина «Руслан и Людмила». Всю. До встречи, Юрий Александрович.

Он вышел, оставив Юрия сидеть за столиком с остывающей чашкой.

В голове у Юрия бушевал вихрь.

«У лукоморья дуб зелёный…»

Зачем? Что связывает старинную поэму, директора музея, золото Колчака, о котором он случайно услышал два года назад, и этих непохожих друг на друга сильных людей?

Глава 10. Наставник

Через неделю Юрий пришёл в музей, в кабинет Виктора Ивановича, и прочитал «Руслана и Людмилу». От начала до конца.

Снигирев слушал, откинувшись в кресле, с полузакрытыми глазами. Когда Юрий закончил, в тишине слышно было лишь тиканье маятниковых часов.

– Отлично, – сказал он наконец, открывая глаза. – Сухо, ровно, словно на параде. Смысл ушёл, остался только скелет из размеренных строк. Но… – он пристально посмотрел на Юрия. – ты способный. Способный к дисциплине, а не только к механическому запоминанию. Это уже половина дела. Но времени у нас, Юра, очень и очень мало. Годы, которые у других уходят на вдумчивое обучение, у нас будут сжаты в месяцы.

Он встал и подошёл к окну, глядя на заснеженный дворик музея.

– Я стану тебя учить. Хоть это и против всех писаных правил. Но правила пишутся для спокойных времён. Твоя задача – выполнять задания. Без вопросов «зачем», пока я сам не решу тебе объяснить. Считай это школьными уроками с домашними заданиями. И с нового учебного года ты поступаешь на исторический факультет университета. Формальности я беру на себя. Заведи дневник. Каждый день записывай всё, что видишь, чувствуешь. Дневник – это твоё зеркало. Отражает твоё восприятие мира.

Обучение не было похоже ни на что. Это был не университетский курс, а интенсив по тренировке тела и духа. Юрий зубрил стихи – не только Пушкина, но и Тютчева, Мандельштэма, Гумилева, чьё имя когда-то произносилось шёпотом. Он учился слышать не только рифму, но и чувства, зашифрованные между строк. Брал уроки сольфеджио у старой дамы, бывшей профессорши консерватории. Изучал иностранные языки. Читал Шекспира в подлиннике, и Снигирев, слушая его чтение с жутким немецким акцентом, смеялся так, что слеза выступала у него на глазах:

– Юра! Ты, друг мой, превращаешь «to be or not to be» в «two beers, nuts, two beers»! Дыши! Дай словам воздух!

Каждый вечер Юрий вёл дневник. О событиях дня, о наблюдениях. О том, как меняется свет в музейных залах, какой оттенок грусти в глазах у портрета княгини Трубецкой, какой запах идёт от старых переплётов.

«Сегодня Виктор Иванович казался рассеянным. Взгляд был остекленевшим, будто он видел не стеллажи с книгами, а что-то далёкое и тревожное…»

Учился он и другому – тому, что нельзя было описать в дневнике. Снигирев учил его молчать. Слушать тишину. Замечать движение воздуха в комнате. Понимать, кто и с какой целью заходит в музей, ещё до того, как этот человек откроет рот.

– Люди, Юра, – говорил он, – редко говорят то, что думают. Но тело не врёт. Руки, плечи, угол наклона головы – читай это, и ты будешь знать о человеке больше, чем он сам готов рассказать.

Проходили месяцы. Юрий почти не видел прежних друзей, редко бывал дома. Мать ворчала, но привыкла – сын всегда был занят, то в библиотеке, то в музее, то на каких-то странных встречах, о которых не рассказывал.

Иногда, поздно вечером, они сидели в кабинете Снигирева, пили крепкий чай и разговаривали. Обо всём – о музыке, о политике, о людях. Однажды Юрий спросил:

– Виктор Иванович, а вы сами… откуда вы всё это знаете? Кто вас учил?

Снигирев долго молчал, глядя на огонёк свечи. Потом ответил тихо:

– Был у меня учитель. Давно. В другой жизни. Но это долгая история. Когда-нибудь расскажу. Не сейчас.

Юрий не настаивал. Он уже понял: у Снигирева есть свои тайны, и они всплывут тогда, когда придёт время.

А время шло. За окнами сменялись сезоны, в стране гремели выборы, дефолты, смены правительств. В музее ничего не менялось. Всё те же залы, всё та же тишина, всё тот же запах старого дерева и воска.

И только Юрий чувствовал, как внутри него самого что-то меняется необратимо. Мир, который раньше был простым и понятным, теперь раскладывался на слои, смыслы, подтексты. Он научился видеть то, чего не замечали другие. И это знание делало его одновременно и сильнее, и уязвимее.

Однажды, возвращаясь из музея поздним вечером, он поймал себя на мысли, что уже не боится темноты. Не потому, что стал смелее. Просто привык, что в темноте тоже есть свой порядок.

Он достал дневник и записал: