Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность

Второй нормой была персональная ответственность. В конечном счете безопасность каждого звена секретной переписки должна была обеспечиваться путем регистрации каждого документа и его привязки к конкретному отправителю, курьеру, получателю или хранителю на всех этапах – от создания до уничтожения или сдачи в архив. Правила, устанавливающие персональную ответственность и обеспечивающие ее учет, также будут носить секретный характер и подчиняться тем же правилам.

Третьей конспиративной нормой была исключительность прав доступа. К секретной переписке не мог быть допущен никто, чья надежность не была бы гарантирована предварительной проверкой и согласованием. Сами каналы секретной корреспонденции должны были оставаться секретными и строго отделенными от открытых каналов, таких как государственная почтовая и телефонная связь.

Конспиративный кодекс существовал с самого начала, но, как это было и с другими аспектами режима секретности, его окончательное оформление произошло не сразу. Историк партийной секретности Геннадий Куренков отметил отсутствие бумажного следа, который вел бы к первоисточнику конспиративных методов правящей партии. Вместе с тем известно, что «особый» отдел секретариата партии был создан в течение первых полутора лет после прихода к власти большевиков (к марту 1919 года), а «конспиративный» отдел существовал уже в 1920 году[40].

На первых порах большевистские вожди могли говорить о конспирации сколько душе угодно, но бумажные записи не были надежными и подвергали их большой угрозе. Поэтому частные письма Ленина, написанные в этот период, испещрены требованиями к получателям, чтобы те приняли крайние меры предосторожности – и обращались с содержимым письма «архиконспиративно» или «архисекретно»[41]. По этой же причине некоторые из ранних решений правящей партии не были доверены бумаге или же записи были уничтожены. Примером этого является отсутствие бумажного следа, ведущего к принятию решения о казни царя Николая II вместе с его семьей и слугами, произошедшей ночью 16 июля 1918 года в Екатеринбурге[42]. Однако, по мере того как ведение записей становилось более безопасным, нужда в неформальности сокращалась. Двадцать лет спустя гораздо более страшные преступления были доверены бумаге с самыми чудовищными подробностями.

Пока продолжалась Гражданская война, особых усилий по кодификации и детализации правил секретности не принималось. В 1918–1920 годах главные партийные комитеты лишь несколько раз ставили на обсуждение эти вопросы. Положение изменилось после 1921 года, когда секретариат партии (а с 1922 года и сталинское Оргбюро) стал рассматривать вопросы безопасности связи в среднем около двух раз в месяц[43].

Правила ведения секретной переписки были оформлены рядом решений Политбюро, первым из которых стало постановление от 30 августа 1922 года «О порядке хранения и движения секретных документов»[44]. После этого практически каждый год появлялись новые или обновленные постановления, такие как «Правила обращения с конспиративными документами ЦК» (19 августа 1924 года) или «О конспиративности» (16 мая 1929 года). С каждым разом правила становились все более конкретными и обязательными к исполнению, что часто было ответом на нарушения или на обнаружение «серых зон»[45]. Этот процесс продолжался десятилетиями, но принципы оставались неизменными и были очевидны с самого начала.

Историк Лариса Захарова описывает относящееся к этому же временному отрезку появление конспиративного телефонного звонка[46]. Письменное общение высших руководителей на любом расстоянии, будь то один километр или много тысяч километров, было сопряжено с риском потери или перехвата корреспонденции. Поначалу телеграф и коммутируемый телефон казались способом снизить или даже устранить этот риск. Но параллельно с этим развивалась сигнальная разведка, и эти надежды быстро рухнули. Чтобы защитить дистанционную связь от перехвата, было необходимо кодирование или шифрование. В свою очередь, это означало необходимость обращаться к специалистам со стороны, которых требовалось проверить и за надежностью которых нужно было следить. Благодаря этому советские органы госбезопасности развили значительную возможность прослушивать телефонные разговоры.

Одним словом, конспиративные нормы были особым вкладом большевистской партии в советскую секретность. Тем не менее важно не забывать, что конспиративные нормы не имели бы того влияния, если бы большевики не взяли под контроль государство, если бы государство не контролировало средства производства, информационные потоки и типографии.

Госбезопасность и секретные отделы были четвертым столпом режима секретности. Правительственная секретность идентифицировалась с государственной безопасностью, и секретные процедуры подлежали контролю той же самой госбезопасности, которая защищала правящую партию, подавляя критику и оппозицию. Это была ЧК (Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем при СНК РСФСР), которая была переименована в ГПУ (Главное политическое управление) и ОГПУ (Объединенное главное политическое управление), функции которых затем взял на себя НКВД (Народный комиссариат внутренних дел), позднее переложив их на НКГБ (Народный комиссариат государственной безопасности), впоследствии переименованный в МГБ (Министерство государственной безопасности), которое, в свою очередь, после смерти Сталина было преобразовано в КГБ (Комитет государственной безопасности)[47].

Органы госбезопасности осуществляли надзор за всеми остальными ветвями государства при помощи своеобразного нововведения. Это было учреждение, известное как «секретный отдел» (в 1965 году переименованное в «1-й отдел»). С 1922 года на каждом государственном предприятии, в каждой конторе, институте, учреждении любого рода и любого масштаба в Советском Союзе существовал секретный отдел, отвечавший за правительственную связь и документацию, укомплектованный членами партии и находившийся под контролем органов[48]. Это был способ привести все государство в соответствие с требованиями партии в вопросах конспиративной передачи информации и ее надежного хранения.

В обязанности КГБ, курировавшего секретные подразделения всего государственного аппарата, входило обеспечение безопасности хранения и передачи секретных документов, проверка благонадежности сотрудников, чья работа требовала доступа к секретным сообщениям, контроль за рабочими и служащими на предмет угрозы безопасности и расследование нарушений.

Еще одно нововведение позволило многим государственным объектам исчезнуть из поля зрения общественности: это была нумерация ключевых объектов. В 1918 году, после национализации, бывший авиационный завод «Дукс» был переименован в Государственный авиационный завод № 1. Примерно тогда же были переименованы и пронумерованы несколько заводов, производивших двигатели. В то время это носило в основном символический характер. На практике заводы часто продолжали называть прежними именами. В 1927 году оборонный сектор экономики начал выводиться в секретную сферу, и нумерация оказалась удобным способом обезличивания отдельных производств. Был составлен первый централизованный список 56 оборонных заводов, часть из которых была заново перенумерована. Одновременно в каждом министерстве снабжения и в каждой административной единице были созданы военно-мобилизационные отделы[49]. Особый режим безопасности, присвоенный оборонным предприятиям, был со временем распространен и на трудовые лагеря (о чем говорится в главе 4).

На какое-то время возникло множество несоответствий и накладок, новые и старые заводские номера использовались как взаимозаменяемые. Это стало препятствием для сокрытия информации, потому что некоторым объектам во избежание путаницы потребовались дополнительные идентификаторы. Хотя некоторые аномалии так никогда и не были исправлены, списки пронумерованных заводов становились все более обширными, а все подробности об их прежних названиях, местоположении и производственной специализации исчезали из СМИ, и даже сами их номера упоминались лишь изредка. В течение долгих лет британский оборонный экономист Джулиан Купер составлял свой личный реестр номерных заводов на основе сообщений советской прессы о присвоении почетных званий и наград: например, сообщалось, что директор такого-то и такого-то завода получил звание Героя Социалистического Труда.

Режимы секретности: «оттепель»

5 марта 1953 года умер Сталин. Его смерть привела к серьезным переменам. В результате борьбы за власть в Кремле наследником Сталина стал Никита Хрущев. И трех лет не прошло, как Хрущев осудил Сталина, разоблачив его личное господство и жестокие методы, при этом, однако, не поставив под вопрос само содержание его политики. С этим поворотом был связан новый период в жизни СССР, который иногда называют «оттепелью» (по названию нашумевшего романа Ильи Эренбурга, опубликованного в 1954 году, который не прошел бы цензуру при жизни Сталина).

Похоже, что режим секретности, включая и цензуру, практически всецело был заслугой Сталина. Заняв в 1922 году пост генерального секретаря партии, Сталин немедленно начал работу по укреплению и институционализации конспиративных норм. Став верховным партийным вождем, Сталин руководил созданием трех других столпов режима секретности – государственной монополии практически на все, всеобъемлющей цензуры и 1-х отделов, обеспечивавших охрану правительственной связи под контролем органов. В последние годы жизни советский диктатор, как будет показано в главе 4, лично отвечал за беспрецедентное расширение масштабов секретности.

Как изменилась структура советской секретности после смерти ее генерального проектировщика? Среди наиболее значимых реформ в годы «оттепели», последовавшей за смертью Сталина, было ослабление ограничений в советской публичной сфере, позволившее простым людям получить доступ к более широкому спектру культурных влияний и более реалистичному изображению советских экономических и социальных проблем. Этот аспект «оттепели» был очень заметен в то время и остается актуальным сегодня в исторических описаниях этого периода. Вопрос в том, означало ли это какие-либо фундаментальные изменения в режиме секретности.

Этот вопрос полезно поместить в контекст более широких перемен в советской жизни, сопровождавших «оттепель». Перечислим некоторые из них: изображения Сталина исчезли из большинства общественных мест, перестали цитироваться его изречения, ранее ставившие точку почти в любом общественно-политическом вопросе. Жизненные стандарты советских граждан впервые за несколько десятилетий начали устойчиво расти. Простые советские граждане начали покупать сделанные в СССР товары долговременного пользования. Режим военного положения, продолжавшийся еще долго после окончания Второй мировой войны, окончился, и произошла общая демилитаризация условий занятости гражданских лиц. Новая политика способствовала развитию жилищного строительства и производства продуктов питания, улучшению условий труда сельскохозяйственных рабочих[50]. Принудительные трудовые лагеря ГУЛАГа оказались в ведении Министерства юстиции, и миллионы узников вышли на свободу[51]. Самоуправство органов было урезано, особенно в отношении членов партии[52]. Прекратились массовые аресты и депортации; отныне репрессии были выборочными и адресными. Нормы и правила (иногда называемые «законностью») стали играть более важную роль в процессах государственного управления[53]. Суды перестали выносить приговоры обвиняемым в антисоветских преступлениях на основе одних лишь обстоятельств дела и начали требовать доказательства преступных намерений[54]. Смертные приговоры более не выносились без должной правовой процедуры и без возможности апелляции[55]. Внешние границы Советского Союза открылись для небольшого числа туристов, студентов и артистов. Цензоры стали разрешать выход в свет фильмов и книг без патриотической тематики и счастливых концов. Впервые с довоенной эпохи государство возобновило публикацию официальной статистики[56]. Примечательно, что «секретный доклад» Хрущева на XX съезде партии в феврале 1956 года, в котором он клеймил Сталина, быстро стал общеизвестным[57].

В целом реформы не имели четкого плана. Можно, разумеется, связать их с приходом к власти Хрущева и с 1956 годом – годом «секретного доклада». Но это было бы слишком просто. Некоторые изменения можно проследить еще при жизни Сталина. К концу 1940-х годов Сталин уже передал часть своих прежних полномочий своим подчиненным – членам всесоюзного правительства (Совета министров) и провинциальных партийных организаций. Политолог Йорам Горлицкий и историк Олег Хлевнюк считают, что эта передача полномочий была временной в том смысле, что Сталин мог отозвать ее в любой момент, но сам факт того, что она произошла, играл важную роль и имел множество последствий[58]. Еще при жизни Сталина репрессии против национальных и региональных партийных руководителей стали куда более редкими. Органы госбезопасности в значительной степени утратили контроль над партийными функционерами на местах[59]. Простые жители России больше не подвергались массовым арестам и депортациям, которые по большей части ограничивались западным пограничьем, присоединенным на начальном этапе Второй мировой войны[60]. Граждане, нарушившие политические нормы без намерения предать Родину, могли подвергаться более мягким социальным санкциям, не доходившим до ареста, заключения в тюрьму или расстрела[61]. Но этот процесс не был равномерным. Как уже отмечалось, советская секретность в этот период стала даже более интенсивной.

Другие перемены имеют более непосредственную связь с изменением стратегии советских лидеров после смерти Сталина. Новые руководители немедленно положили конец нескольким репрессивным кампаниям и заключили перемирие в Корее[62]. Они начали стремительно сокращать миллионную армию узников системы принудительного труда. Это было возможно сделать, потому что соответствующий план уже существовал: он был подготовлен при жизни Сталина, но вождь не одобрил этот план и заблокировал его[63]. То же самое в большой степени касалось и новых мер по облегчению тяжелого положения колхозников и сельских жителей[64]. Частичное смягчение советской цензуры также является одной из мер, для осуществления которой пришлось ждать смерти Сталина.

Подведем итоги. С конца 1940-х по начало 1960-х Советский Союз прошел через множество изменений. Этим изменениям был в значительной степени присущ незапланированный и экспериментальный характер. Несмотря на то что новейшие исторические исследования Советского Союза периода «оттепели» написаны с разных точек зрения, их объединяет общая тема непредвиденных последствий бессистемных реформ: неразбериха, раскол, эксцессы политического инакомыслия, вспышки обычной преступности и консервативный откат. Опасаясь потерять контроль над ситуацией, партийные деятели оказались вынуждены уделять все больше внимания наведению порядка и сумели достичь удовлетворительного результата лишь несколько лет спустя[65].

Сравнивая советскую систему авторитарной власти до и после «оттепели», можно отметить, что она переключила передачу, перейдя от высокоинтенсивных репрессий к низкоинтенсивным[66]. Высокоинтенсивные репрессии принуждают людей повиноваться при помощи насильственных действий – задержания, убийства, заключения под стражу и насильственного переселения. Они могут быть адресными, но часто носят неизбирательный характер. Там, где высокоинтенсивные репрессии подавляют людей насилием, низкоинтенсивные контролируют и предотвращают. При этом используются преследования и угрозы, которые адресно направлены на конкретных людей, а не на целые группы.

Как «оттепель» повлияла на советский режим секретности? Можно ли говорить, что сохранился первоначальный режим, просто с небольшими изменениями, или же он претерпел коренные изменения? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно вспомнить о четырех столпах советской секретности. Практически всеобщая государственная монополия была совершенно не затронута «оттепелью». Всеобъемлющая цензура сохранилась без существенной реорганизации. Был несколько расширен круг разрешенных материалов, так что теперь цензорам приходилось выполнять больший объем работы, чем раньше, и принимать множество сложных решений, пытаясь установить новые границы публичной сферы. Но прошло несколько лет, и новые границы были четко установлены. Конспиративные нормы партии были серьезно нарушены тем, что «секретный доклад» Хрущева стал известен внешнему миру, но второй раз это нарушение не повторилось, и кодекс молчания был восстановлен. А за кулисами органы госбезопасности и секретные отделы продолжали, как и прежде, охранять правительственную связь.

Когда «оттепели» пришел конец, прояснились два вопроса. Во-первых, десталинизация не будет иметь обратного хода, но она будет ограничена жесткими рамками, и любые попытки выйти за эти рамки окажутся наказуемы. Прежде всего, высшие круги озаботились тем, чтобы десталинизация не подвергала риску монополию государства на экономику и монополию партии на государственную власть. Советские репрессии, ранее высокоинтенсивные, стали низкоинтенсивными, но репрессии низкой интенсивности – это все равно репрессии, и политический режим продолжал на них опираться. Действительно, баланс репрессий смещался и после «оттепели», при Брежневе советская власть все меньше прибегала к насилию, но одновременно становилась все более назойливой благодаря массовой слежке и целевым превентивным мерам.

Вторым очевидным последствием «оттепели» стало расширение советской публичной сферы, также не имевшее обратного хода, и детализированное устройство цензуры было перепрограммировано, чтобы допускать в общественный дискурс большее количество информации и несколько более широкий круг влияний. Это было существенно, но этим все и исчерпывалось. Хотя отдельные индивиды и переступали границы дозволенного, общественной дискуссии о необходимости цензуры не было, и она продолжала существовать в своем прежнем виде; поэтому, как только новые границы публичной сферы были установлены, их соблюдение стало строжайшим. Другие же столпы секретности остались неизменными. Таким образом, хотя атмосфера советской политики и культуры заметно изменилась, сложившийся при Сталине режим секретности продолжал в почти неизменном виде существовать при Хрущеве и Брежневе.

Нормы секретности: СССР и США

На протяжении значительной части своей истории Советский Союз считал США своим главным противником – и это отношение было взаимным. Поэтому будет не лишено интереса сравнить правила и методы секретности, существовавшие в этих двух странах на протяжении холодной войны, таким образом, чтобы мы могли проследить их взаимодействие, совместную эволюцию и взаимное влияние[67]. Хотя это выходит за рамки настоящего труда, первый шаг заключается в том, чтобы описать нормы секретности на каждой стороне в сравнимых терминах. Конечно, нельзя одними лишь нормами объяснить все меры, принимавшиеся на практике. Вне всякого сомнения, обе стороны нередко использовали неудачные методы и допускали те или иные нарушения (некоторые из которых будут описаны в настоящей книге). Тем не менее сравнение норм может рассказать нам по крайней мере о том, чего руководители по обе стороны баррикад холодной войны ждали от своих подчиненных.

На первый взгляд большинство систем секретности выглядят похожими друг на друга. Все начинается с иерархической классификации, в которой «совершенно секретные» дела отличаются от просто «секретных», а дела секретные отличаются от имеющих конфиденциальную составляющую, которая может присутствовать в самых обычных делах. Раскрытие конфиденциальной информации наказывается выговором или увольнением. Раскрытие тайны влечет за собой тюремный срок или что-нибудь худшее. Обе стороны использовали соответствующую терминологию.

Однако поверхностное сходство скрывало существенные различия. Одно из них заключалось в том, что советская система была старше американской. В США шпионаж в пользу иностранной державы был признан незаконным в 1917 году в соответствии с Законом о шпионаже, но рамки секретности не были определены юридически, так что этот закон не имел большой силы. Во время обеих мировых войн цензура в американской прессе была в основном добровольной[68].

Американская система секретности была создана только после Второй мировой войны, в соответствии с указом президента Трумэна № 10290 (1951), который устанавливал четыре уровня секретности[69]:

Грифы «совершенно секретно» (Top Secret), «секретно» (Secret), «конфиденциально» (Confidential) и «ограниченный доступ» (Restricted)… должны использоваться только для определения информации, которую необходимо сохранить ради защиты национальной безопасности…

Основным критерием для присвоения [грифа «Совершенно секретно»] должно быть признание того факта, что несанкционированное раскрытие информации, отнесенной к этой категории, станет причиной или может стать причиной исключительно серьезной угрозы национальной безопасности. Классификация «секретно»… должна быть присвоена только той информации, которая требует исключительной защиты в интересах национальной безопасности. Классификация «конфиденциально»… должна быть присвоена такой информации, которая требует тщательной защиты с целью предотвращения ее распространения, могущего нанести ущерб национальной безопасности. Классификация «ограниченный доступ» должна применяться к информации, имеющей такое значение для национальной безопасности, чтобы требовать защиты от несанкционированного использования или распространения, в частности для информации, предназначенной исключительно для использования в служебных целях.

Сравним это с правилами советской классификации секретных документов, изложенными в руководстве КГБ, изданном в 1970-е годы[70]. В нем было четыре класса секретности – вначале сверхсекретная категория под названием «Совершенно секретно (особой важности)»[71]. За ней следовала категория «совершенно секретно» (без дополнительных уточнений), «секретно» и, наконец, «для служебного пользования». В советском обиходе дела классифицировались как «совершенно секретные», если их раскрытие могло «объективно причинить ущерб… интересам [Союза ССР]»; степень ущерба не указана. Этого было достаточно, чтобы сделать их государственной тайной. Материалы, являющиеся государственной тайной, перечислены в периодически принимавшихся постановлениях Совета министров СССР (например, от 9 июня 1947 года, 28 апреля 1956 года и 15 сентября 1966 года); эти перечни сами по себе были государственной тайной. По согласованию с КГБ отдельные министерства также могли объявить некоторые аспекты своей деятельности государственной тайной. Несанкционированное распространение совершенно секретной информации являлось «государственным преступлением» (другими словами, изменой).

«Секретные» материалы были служебной тайной, не государственной; их раскрытие могло нанести ущерб государственному ведомству или предприятию, но не государству в целом. Несанкционированное распространение «секретной» информации могло в зависимости от обстоятельств быть преступлением или административным правонарушением, но не являлось «государственным преступлением». Важность этого различия иллюстрирует история, произошедшая в Вильнюсе в 1973 году. Лейтенант милиции, выпивая в баре, потерял всю документацию на своего агента, а именно его легенду, настоящее имя, адрес, биографию, окружение, преступную деятельность и данные занимавшихся им офицеров госбезопасности. Была ли вся совокупность документов государственной тайной, влекущей за собой уголовное преследование, или всего лишь служебной тайной? Местное руководство хотело привлечь виновного по более серьезной статье, но Москва отклонила это предложение. Офицер потерял работу, но уголовные обвинения были сняты по причине отсутствия состава преступления[72].

Наконец, материалы «для служебного пользования» не являлись секретными, но подвергались государственной цензуре, потому что их опубликование могло «нанести вред Советскому государству».

Параллельное рассмотрение двух систем секретности (табл. 1.2) высвечивает эти и другие различия. Прежде всего, для чего нужна была секретность? С точки зрения американцев, единственной законной целью была защита национальной безопасности (строка 1 таблицы). Это недвусмысленно провозглашалось начиная с эпохи Гарри Трумэна:

Информация… не должна быть засекречена в соответствии с настоящими правилами, если она не требует защиты в интересах безопасности Соединенных Штатов.

Эти слова, очевидно, имели целью прекратить использование секретности для защиты бюрократических или иных интересов, не связанных с национальной безопасностью.

В отношении этого вопроса СССР придерживался иного подхода. Только гриф «Совершенно секретно» означал, что распространение информации угрожает интересам государства (вместо американской формулы «национальная безопасность» использовался термин «государственная безопасность»). В СССР материалы, угрожавшие интересам конкретного ведомства или предприятия, могли классифицироваться как «секретные», несмотря на отсутствие угрозы для государства в целом. Таким образом, советская секретность не ограничивалась защитой национальной безопасности (или государственной безопасности в самом широком смысле этого слова); ее можно было использовать для защиты любого правительственного учреждения и его активов.