Письма из тишины

– Неужто вы откажете, госпожа Лессинг? Вы же разобьете мне сердце.

– Ах, мой милый господин Даниэль, – улыбается старушка и все-таки берет меня под руку.

Мы трогаемся с места – медленно, осторожно, шаг за шагом.

– Если б не вы…

– Уверен, вы с легкостью нашли бы себе другого ухажера.

Госпожа Лессинг хихикает. Я замечаю, что, судя по всему, сегодня ее никто не причесал и не помог одеться. Она слишком тепло одета, на темно-сером свитере видны пятна от яичного желтка и чего-то светлого – возможно, сливок со вчерашнего кофепития. Пятна – и мои мысли снова возвращаются к подкасту. К Джули и следам от черешни у нее на платье.

– Все равно как-то неловко отрывать вас от обеденного перерыва…

– Ну что вы. – Я ласково похлопываю госпожу Лессинг по бледной руке, которая вцепилась мне под локоть в поисках опоры. – У меня все равно не было дел.

– Правда? Вы выглядели таким задумчивым, когда сидели на скамейке… Переживаете из-за работы?

– Нет-нет, вовсе нет. Вы же знаете, как я люблю свою работу.

– А дома у вас все хорошо? Вашей собачке уже лучше?

Я невольно улыбаюсь – есть что-то трогательное в том, как госпожа Лессинг называет мою Куин «собачкой». Если б она видела ее фото, то выбрала бы какое-нибудь другое слово.

– Гораздо лучше, спасибо.

– А ее приступы?

Моя улыбка тут же гаснет. Зря я рассказал о приступах госпоже Лессинг – с тех пор она спрашивает о них при каждом удобном случае. И каждый раз я снова вижу, как Куин захлебывается слюной и воет, будто в нее вселился сам дьявол. Жуткое зрелище. Даже вспоминать больно.

– Стали пореже.

– Слава богу. После того как дети разъехались, мы с мужем тоже завели собачку. Маленького болоньеза.

– Да, вы рассказывали. Его звали Джимми, верно?

– Да… милый маленький Джимми приносил нам много радости… пока однажды не заболел. – Она смотрит на меня. – Вы должны регулярно водить свою Куин к ветеринару, мой милый господин Даниэль.

– С Куин все хорошо, – говорю я. – Просто сегодня мне нельзя задерживаться. Синоптики обещали грозу, а она всегда пугается, когда остается одна в такую погоду.

– О, понимаю. Мне и самой не по себе, когда на улице гремит и сверкает. А мой муж, представьте себе, смеялся надо мной – и в грозу, бывало, шел гулять! – За коротким смешком следует ожидающий взгляд. – Что же вас взволновало?

Пожимаю плечами.

– Я просто слушал подкаст. Ничего такого, что я с удовольствием не променял бы на прогулку с вами.

– А, да. – Госпожа Лессинг понимающе кивает. – Это что-то вроде радиопередачи в интернете, да? Внучка у меня тоже все время подкасты слушает. Кстати, она собирается приехать в гости в выходные.

– Замечательная новость. Давненько она вас не навещала.

– Ну… ей уже тридцать, у нее своя семья. Дел невпроворот. – Губы изображают улыбку. – Что за подкаст вы слушали?

– Подкаст о тру-крайм, что переводится как «реальное преступление». Каждый выпуск ведущие обсуждают преступление, которое произошло на самом деле. Обычно один из них выступает в роли рассказчика, а второй – слушателя, который ничего не знает о деле и искренне удивляется новым фактам, задавая неожиданные вопросы и высказывая свои предположения. – Я качаю головой. Думаю, на самом деле нет там ничего искреннего и неожиданного. Все строго по сценарию.

– Вот и мой муж всегда так говорил, когда мы смотрели телевизор. «Элли, – говорил он, – не верь всему, что видишь. Даже у новостей есть сценарий».

Мы продолжаем идти. Сад – самое красивое место в доме престарелых Святой Элизабет; здесь природа подчиняет себе человека, а не наоборот. Деревья тянутся ввысь, распускаются, пускают побеги – невзирая ни на возраст, ни на погоду. Даже те, что прошлый год не подавали признаков жизни и уже помечены садовником краской под спил, снова оживают, будто назло, и садовнику ничего не остается, кроме как убирать пилу. Что ж, как говорится: «Скрипучее дерево два века стоит».

– О каком же преступлении рассказывали сегодня? – спрашивает госпожа Лессинг после недолгого молчания. – Знаете, мы с мужем частенько смотрели передачу с Эдуардом Циммерманом по второму каналу. Мой муж всегда говорит: «Элли, в мире полно психов».

– Не поспоришь.

– Так о чем же был выпуск?

Я сдерживаю вздох и веду госпожу Лессинг по дорожке в сторону главного корпуса. Обеденный перерыв почти подошел к концу, а моей спутнице не помешает немного отдохнуть – чтобы потом с новыми силами отправиться на гимнастику для пожилых.

– О продаже девушки по имени Джули.

Госпожа Лессинг останавливается и пронизывает меня взглядом. Я на мгновение задумываюсь: не заметила ли она чего-то? Я запнулся? Может, невольно вздохнул? Или прозвучал как-то странно, когда произнес имя Джули? Я откашливаюсь, собираюсь сменить тему. Мне сорок два – возраст, когда начинаешь терять волосы и обрастать лишними килограммами. Возраст, в котором юность с ее возможностями становится дрожащим силуэтом на горизонте. Порой от этой мысли грустно, порой нет, потому что сорок два – это еще и тот возраст, когда понимаешь людей и то, как они устроены.

Возьмем, например, госпожу Лессинг. У таких людей история одна: они чувствуют себя покинутыми. Задают вопросы не потому, что хотят услышать ответ, а потому что надеются, что их тоже о чем-нибудь спросят, ждут случая заговорить о себе. Они знают, что времени у них осталось немного, и хотят рассказать свои истории миру – пока еще могут, – чтобы оставить после себя хотя бы их. Хотя бы одно маленькое воспоминание, крошечную историю, которая, возможно, заставит кого-то улыбнуться – уже тогда, когда комната рассказчика или рассказчицы давно будет отдана новому жильцу.

– Интересно, какой вы были в молодости, – говорю я, решая дать госпоже Лессинг возможность рассказать ее историю. – Готов поспорить, ухажеры за вами толпами бегали.

Она прищуривает живые, внимательные глаза – и, кажется, видит меня насквозь. Потом произносит:

– Вы уходите от темы, мой милый господин Даниэль. Мне интересно, что случилось с этой Джули.

ЛИВ

Лив: Перенесемся немного вперед – в лето две тысячи третьего года. Джули уже шестнадцать, осенью она пойдет в одиннадцатый класс гимназии имени Вальтера Ратенау. До сих пор она была образцовой ученицей. Отличницей. Вся в отца. Ее конек – естественные науки. Джули мечтает после школы изучать геофизику и океанографию, желательно где-нибудь за границей. С этими планами отлично сочетаются увлечения Джули: она обожает все, что связано с водой. Первый сертификат по дайвингу она получила в десять лет, а в четырнадцать – права на управление моторной лодкой. Сейчас дайвинг – одно из ее любимейших хобби, наряду с катанием на лодке, парусным спортом и, конечно, плаванием. Кроме того, они с Софией ходят на занятия по боевым искусствам и танцам. И вот честно – как, черт побери, она все успевает? Не человек, а робот! Ведь, помимо всех этих увлечений, у Джули куча друзей – и парней, и девчонок, – с которыми она постоянно где-то пропадает. Они ходят по магазинам, в кино или собираются у Джули дома – точнее, в старом лодочном сарае на участке Новаков. Там они слушают музыку… и наверняка тайком пьют пиво.

Фил: А еще целуются.

Лив: Подтверждений нет, но да, вполне возможно.

Фил: В этом возрасте – без вариантов.

Лив: Это в шестнадцать-то?.. Впрочем, у Джули действительно есть друзья постарше. Особенно выделяется некий Даниэль В., которому уже двадцать два. И угадай, как они с Джули познакомились?

Фил: И как же?

Лив: Большего клише и не придумаешь. У Джули спустило колесо на велосипеде, и тут мимо совершенно случайно проезжал Даниэль, который сразу же предложил свою помощь. Такой вот рыцарь на белом коне.

Фил: Ой-ёй.

Лив: Учитывая разницу в возрасте, иначе и не скажешь. В общем, они довольно быстро начинают встречаться – что, разумеется, приводит к ссорам в доме Новаков, потому что родители Джули отнюдь не в восторге от этих отношений.

Фил: Что вполне понятно. Он – взрослый мужчина, а она – подросток. Тут у любого зазвенели бы тревожные звоночки.

Лив: Верно. Но дело не только в разнице в возрасте. У родителей были и другие поводы для беспокойства. Даниэль В. – вот, кстати, посмотри фото, – не только похож на Джеймса Дина, но и ведет себя как архетипичный мятежный герой, которых Джеймс Дин обычно играл. Он из бедной семьи, бросил учебу – и, разумеется, совсем не вписывается в мир утонченных Новаков. Кроме того, его влияние на Джули быстро становится заметным. Джули начинает забивать на учебу – а с ее амбициями это может стать серьезной проблемой, – отдаляется от семьи и друзей, потому что почти все время проводит с Даниэлем В. Позже один из лучших друзей Джули в интервью скажет, что тот целенаправленно изолировал Джули от ее окружения.

Фил: Вроде как типичный абьюзер.

Лив: Родители Джули быстро принимают меры и запрещают ей общаться с Даниэлем В. И, ко всеобщему удивлению, Джули подчиняется. Она с энтузиазмом берется за учебу – новый учебный год на носу. Снова проводит время с друзьями, возвращается к своим многочисленным увлечениям. Короче говоря, становится прежней Джули. Но потом…

Фил: Парарарам, зловещая музыка.

Лив: Ну да, как-то так. На календаре – воскресенье, седьмое сентября две тысячи третьего года. Раннее утро, на улице еще темно. Вера Новак только что встала и собирается готовить завтрак для всей семьи. Направляется на кухню и, проходя мимо кабинета мужа, замечает голубовато-белый свет, льющийся из-под приоткрытой двери. Заходит в кабинет и видит, что свет исходит от включенного компьютера. На экране открыт документ «Ворд». А в нем – самое длинное требование выкупа за всю историю немецкой криминалистики. Прежде чем мы подробно его разберем, я коротко перескажу содержание – чтобы ты и наши слушатели понимали, о чем речь. Итак, в письме говорится, что дочь Новаков похищена и за ее жизнь требуют тридцать тысяч евро. Вера бросается в комнату Джули, но той нет. Она в панике будит мужа…

ТЕО

Мне снится, что Вера стоит у изножья нашей кровати и размахивает руками. Слова вылетают у нее изо рта как пули, но до моего сознания не долетают – ударяются о лоб и там застревают. Джули. Что-то с Джули.

Вера стремительно обегает кровать и хватает меня за руку. Как врач, я привык к экстренным ситуациям, где каждая секунда на счету, ведь малейшее промедление может стоить жизни. Мое тело и разум автоматически переключаются в режим немедленного реагирования. Я говорю:

– Успокойся.

Я всегда так говорю. Всем. Потому что это важно: сохранять спокойствие в экстренной ситуации.

– Джули! – кричит Вера, а я повторяю:

– Успокойся.

И тут она дает мне пощечину.

– Ты что, не понимаешь, Тео?

В следующее мгновение в комнату входит Джули. Лицо у нее в крови, волосы слиплись. В руке шуршит лист бумаги.

– У тебя есть деньги, папа? – спрашивает она, на ее измазанном кровью лице – светлые полоски слез.

Торопливо киваю.

– Значит, все хорошо, папа. Я могу умыться.

Джули выходит из спальни. Я отталкиваю Веру и бросаюсь за дочерью в ванную, но там никого. Я верчусь на месте, кручу головой, снова и снова, будто действительно мог ее не заметить, и останавливаюсь только тогда, когда в дверном проеме появляется Вера, и ее крик пронзает тишину. Я смотрю на нее – глаза широко раскрыты, правая рука дрожит, крик замер в горле. Потом следую за ее взглядом. На кран. Из него капает кровь.

И я просыпаюсь.

Этот сон снится мне не впервые. Не то чтобы я знаю это наверняка – просто чувствую. Я приподнимаюсь. Сразу дает о себе знать поясница – vertebrae lumbales, уязвимая часть тела. Стоит подумать об ибупрофене. C13H18O2. Нестероидный противовоспалительный препарат, наряду с парацетамолом и ацетилсалициловой кислотой – один из самых часто применяемых анальгетиков от боли, жара и воспаления. Или… просто купить новый диван. Этот давно просел, кожа в трещинах, затертая. В нашем старом доме он стоял у меня в кабинете; мы садились на него во время доверительных бесед, смотрели друг другу в глаза, держались за руки, исповедовались, строили планы и принимали решения.

За все тридцать пять лет я спал на нем лишь однажды – после ссоры с Верой. Она выставила меня из спальни, возмущенная тем, что я ушел с выпускного Джули. Но срочный вызов есть срочный вызов.

Теперь диван стоит у меня на кухне, которая для него слишком мала. Но денег на новый у меня все равно нет, к тому же это одна из немногих вещей, что я смог забрать из старого дома.

Значит, все-таки парацетамол…

Я тру лоб. Сон все еще маячит на задворках сознания, но в остальном дневной отдых пошел мне на пользу. Если не считать легкой боли в спине, то чувствую я себя неплохо. Я четко понимаю, где нахожусь, и могу назвать каждый предмет, который вижу перед собой. Стул. Стол. Столешница. Кофемашина. Стопка грязной – сосредоточенно щурюсь – посуды. Довольно киваю. Встаю. Тело переполняет энергия, хочется что-то сделать, хочется двигаться, навестить Веру. Принести ей свежих цветов. Моя Вера любила цветы, но не напыщенные розы, а простые, что пробиваются меж камней, глядят из придорожной пыли, качаются на полях – там, где земля сама решила их вырастить. Сердечник, луговые ирисы, болотные гладиолусы… Вера никогда не покупала цветы – всегда собирала их сама, в нашем саду у озера. Я куплю ей букет в магазинчике у кладбища – пусть не думает, что я стал скупцом. Да и где бы я стал рвать цветы? На узкой полоске травы перед многоэтажкой, в которой я теперь живу, можно найти разве что одинокую маргаритку, затерявшуюся между обертками, пустыми банками и собачьим дерьмом. Потом я вспоминаю, что София отобрала у меня ключи от машины. Или нет? На всякий случай проверяю карманы и заглядываю в ключницу. Ага! Я был прав, я все вспомнил – это радует. Но проблему, увы, не решает.

Я прикидываю варианты – и вспоминаю про автобус. Любой дурак может доехать на автобусе. Иду в спальню. Там, у окна, стоит мой письменный стол – еще одна реликвия из прошлого. А на нем – компьютер. Уже старенький, по мощности с нынешними и не сравнить, но со своей задачей справляется. Включаю его – и сразу слышу гул вентилятора. Хочу посмотреть, как доехать до кладбища на автобусе, но вместо этого решаю сначала заглянуть в почту. Раньше мне приходили десятки писем – приглашения на симпозиумы, просьбы дать интервью для научных журналов, заявки от молодых специалистов, только что окончивших вуз и мечтающих попасть в мою команду…

Я замираю, вспоминая, как со временем такие письма уступили место другим, каждое из которых резало, как кинжал, обернутый в слова: письма с просьбами дать интервью об исчезновении моей дочери. Со временем перестали приходить и они. Сначала я даже обрадовался – пока не понял, что это значит. Никто больше не верил, что Джули жива. На ней просто поставили крест. Совсем как на мне.

Я знаю, что болен, и знаю, чем обычно заканчивается эта болезнь. Я умею читать чертовы МРТ, знаю все существующие исследования, однако каждый раз, когда Деллард показывает мне снимок, мне кажется, что он не мой и что все сказанное не имеет ко мне отношения. Может, Деллард ошибается. А может, просто мстит. За то, что… ну, за то, что… ну, в общем, Деллард всегда был идиотом и напыщенным индюком. Курсор мыши скользит по рекламным баннерам и всплывающим предупреждениям о том, что пора бы уже обновить антивирус на компьютере. И тут я вижу тему письма, которая выделяется на фоне всех остальных: «Приглашение на интервью по делу вашей дочери Джули». Рука дрожит, дыхание замирает – я медленно навожу курсор.

Уважаемый господин Новак!

Меня зовут Лив Келлер, и мы с моим коллегой Филиппом Хендриксом с 2020 года ведем подкаст под названием Two Crime. С ежемесячной аудиторией более 800 000 слушателей мы входим в число самых популярных подкастов о реальных преступлениях в немецкоязычном пространстве.

В настоящее время мы готовим выпуск, посвященный делу вашей дочери Джули, – делу, которому в этом году исполняется двадцать лет и которое глубоко нас потрясло. Мы не можем поверить, что даже спустя столько времени никому не удалось выяснить, что же случилось с Джули, и хотели бы внести свой вклад в то, чтобы дело вновь попало в поле зрения общественности и следствия.

Поскольку профессиональная этика не позволяет нам довольствоваться неполной, поверхностной информацией из интернета, мы хотели бы пригласить вас в качестве собеседника для этого выпуска. Только так мы можем быть уверены, что доносим до слушателей достоверные сведения из первых уст.

Запись должна состояться в середине августа в нашей студии на улице Кнезебекштрассе в Берлине. Выпуск запланирован на третью неделю августа.

Буду очень рада, если вы свяжетесь со мной по телефону (мой номер указан в подписи ниже).

* * *

– Письму уже две недели, оно больше не актуально, – первым делом говорит София, мнение которой меня совсем не волнует. Она это понимает и встает прямо передо мной – ноги на ширине плеч, руки уперты в бока. – Нет! Даже не думай! Ты не будешь давать никаких интервью!

Сейчас я жалею, что вообще позвонил Софии и попросил прийти. Один только тон – а еще то, как она возвышается надо мной, пока я сгорбленно сижу на просевшем кожаном диване, а Рихард, которого она притащила с собой без предупреждения, гремит моей грязной посудой, – сразу выводит меня из себя.

Я встаю. София – при всей своей попытке выглядеть грозно – на две головы ниже меня и худая, как тростинка.

– Не тебе решать, давать мне интервью или нет.

– Еще как мне! – парирует она. – Потому что это решение касается не только тебя, но и меня, и, если уж на то пошло, еще и Рихарда.

С недоумением смотрю мимо Софии на ее мужа, который на секунду перестает возиться с посудой и, бросив взгляд через плечо, устало вздыхает. Рихард родом из Бразилии. Со своим стройным, мускулистым телом и безупречным лицом он выглядит как скульптура из какой-нибудь дорогой коллекции. Слишком идеальная скульптура – как если бы создатель забыл о чувстве меры. Вере он понравился бы, она и сама была как произведение искусства… Лично я считаю, что он слишком красив, чтобы на него можно было положиться.

– Не понимаю, при чем тут… – начинаю я, но София не дает мне договорить.

– Если ты вдруг забыл – а давай на минуточку допустим, что такое возможно, – то напомню: мы с Рихардом собираемся усыновить ребенка! И мы не готовы – не готовы, слышишь?! – ставить наши планы под угрозу только потому, что тебе вдруг вздумалось расковырять эту историю!

– «Эту историю», София? – Я делаю шаг вперед, чтобы подчеркнуть нашу разницу в росте, напомнить, кто здесь старший. – Джули – это не «история», а твоя сестра. Сестра, которая часами сидела с тобой в саду и устраивала, ну… эти… чайные штуки, когда тебе не с кем было играть! Которая водила тебя на гимнастику. Которая перешила под тебя свое выпускное платье, потому что оно тебе так понравилось! Которая…

– Значит, это ты помнишь! А то, что мы с Рихардом уже почти год пытаемся усыновить ребенка, – недостаточно важная информация, чтобы отложить у себя в голове?

– София… – Рихард отворачивается от раковины, держа в руке мокрую тарелку, и качает головой. – Он же не нарочно.

– И правда, как я могла забыть, – отвечает София с иронией и театрально хлопает ладонью по лбу. – Он ведь болен! Днями из постели не встает! – Она поворачивается к Рихарду, выхватывает у него тарелку и начинает размахивать ею у меня перед носом. – Едва справляется с бытом, не говоря уже о… – Свободной рукой София хватает меня за пуговицу на кардигане и дергает. Вторая сверху пуговица засунута в третью петлю. – Только посмотри на него! Он похож на бродягу! Волосы! Борода! Ты в зеркало вообще давно смотрел, папа?

Она отпускает пуговицу, но продолжает размахивать тарелкой.

– У него бывают провалы в памяти! Он думает, будто его похитил какой-то незнакомец, а на деле сидит в кабинете врача! И этот «незнакомец» – не просто его лечащий врач, но еще и старый друг и коллега! Это произошло буквально сегодня, ты помнишь, папа?

Я опускаю взгляд, но София и не думает останавливаться:

– Перепады настроения! Нарушения речи! – Она вскидывает руки, все еще держа тарелку. – Но ничего, давайте пустим его на интервью, пусть выставит себя на посмешище на весь интернет!

Щелк…

ЛИВ

Лив: Седьмое сентября две тысячи третьего года. На улице еще не рассвело, а перед домом Новаков уже выстраивается колонна полицейских машин.

Прошло всего полчаса с тех пор, как Вера позвонила в службу спасения и сообщила о пропаже дочери, – и на месте уже десятки сотрудников, что само по себе удивительно, учитывая содержание письма с требованием выкупа, которое Вера нашла на компьютере мужа. В нем говорится следующее: «Уважаемые господин и госпожа Новак! Пожалуйста, внимательно прочитайте это письмо и строго следуйте всем нашим инструкциям. Ваша дочь у нас. Сейчас она жива и здорова, но это может быстро измениться, если вы не выполните наши требования. Положите 30 000 евро в черную спортивную сумку, которую ваша дочь обычно берет с собой на тренировки по карате. Мы свяжемся с вами в течение суток и передадим дальнейшие инструкции по передаче денег. Даже не думайте обращаться в полицию. Мы следим за вашим домом и прослушиваем звонки. Если вы все-таки решите привлечь полицию, то последствия будут неотвратимы. Мы убьем вашу дочь. Она умрет с мыслью о том, что вы ее предали. Мы избавимся от тела, и вы никогда его не найдете, никогда не сможете похоронить. Мы позаботимся о том, чтобы вы до конца жизни помнили, к чему привело ваше решение. Не стоит нас недооценивать. Мы – профессионалы в сфере “обмена” и знаем, что делаем. Иногда сделки проходят успешно, иногда нет – все зависит от того, насколько наши “партнеры” следуют правилам. Никаких фокусов, господин и госпожа Новак. У нас преимущество. И мы знаем, как его использовать. Ждите дальнейших указаний».

Фил: Вау, ладно… Мне нужно это переварить.

Лив: В отличие от Новаков, очевидно. Как я уже сказала, они сразу же обращаются в полицию – несмотря на недвусмысленное предупреждение похитителей.

Фил: Ну… спорное решение.

Лив: Причем такое, которое могло стоить их дочери жизни. Я все понимаю, наверняка они растерялись… но серьезно, кто стал бы так рисковать? Тем более что в письме прямо говорится, что за семьей следят. Если уж решаешь подключить полицию, то разве не лучше сделать это не так заметно?

Фил: Ты о полицейском кортеже перед домом?

Лив: Заметнее не придумаешь, верно?

Фил: Согласен. Но даже если не брать в расчет, что родители с самого начала действовали вразрез с требованиями похитителей… Что это за странное требование о выкупе? Кто будет заморачиваться и писать целое полотно, если суть можно свести к четырем коротким предложениям: «Мы похитили вашу дочь. Хотим 30 000 евро. Никакой полиции – иначе она умрет. Ждите дальнейших указаний». Всё.

Лив: Кстати, вчера я решила провести эксперимент – засекла время и перепечатала письмо похитителей. Всего там сто восемьдесят три слова. Я, конечно, не профессиональная машинистка, но печатаю вслепую всеми десятью пальцами и считаю, что делаю это довольно шустро. У меня ушло около пяти минут. Но главное – я просто перепечатала уже готовый текст, то есть не думала над формулировками, а тупо набирала то, что вижу. Поэтому можно смело предположить, что человек, который сочинял письмо с нуля, потратил на него куда больше пяти с половиной минут. Ну серьезно, кто вообще так делает? Вот представь, ты – один из похитителей…

Фил: Я точно не стал бы печатать письмо из кабинета отца, рискуя быть застуканным. Я написал бы его заранее и взял с собой. Проник бы в дом Новаков, забрал девочку и поскорее свалил бы.

Лив: Вот именно. Ты – и, вероятно, любой здравомыслящий человек на этой планете. Особенно если ты – профессионал, как утверждаешь в письме.

Фил: Еще меня смущает сумма выкупа. Для такой богатой семьи тридцать тысяч – мелочь, которую можно в кошельке наскрести.

Лив: Ну… Возможно, похитители исходили из того, что Новаки хранят такую сумму дома – условно под подушкой. А вот снятие шести- или тем более семизначной суммы пришлось бы согласовать с банком – а это не только вопросы, но и время.

Фил: Ладно, допустим. Но если я уверен, что дома лежит наличка, то зачем мне требовать выкуп? Я уже в доме. И, судя по всему, никуда не тороплюсь и совсем не боюсь, что меня застукают. Так зачем вообще забирать девочку? Зачем все эти сложности?

Лив: Хочешь сказать, что деньги – просто прикрытие? Что похитителям нужна была именно Джули? Но зачем тогда вообще заморачиваться с письмом о выкупе?