
Полная версия:
Изумруды к свадьбе
Нуну натерла мне десну чесноком и сказала, что скоро станет лучше, а я сидела на скамеечке у ее ног, положив голову ей на колени, как, бывало, делала в детстве. И мы с ней разговаривали. Я рассказала ей о своих мыслях: «Папа был не прав. Он твердил, что брак – это нечто постыдное, и вот из-за меня наш брак стал невыносимым, а мой муж обратился к другим женщинам». «Ты не виновата, – сказала Нуну. – Ты не нарушила ни одной заповеди». «Папа заставил меня ощущать себя нечистой, греховной. А Лотэр посчитал меня холодной. Так было с самого начала. Поэтому мой муж отвернулся от меня. Ему нужна была теплая, любящая, умная женщина». Нуну не согласилась и снова повторила, что я не сделала ничего плохого. Я обвинила ее в том, что она поддерживает папа: «Думаю, что тебе тоже скорее хотелось бы видеть меня в монастыре, чем замужем…» И она этого не отрицала. «Ты тоже считаешь замужество постыдным, Нуну?» – спросила я. Она не отрицала и этого.
Мой зуб не проходил, и она дала мне воды с несколькими каплями лауданума и уложила на кушетку в своей комнате. Затем заперла пузырек с настоем в буфете и села рядом со мной. «Это поможет тебе уснуть, – пообещала она. – Поможет забыться сладким сном». Так оно и было…
Боже, как это ужасно! Наверное, мне не забыть этого до конца своей жизни. Возможно, если я запишу мучающие меня мысли в книжку, то немного успокоюсь. Папа очень болен. А началось это так: сегодня я отправилась навестить его, решив сказать о ребенке. Когда я пришла, он в своей комнате сидел за столом и читал Библию. Папа взглянул на меня, заложил красной шелковой закладкой страницу и закрыл книгу. Я подошла и поцеловала его. Мне показалось, что он сразу заметил во мне перемену, так как его взгляд на мгновение замер, а потом стал каким-то встревоженным. Он спросил меня о Женевьеве, поинтересовался, привезла ли я дочь с собой. Я ответила, что нет. Бедное дитя, было бы жестоко требовать от нее проводить долгие часы в молитвах! Я заверила папу, что Женевьева – хороший ребенок. Он же возразил, что, на его взгляд, девочка имеет склонность к своенравию и за ней надо следить. Возможно, из-за того что я снова собиралась стать матерью, во мне проснулся мятежный дух. Поэтому ответила довольно резко, что считаю Женевьеву нормальным ребенком. Нельзя ожидать от детей, чтобы они вели себя, как святые. Папа поднялся. «Нормальная, – воскликнул он. – Почему ты так сказала?» Я ответила: «Потому что для ребенка вполне естественно быть немного своенравным, как ты это называешь. Женевьева упряма и своевольна, но я не буду наказывать ее за это». «Не наказывать – значит портить ребенка, – загремел он. – Если она шалит, ее следует бить!». Я ужаснулась, но осмелилась возразить: «Ты не прав, папа. Я с тобой не согласна. Я не буду бить Женевьеву. Как и никого из своих детей». Он с изумлением воззрился на меня, и я выпалила: «Да, папа, у меня будет ребенок. На этот раз мальчик, надеюсь. Я буду молиться, и ты тоже должен молиться». Его губы скривились: «У тебя будет ребенок…» Я радостно подтвердила: «Да, папа. И я счастлива, счастлива, счастлива!» «У тебя истерика», – сказал он.
А я чувствую, что хочу танцевать от радости. Но тут папа вдруг вцепился в стол и стал медленно сползать на пол. Я подхватила его, не дав упасть. Я поняла, что ему стало плохо, и позвала Лабиссов. Они прибежали и уложили его в постель. Мне самой стало дурно. Они послали за моим мужем, и тогда я узнала, что мой отец серьезно болен. Я подумала, что он умирает…
Это случилось два дня назад. Папа все время зовет меня. Ему хочется, чтобы я сидела рядом с ним. Доктор не возражает, считая, что так далее лучше для больного. Я все еще в Каррефуре. Мой муж тоже здесь. Я сказала ему: «Это произошло с ним, когда я сказала, что у меня будет ребенок. Наверное, у него был шок». Муж успокоил меня: «Твой отец болен уже давно. Это удар, и он мог случиться в любое время». «Но, – сказала я, – папа не хотел, чтобы у меня были дети. Он считает, что это грех». А муж: ответил, что я не должна волноваться, потому что волнения вредят ребенку. Он очень доволен. Я знаю, что доволен, потому что больше всего на свете хочет иметь сына…
Сегодня я сидела с папой. Мы были одни. Он открыл глаза, увидел меня и прошептал: «Опарина, это ты, Опарина?» А я сказала: «Нет, это Франсуаза». Но он продолжал произносить «Опарина», и я поняла, что он путает меня с моей мамой. Я сидела около его постели, вспоминая о тех днях, когда она была еще жива. Мне не приходилось видеть ее каждый день. Иногда она надевала послеобеденное платье с лентами и кружевами, и мадам Лабисс привозила ее в гостиную. Она сидела в своем кресле на колесиках, но говорила мало, и я всегда думала, какая она странная. Но мама была очень красивой. Даже ребенком я понимала это. Она выглядела как та кукла, которая у меня была когда-то: лицо гладкое и розовое, без единой морщинки. У нее была тонкая талия, хотя она казалась полной и округлой.
Я сидела у постели папы, думая о ней и вспоминая, как однажды вошла и застала ее смеющейся, смеющейся так странно, будто она не могла остановиться. Тогда мадам Лабисс отвезла ее обратно наверх, в ее комнату. Я знала эту комнату, потому что однажды была там. Я поднялась по лестнице, чтобы побыть с нею. Она сидела в кресле. Ее ноги, обутые в маленькие бархатные тапочки, стояли на скамеечке. Я помню, что в комнате было тепло, а на дворе шел снег. Очень высоко на стене висела лампа, а вокруг нее была предохранительная решетка, такая же, как в моей детской. И еще я обратила внимание на окно, потому что здесь было только одно окно – без занавесок, но с железной решеткой. Я подошла к маме и села у ее ног. Она ничего не сказала, но ей понравилось, что я была рядом, потому что она стала гладить мои волосы, ерошить их, дергать. И вдруг опять начала смеяться тем странным смехом, который я уже слышала.
Вошла мадам Лабисс, увидела меня и велела мне тотчас уйти. Потом она рассказала об этом Нуну, меня побранили и сказали, чтобы я никогда больше не поднималась по этой лестнице. Поэтому я видела маму только, когда она бывала в гостиной.
Папа продолжал звать Онорину, я сидела рядом, предаваясь воспоминаниям. Внезапно он воскликнул: «Я должен идти, Опарина. Я должен идти. Нет, я не могу остаться!» Затем он принялся молиться: «О, Господи, я слабый и грешный человек. Эта женщина искушает меня, и из-за нее я стал грешником. И вот пришло возмездие. Ты подвергаешь меня испытаниям, о, Господи. А я, твой несчастный слуга, предал Тебя… семежды семьдесят раз предал Тебя». Я сказала: «Папа, все в порядке. Это не Опарина. Это я, Франсуаза, твоя дочь. И ты не грешник. Ты всегда был хорошим человеком». «А? Что такое?» – недоуменно спросил он. И я продолжала разговаривать с ним, пытаясь успокоить…
В эту ночь я многое узнала о своем отце. Он стремился к непорочной жизни, хотел стать монахом, но какая-то чувственная жилка в нем воевала с его благочестием. И он страдал от постоянной пытки… ибо знал о своей чувственности и пытался подавить ее. Затем он встретил мою маму и страстно захотел ее. Отбросил мысль о монастыре и женился. Но, далее женившись, пытался подавлять в себе желание, а когда потерпел в этом неудачу, стал презирать себя. Я представляла себе, как он ходит взад и вперед, заставляя себя сдерживаться и не касаться ее. Он считал физическую любовь грешной, но не мог устоять перед соблазном. Я мысленно видела, как запирался в своей аскетической комнате, лежал на соломенном тюфяке и истязал себя.
Он, очевидно, ожидал возмездия, так как был человеком, верящим в возмездие. Каждый маленький проступок, допущенный мною или слугами, должен был быть наказан. «Отмщение мне, сказал Господь», – любил повторять он. Бедный папа! Каким же он, должно быть, был несчастным! Бедная мама! Что за замужество у нее было? Потом я поняла, что он сделал со мной и моим замужеством, и заплакала. Затем сказала себе: «У меня еще есть время. Я собираюсь родить ребенка. Поэтому, вероятно, еще не все потеряно». Как бы мне хотелось помочь папе. Но как?
Утром пришла Нуну открыть жалюзи и с беспокойством посмотрела на меня. Она сказала, что я плохо выгляжу. Что же тут было удивительного, если я всю ночь провела без сна, думая о папе и о том, что он сделал с моей жизнью…
Когда я приехала в Каррефур, Морис сказал мне, что меня ждет папа. Он не сводил глаз с двери и каждый раз, как кто-нибудь входил, называл мое имя. Все вздохнули с облегчением, когда я появилась и села у его постели. Глаза папы были закрыты, и даже когда через некоторое время он их открыл, то не обратил на меня никакого внимания. Он все время шептал: «Отмщение Господа…» и был очень возбужден. Я нагнулась над ним и тихо сказала: «Папа, нечего бояться. Вы делали то, что считали правильным. Тру дно сделать большее». «Я грешник, – ответил он. – Меня ввели в грех. Это не ее вина. Она была прекрасна… любила плотские наслаждения и соблазнила меня разделить с ней эти радости. Даже после того, как все понял, я не мог устоять перед ней. Это грех, дитя мое. Самый величайший грех из всех».
Я сказала: «Папа, вы расстраиваете себя. Лежите спокойно». «Это Франсуаза? – спросил он. – Моя дочь?» Я ответила, что да. Он снова спросил: «А ребенок?» – «Ваша маленькая внучка, Женевьева». Его лицо исказилось, и я испугалась. Он начал опять шептать: «Я видел знаки. Грехи отцов… О, мой Бог, грехи отцов наших…» Я чувствовала, что должна успокоить его, и сказала: «Папа, мне кажется, я понимаю. Вы любили свою жену, но это не было грехом. Любить – так естественно для мужчины и женщины, как и иметь детей. Таким образом продолжается жизнь». Он продолжал что-то лихорадочно шептать, и я подумала, не позвать ли Мориса?
Иногда прорывались связные предложения: «Я знал – это была истерия… В тот раз мы застали ее играющей с огнем… Она разводила костер в спальне, клала поленья… Мы потом часто находили палки и поленья, сложенные как для костра в буфете или под кроватью… А потом пришли врачи». «Папа, – ужаснулась я, – вы имеете в виду, что моя мама была сумасшедшей?» Он ничего не ответил и продолжал, как будто я ничего не сказала: «Я мог бы отослать ее, должен был бы отослать. Но я не мог без нее и по-прежнему ходил к ней, хотя теперь уже знал все. А когда наступило время, появился и плод ее сумасшествия. Это мой грех, и мне будет возмездие, я знаю это, я жду его».
Я так испугалась, что даже забыла, что он больной человек. Теперь я знала, почему мою мать держали в комнате с зарешеченными окнами. Почему у нас была такая странная семья. Моя мать была сумасшедшей. Поэтому отец не хотел, чтобы я выходила замуж. «Франсуаза, – бормотал он. – Франсуаза, дочь моя… Я следил за ней. Она была хорошим ребенком, спокойным, застенчивым, скромным, совсем не таким, как ее мать. Нет, моя дочь избежала… Но написано «в третьем и четвертом поколении…» Она досталась де ла Талям… Это был грех моей гордыни. Я не смог сказать графу, когда он просил мою дочь для своего сына: «Ее мать сумасшедшая». Поэтому согласился отдать ее и затем наказал себя за свою гордыню и свое вожделение, ибо я виновен в этих двух самых смертельных грехах. Но я не предотвратил свадьбы, и моя дочь отбыла в замок».
Я пыталась успокоить его. «Все хорошо, папа. Нечего бояться. С прошлым покончено. Теперь все хорошо». «В третьем и четвертом поколении… – шептал он. – Грехи отцов наших… я увидел это в ребенке. Она такая неистовая и похожа на бабушку. Я узнаю эти знаки. Она будет такой же, как ее бабушка, не способной устоять перед удовольствиями плоти, и злые семена будут всходить через многие поколения». – «Ты не можешь иметь в виду Женевьеву, мою малышку». Он шептал: «Семя уже в ней, в Женевьеве… Я видел это. Оно будет расти и расти, пока не уничтожит ее. Я должен предупредить свою дочь. Она избежала, но ее дети не избегут!» Теперь мне на многое открылись глаза. Теперь я поняла, почему он пришел в такой ужас, когда я сказала, что у меня будет второй ребенок. Я сидела у его постели, оцепенев от горя…
Мне даже не с кем поговорить. Когда я вернулась из Каррефура, я пошла в сад и долго сидела там одна в глубоком раздумье. Женевьева! Моя дочь! На память приходили эпизоды из ее жизни. Как будто я смотрела пьесу из целой серии сцен, весьма значительных по содержанию и ведущих к кульминации. Я вспомнила вспышки яростного гнева, ее манеру безудержно смеяться… Теперь для меня ее смех как бы перекликался с отголосками прошлого. Моя мать… моя дочь. Они даже похожи друг на друга. Чем больше я старалась вызвать в памяти лицо матери, тем отчетливее видела Женевьеву. Я знала, что теперь мне надо наблюдать за своей дочерью так же, как отец наблюдал за мной. Каждый ее неординарный поступок, на который я раньше смотрела как на детскую шалость, приобретал теперь иное значение. Злое семя прошло через меня и проросло в следующем поколении. Мой отец, который хотел быть монахом, оказался не в состоянии подавить страсть к своей жене, хотя знал, что она сумасшедшая. В результате родилась я, которая, в свою очередь, тоже родила ребенка. Ужас моего положения заставлял меня дрожать от страха не только за мою бедную Женевьеву. Ведь был еще и неродившийся ребенок…
Вчера я не поехала в Каррефур, сославшись на зубную боль. Нуну суетилась вокруг меня. Она дала мне несколько капель лауданума, и это помогло мне уснуть. Проснувшись, я почувствовала себя отдохнувшей, но беспокойство вскоре вновь овладело мной. Ребенок, которого я так ждала… Каков он будет? А что станет с моей бедной Женевьевой? Она пришла ко мне этим утром, как всегда делала. Я слышала голоса за дверью. «Твоя мама не совсем здорова. У нее болит зуб, и ей надо отдохнуть». – «Но я всегда захожу утром», – ответила моя дочь. «Не сегодня, дорогая. Пусть мама отдыхает». Но Женевьеву обуял гнев. Она затопала ногами, а когда Нуну попыталась ее удержать, укусила бедную няню за руку. Я дрожала, лежа в своей постели. Папа прав: эти дикие вспышки – нечто большее, чем просто детские капризы. Нуну не может их пресечь, и я тоже. Я крикнула, чтобы Женевьева вошла, и она появилась – на глазах блестят слезы, губы сердито сжаты. Она бросилась ко мне, обняла меня слишком неистово и страстно. «Нуну не хотела меня пускать. Но я ей не позволила. Я убью ее!» – говорила она бурно, сбивчиво, зло. Она не имеет этого в виду, твердила я себе. Такова ее манера выражаться. Вот именно, манера! Точно, как Опарина. Мой отец заметил в ней эти тайные знаки болезни…
Папа звал меня, поэтому я отправилась в Каррефур. «Он все время ждал, когда вы придете, – сказали мне. – Он все время смотрит на дверь. И зовет вашу мать. Он, вероятно, думает, что вы – это ваша мать». Я села у его постели, и папа смотрел на меня дикими, остекленевшими глазами и произносил мое имя, а временами – имя моей матери. Он шептал о грехе и отмщении, но говорил отрывисто, так, что ничего нельзя было разобрать.
Я испугалась, что он умирает. Я видела, что он довел себя до крайнего возбуждения, и наклонилась над ним, чтобы услышать его слова. «Ребенок? – шептал он. – Будет еще ребенок?» Мне показалось, что он думает о том, что я ему сообщила, как вдруг сообразила, что он вернулся в далекое прошлое. «Ребенок… У Опарины будет ребенок? Как это возможно? О, вот оно – отмщение Господне! Я же знал и, хотя знал, все равно приходил к ней. Вот теперь это возмездие Господа в третьем и четвертом поколении… и семена… семена зла… будут жить всегда». «Папа, – сказала я, – все это было очень давно, Опарина умерла, а я здорова. Со мной все в порядке». Его непонимающий взгляд остановился на моем лице: «Мне сообщили, что у нее будет ребенок. Я хорошо помню этот день. «Вы скоро станете отцом», – сказали они, улыбаясь, ибо не знали о том ужасе, который родился в моем сердце. Оно пришло, отмщение пришло! Мой грех не умрет со мной. Он будет жить в третьем и четвертом поколении. Я пришел к ней той ночью и стоял над ней. Она спала. В руках я держал подушку. Я мог бы накрыть ее подушкой, это был бы конец, конец и ей, и ребенку. Но она была так прекрасна… ее черные волосы, детская округлость ее лица. И я, трус, упал на нее, обнимая и зная, что никогда не смогу убить ее». «Вы расстраиваете себя, папа, – сказала я. – Это все позади. Нельзя изменить то, что сделано. Я здесь, и я здорова, уверяю вас». Он не слушал меня, а я думала о Женевьеве и ребенке, который еще не родился…
Прошлую ночь я не могла спать. Я продолжала думать о горе папы. Из моей головы никак не выходила Женевьева. Я думала о ее неистовстве, которое так пугало Нуну, и знала почему. Нуну растила мою мать и терзалась теми же страхами, что и мой отец. Я видела, что Нуну наблюдает за моей дочерью.
Когда я задремала, мне приснился страшный сон. Я видела женщину в комнате с зарешеченным окном. Это была моя мать, но у нее было лицо Женевьевы, а в руках она держала моего ребенка, который еще не родился. Я стояла над ней с подушкой в руке и собиралась убить ее. Я заставила ее лечь… и тут проснулась с криком: «Нет! Нет!» Я вся дрожала. После этого я не могла успокоиться, опасаясь новых кошмаров, поэтому приняла немного лауданума Нуну и забылась долгим сном…
Утром, когда я проснулась, голова была совсем ясной. Если родится мальчик, подумала я, он продолжит род де ла Талей. И я стала размышлять о тех злых семенах сумасшествия, которые проникают в замок как привидения, которые будут передаваться из поколения в поколение. И принесу их туда я. Женевьева? У нее есть Нуну, которая позаботится о ней. Нуну будет наблюдать за ней, проследит, чтобы она никогда не вышла замуж. Возможно, даже убедит ее пойти в монастырь, как папа хотел заставить меня. Но ребенок, если это будет мальчик… Папе не хватило мужества. Если бы папа убил мою маму, я никогда бы не родилась. Я бы никогда не знала боли, ничего… Что, если…
Прошлой ночью случилась странная вещь. Я проснулась от ночного кошмара и вспомнила тот мирный сон, который дарит мне настой из маленького зеленого пузырька с шершавыми стенками. Шершавыми, объяснила мне Нуну, для того, что если ты возьмешь его в темноте, то узнаешь, что это пузырек с опием. Яд! Но он дает такой сладкий сон, такое облегчение! Как легко было бы принять дозу в два-три раза большую, чем та, которую мне обычно давала Нуну от зубной боли. И тогда больше не будет никаких страхов, никаких волнений. Ребенок ничего не почувствует. Он будет избавлен от появления на свет, и никто не станет пристально следить за ним: не прорастут ли в нем злые семена. Я взяла пузырек и представила себя в старости, лежащей на смертном одре и упрекающей себя за все те несчастья, которые принесла своим детям. Мне стало страшно, я приняла несколько капель и заснула, и наутро сказала себе: «Это не выход»…
Сейчас ночь, и страхи опять со мной. Я не могу спать. Продолжаю думать о папа и своей маме, жившей в комнате с зарешеченным окном. И о ребенке, которого ношу под сердцем. «Нуну, пожалуйста, позаботься о Женевьеве. Я оставляю ее на твое попечение», – мысленно обратилась я к старой преданной няне. Теперь все зависит от того, есть ли у меня мужество, которого так не хватало папа. Я верю, что, если бы он сделал это, всем нам было бы гораздо лучше. Моя маленькая Женевьева никогда бы не родилась… Нуну избавилась бы от своих страхов, и я тоже никогда бы не родилась. Все-таки мой отец был прав. Вот этот пузырек. Зеленый, с шершавыми стенками. Я положу эту книжечку вместе с теми другими в буфет, и Нуну их найдет. Она любит читать про то, как я была маленькой, и утверждает, что мои записи возвращает ее в те годы. Она объяснит им, почему… Интересно, смогу ли я, и хотела бы знать, имею ли я право… Теперь я постараюсь уснуть, но, если не смогу… Утром я напишу о том, как чувствует себя человек ночью. Днем это выглядит совсем иначе. Папе не хватило мужества… Достаточно ли его у меня? Хотелось бы знать…»
На этом записи обрывались. Но я знала, что случилось. У нее хватило того, что она называла мужеством, и оно помогло ей и ее неродившемуся сыну умереть той ночью.
У меня перед глазами стояли картины, вызванные записками Франсуазы. Дом с его мрачными тайнами, комнату с зарешеченным окном, огороженный очаг, лампу высоко на стене, необузданную и страстную женщину, аскетического мужа, который все еще не может отказаться от нее, его борьбу со своими чувствами, его уступки страстям и результат, который его фанатичному разуму кажется отмщением. Рождение Франсуазы, внимательно и неотступно следящие глаза, уединенное воспитание, затем свадьба с графом. Я видела теперь, почему этот брак был обречен с самого начала. Невинная и неискушенная девушка, воспитанная относиться к замужеству с ужасом, разочарование обоих супругов: она находит зрелого мужа, он – фригидную жену.
Все в замке видели, что брак был неудачен. И, когда графиня умерла от выпитой ею большой дозы лауданума, все спрашивали себя, а не приложил ли к этой смерти свою руку ее муж?
Как чудовищно и несправедливо! А виновата в этом Нуну. Она прочитала все эти книжечки, которые теперь прочла и я, и давно знала то, что мне удалось обнаружить только теперь. И все же позволила подозревать графа и убийстве жены. Почему Нуну не показала эту книжечку?
Но теперь все должны узнать правду.
Я посмотрела на часы, приколотые к блузке. Граф должен был быть в саду. Он, наверное, удивлен, что я до сих пор не присоединилась к нему, как делала это всегда, когда он выходил на прогулку. Мы обычно сидели, глядя на пруд, и говорили о нашей свадьбе, которая должна была состояться, как только он окончательно поправится. Я спустилась в сад, где он уже с нетерпением ждал меня. Лотэр сразу понял: что-то случилось.
– Даллас, – произнес он с ноткой нежности, которая всегда так меня умиляла, но сейчас вызвала во мне непонятное чувство. Ведь он, совершенно невинный человек, был так несправедливо оклеветан молвой!
– Я знаю теперь правду о смерти Франсуазы! – выпалила я. – И все должны знать. Она сама убила себя! – Я увидела, как потрясли Лотэра мои слова, и торжествующе продолжала: – Она вела дневник, маленькие книжечки, как их называла. Они хранились у Нуну. Нуну знала правду, но молчала, позволяя обвинить вас. Это чудовищно!
– Даллас, моя дорогая, вы слишком возбуждены.
– Возбуждена?! Я открыла тайну и могу теперь доказать, что вы не убивали Франсуазу.
– Расскажите, что вы обнаружили, – попросил он.
– Я знала о дневниках и решила все выяснить. Нуну показывала их мне, когда я к ней приходила, поэтому я и пошла к ней в комнату. Она спала, но буфет был открыт, и я взяла последнюю книжечку. Я догадывалась, что в ней-то и содержится разгадка тайны, но не подозревала, что найду такой точный и такой бесспорный ответ.
– Что вы нашли?
– Она убила себя, потому что боялась сумасшествия. Ее мать была сумасшедшей, и она узнала об этом из бессвязного бормотания отца после того, последнего, удара. Он проговорился, как пытался убить ее мать, но не смог. Хотя считал, так было бы гораздо лучше, если бы он решился. Понимаете? Франсуаза была немного не от мира сего. Это видно из ее дневников. Она воспринимала буквально все то, что ей внушали. И все это так ясно свидетельствует из записей. Теперь никто и никогда не сможет обвинять вас в убийстве.
– Я рад, что отныне между нами не будет никаких тайн. Возможно, я и сказал бы вам, но всему свое время.
Я испытующе посмотрела на него.
– Конечно, я знала, что вы не убивали Франсуазу. Вы ни на минуту не должны были даже подумать, что я поверю абсурдным сплетням…
Лотэр взял мое лицо в свои ладони и поцеловал.
– Мне нравится думать, что вы сомневались во мне и все равно любили меня.
– Вероятно, это правда, – согласилась я. – Но я не в силах понять Нуну! Как могла она знать правду и скрывать ее?
– По той же причине, что и я.
– И вы?!
– Я знал, что случилось. Франсуаза оставила мне записку с объяснением.
– Вы знали, что она покончила жизнь самоубийством, и тем не менее позволили всем…
– Да, знал и позволил.
– Но почему, почему? Это так несправедливо, так жестоко…
– Я привык, что обо мне всегда сплетничают, злословят, и большей частью заслуженно. Помните, я предупреждал вас, что вы выходите замуж не за святого.
– Но убийство?..
– Теперь это и ваша тайна, Даллас.
– Моя, но я собираюсь рассказать всем…
– Нет, вы кое о чем забыли.
– О чем?
– О Женевьеве.
Я в недоумении уставилась на него.
– Да, о Женевьеве, – продолжал он. – Вы знаете ее натуру. Она неистовая, вспыльчивая, возбудимая. Как легко заставить ее пойти по тому же пути, что и ее бабушка. С тех пор как приехали вы, она немного изменилась, но не очень сильно. Я считаю, что довести такого человека, как она, до сумасшествия не так уж трудно. Надо непрерывно следить, наблюдать, предполагать, что в ней на самом деле есть ростки болезни, которые при определенных условиях способны развиться. Я хочу, чтобы у нее были все шансы расти нормально. Франсуаза отдала жизнь, чтобы уберечь от печальной участи ребенка, которого носила под сердцем, я предпочитаю сплетни о самом себе ради спасения нашей дочери. Вы понимаете меня, Даллас?
– Да, понимаю.
Вы ознакомились с фрагментом книги.