Воспоминания о путешествии в Сибирь 1828 — 1830

Кристофер Ханстен

Воспоминания о путешествии в Сибирь 1828 — 1830

Глава 1 Повод к путешествию

Не каждому выпадает на долю отправиться в Сибирь, а те, кому суждено туда поехать, редко делают это по доброй воле. Поскольку я совершил это путешествие по собственному желанию, мне хочется предпослать тем отрывочным путевым заметкам, которые я публикую далее по просьбе многих моих знакомых, рассказ о том, как зародилось во мне это стремление.

В 1807 году, когда я служил учителем математики в латинской гимназии города Хиллерёд, что неподалёку от Фредериксборга — королевской резиденции, возведённой Христианом IV, — один случай обратил моё внимание на изучение земного магнетизма. Всякому известно, что компасная стрелка (намагниченная стальная стрелка, свободно вращающаяся на тонком острие) одним своим концом указывает примерно на север, а другим — на юг. Однако это направление не совпадает с истинным севером и югом с точностью. В Христиании [Осло] северный конец стрелки отклоняется, допустим, на шестнадцать с половиной градусов к западу, в Бергене — на двадцать градусов, и чем ближе на этой широте подходишь к Гренландии, тем сильнее становится это отклонение, обычно называемое магнитным склонением. У южной оконечности Гренландии оно превышает сорок пять градусов. Дальше к западу оно снова уменьшается, и у западного побережья Гудзонова залива стрелка указывает ровно на север. В тех краях северный конец стрелки повсюду устремлён к точке, которая лежит приблизительно в двадцати градусах от Северного полюса Земли, на меридиане, проходящем близ западного берега Гудзонова залива. Стало быть, именно вблизи этой точки, как принято считать, находится притягательная сила, или магнитный полюс.

У мыса Доброй Надежды северный конец магнитной стрелки отклоняется на двадцать девять градусов к западу, а южный конец, соответственно, на столько же градусов к востоку.

Но когда в Индийском море [Индийском океане] приближаешься к Новой Голландии [Австралии] на сороковом градусе широты, это склонение постепенно уменьшается, и стрелка указывает точно на юг на меридиане, который проходит примерно посредине этого материка. В тех краях южный конец стрелки повсюду устремлён к точке, лежащей приблизительно в двадцати одном градусе от Южного полюса Земли. Стало быть, именно здесь, как принято считать, у Земли находится её южный магнитный полюс.

Если бы у земного шара не было иных притягательных точек, кроме этих двух, магнитная стрелка повсюду указывала бы только на них. Однако из нескольких наблюдений, сделанных во время прежних экспедиций в Сибирь, обнаружилось, что северный конец магнитной стрелки там сначала уклонялся к востоку, а затем, дальше по пути, вновь поворачивал к западу; следовательно, там должна была находиться другая, пусть и более слабая, точка притяжения. На большей части восточного побережья Южной Америки южный конец стрелки отклоняется к западу, и у Огненной Земли это склонение возрастает до двадцати пяти градусов, однако дальше к западу, в Великом океане [Тихом океане], снова уменьшается. Направление южного конца стрелки в тех местах указывает на точку, которая лежит примерно в четырнадцати градусах от Южного полюса Земли в Великом океане.

Из этого следует, что земной шар имеет четыре магнитные области, или полюса: два более сильных — в Северном полушарии к северу от Гудзонова залива и в Южном под Новой Голландией; и два более слабых — северный в Сибири и южный в Великом океане к юго-западу от Огненной Земли. И что особенно примечательно: при сравнении старых и новых наблюдений выяснилось, что северные полюса медленно движутся с запада на восток, а южные — в противоположном направлении, с востока на запад.

В начале 1811 года Королевское общество наук в Копенгагене объявило традиционную денежную премию за ответ на следующий вопрос: «Можно ли объяснить все магнитные явления Земли одной-единственной магнитной осью, или же необходимо признать существование нескольких?» В начале следующего года я представил сочинение, содержавшее доказательства теории двух систем, в сопровождении атласа, который на разных картах показывал изменения в системе магнитного склонения с 1600 по 1800 год, а также карту магнитного наклонения. Премия была присуждена мне, но труд не напечатали из-за отсутствия финансов — следствия той несчастной войны, в которой англичане лишили тогдашние соединённые государства [Датско-норвежскую унию] их общего флота. Лишь в 1818 году это сочинение при поддержке короля Карла Юхана было напечатано на немецком языке под заглавием «Исследования земного магнетизма».

После моего назначения в 1814 году в новообразованный Королевский Фредериков университет [первый университет Норвегии, ныне Университет Осло] я продолжил изучение магнитной системы Земли, в особенности касательно величины магнитной силы (интенсивности). Во время различных поездок по Норвегии, Германии и вокруг Ботнического залива я сам проводил наблюдения. Также я убедил некоторых своих учёных друзей, которых снабдил приборами, проводить подобные же наблюдения во время их путешествий по Англии, Германии и Италии.

Самый важный вклад я получил от английского морского капитана Филлипа Паркера Кинга, который с 1826 по 1830 год совершал научную экспедицию из Лондона вдоль берегов Южной Америки до Вальпараисо, имея при себе один из моих аппаратов. С помощью этих наблюдений я впервые попытался представить часть системы интенсивности на двух специальных картах: одна изображала изодинамические линии в Северной Америке, части Южной Америки, в Атлантическом море [Атлантическом океане] и во всей Европе; другая — систему линий вокруг Новой Голландии [Австралии].

Поскольку магнитная система оставалась совершенно неизведанной на всём пространстве Российского государства от Петербурга до Камчатки, так как во всей Сибири наблюдения за склонением проводились лишь в нескольких точках в 1761, 1769 и 1805 годах, а за наклонением и интенсивностью не проводились вовсе, и для определения местонахождения Сибирского магнитного полюса было совершенно необходимо получить наблюдения из этой части земной поверхности, то в 1824 году я представил Его Величеству королю Карлу Юхану соображения о том, насколько необходимо для будущей теории земного магнетизма исследовать магнитную систему на этом огромном протяжении. Я просил его направить на рассмотрение следующего Стортинга [парламента Норвегии] ходатайство об ассигновании подходящей суммы для достижения этой цели.

Его Величество, с присущим ему глубоким уважением к научным проектам, принял эту идею и внёс в бюджет Норвегии на 1827–1830 годы смету на сумму для осуществления этого путешествия. Собравшийся в 1827 году Стортинг в середине июля того же года почти единогласно одобрил предложенную сумму, несмотря на то, что это начинание преследовало чисто научные цели и не несло абсолютно никакой материальной выгоды для Норвегии.

Его Величество король Карл Юхан поручил своему посланнику в Петербурге, барону Нильсу Фредрику Пальмштерне, провести переговоры с российским императором Николаем I о получении разрешения на совершение поездки. Во время этих переговоров император сразу спросил: «Что именно он собирается делать в Сибири?» Ответ последовал такой: «Провести ряд научных исследований, главным образом касающихся магнитных явлений».

Должно быть, в шутку император воскликнул: «Ну что ж! Если ему так хочется там остаться...» [в оригинале реплика приведена на французском языке: «eh bien! s'il veut rester là»]. Но когда Пальмштерне заметил: «Его Величество, мой король, чрезвычайно заинтересован в этом путешествии», император ответил: «Что ж, в таком случае пусть приезжает».

Наш геолог, профессор Бальтазар Матиас Кейльхау, выражал желание сопровождать меня в этом путешествии, но не смог поехать, поскольку правительство поручило ему провести минералогическое исследование северных областей Норвегии. Это было весьма прискорбно, так как восточные края Сибири вокруг озера Байкал и земли тунгусов, которые я посетил позже, несомненно, предоставили бы геологу богатую почву для интереснейших открытий. Поскольку, во многих отношениях было бы отрадно иметь попутчика в столь долгом и трудном странствии, сопровождать меня вызвался господин лейтенант Фредерик Дуэ из норвежского военно-морского флота, имевший некоторый опыт обращения с астрономическими инструментами.

В 1824 году в Берлине я познакомился с профессором Паулем Эрманом, который занимался вопросами земного магнетизма и сам провёл немало наблюдений. Он показал мне большую папку с надписью «Ханстениана», содержавшую выписки из моих трудов и его собственные относящиеся к делу заметки. Увидев в газетах, что норвежский Стортинг выделил необходимые средства, он в письме от 24 июля 1827 года спросил меня, не соглашусь ли я взять с собой его сына, Адольфа Георга Эрмана, который в том году как раз оканчивал университет.

Юноше был 21 год, и он планировал поехать в качестве ассистента экспедиции. Я ответил, что не нуждаюсь в помощнике для магнитных измерений и астрономических вычислений; однако, если молодой Эрман сможет взять на себя минералогические и ботанические изыскания, я полагаю, это будет выполнимо, раз уж учёный, на которого я рассчитывал изначально, поехать не смог. На том и условились: мы должны были встретиться в Петербурге в июне 1828 года. Однако норвежское правительство высказало возражения против подобного соглашения, и мне пришлось обязать Эрмана оплатить примерно треть расходов на той части пути, где он нас сопровождал.

Глава 2

Пребывание в Стокгольме — Волокита при таможенном досмотре в Петербурге — Министр граф Егор Францевич Канкрин — Адмирал Иван Фёдорович Крузенштерн — Барон Фердинанд Петрович Врангель — Генерал Фёдор Фёдорович Шуберт — Министр граф Михаил Михайлович Сперанский — Русский театр

19 мая 1828 года я отправился в Стокгольм. Со мной ехали лейтенант Фредерик Дуэ и норвежский слуга Андерс Нильсен. Сейчас этот Нильсен служит привратником в университете.

Наш путь лежал вдоль Гёта-канала. Большая часть этого водного пути к тому времени была уже завершена. Тогдашний наместник Норвегии граф Бальтазар фон Платен сам разработал проект канала и руководил его строительством. Он дал нам рекомендательные письма ко всем управляющим этого важного объекта.

1 июня мы прибыли в Стокгольм. Оттуда я намеревался ехать в Петербург через Або. Я знал, какими неимоверными трудностями и волокитой оборачивается досмотр на петербургской таможне. Поэтому я обратился к российскому посланнику в Стокгольме, графу Петру Корнильевичу Сухтелену. Я попросил его по мере сил облегчить мне въезд. Граф пообещал лично переговорить об этом с министром финансов Канкриным, ведь таможня находилась в его ведении.

К несчастью, корабля до Або так и не нашлось. Зато шведский шкипер как раз собирался отплывать прямиком в Петербург. Я посчитал, что не всё ли равно, каким путём добираться до императорской столицы. В итоге я заключил с ним соглашение. О чём мне пришлось горько пожалеть сразу по прибытии в Петербург.

На прощальной аудиенции Его Величество король Карл XIV Юхан вручил мне несколько отеческих напутствий.

— Помните, сударь, — сказал он напоследок, — что русская земля — это не то же самое, что земля норвежская. Здесь вы можете говорить всё, что вам угодно. Но в России всё совершенно иначе. Там ни в коем случае нельзя вмешиваться в политику.

Я заверил короля, что никогда не занимался политикой и ничего в ней не смыслю. Я всегда считал правильным, чтобы каждый посвящал себя тому делу, к которому чувствует призвание от природы. Мои же интересы лежат в совсем иной плоскости.

Король пожелал мне удачи в моём предприятии. Он выразил твёрдую уверенность, что из этого трудного путешествия я вернусь целым и невредимым, а на прощание обнял меня. Я покинул этого обаятельного монарха, глубоко тронутый его добротой.

Утром 12 июня мы взошли на борт корабля «Сапфо». Однако к Кронштадту мы подошли лишь во второй половине дня 18 июня.

Большие суда, как известно, не могут пройти прямиком до Петербурга. Им приходится разгружаться здесь, в Кронштадте. Множество кораблей стояли тут так тесно друг к другу, что издалека в подзорную трубу они казались сплошным еловым лесом. Даже когда мы подошли ближе, сквозь частокол мачт едва можно было разглядеть кусочек неба.

Все крепостные сооружения и здания Кронштадта были возведены с истинным размахом. Прямо внутри фортов высились два больших военных корабля. Во время страшного наводнения в Финском заливе в 1824 году из-за долгого западного ветра вода поднялась необычайно высоко. Эти суда просто выбросило на сушу, и вернуть их обратно в воду так и не удалось.

Сразу по прибытии нас атаковала целая свора таможенных чиновников всех рангов. Они принялись опечатывать наши чемоданы, судовые люки и даже стены кают. Всё это обклеивали длинными лентами и заливали красным сургучом, чтобы никто не смог открыть тайники, если они там были.

Опечатали даже наши дорожные сумки. Мы тщетно показывали чиновникам, что внутри нет ничего, кроме туалетных принадлежностей, пары чистых рубах да носков. Нам строго объявили: если по прибытии в Петербург хоть одна печать окажется сорванной, придётся заплатить штраф — сто рублей. Хуже всего было то, что мы совершенно не понимали этих людей, а они — нас. Все наши объяснения оказались напрасны. Нам пришлось обратиться к местному немецкому маклеру, который и составил опись всех наших вещей. На улаживание этих и других формальностей ушло почти два полных дня. Только 20 июня в полдень мы смогли отплыть дальше.

Но тут ветер переменился. В итоге мы добрались до Петербурга лишь к восьми часам вечера. Немытые и небритые, мы приехали к содержателю немецкой гостиницы Гейде на Васильевский остров — один из островов, на которых раскинулась столица.

Когда мы подплывали, вечернее солнце заходило на западе позади нас. Перед нами к востоку лежал огромный императорский город. Он сиял в лучах уже низко стоявшего солнца. Его свет отражался от ярко позолоченных куполов и острых шпилей. Нашему изумлённому взору открылись высокие дворцы, выстроенные с невиданным мною прежде размахом. Все они были сложены из желтоватого песчаника, а крыши многих из них отливали сочной травянисто-зелёной краской. Это зрелище производило величественное впечатление.

Проверка в Кронштадте и досмотр в Петербурге были сопряжены с такими трудностями и волокитой, что знай я о них заранее, точно бы ещё долго раздумывал, стоит ли вообще пускаться в это путешествие. Когда я вошёл в петербургское таможенное здание, наши чемоданы перерыли вверх дном. Мои немногочисленные книги отобрали и запечатали, чтобы отправить в цензурный комитет.

Я тщетно доказывал чиновникам, что это всего лишь таблицы логарифмов и астрономические ежегодники, состоящие из одних цифр. С ними были несколько томов «Астрономических известий» Генриха Христиана Шумахера, русская грамматика и сборник проповедей епископа Мюнтера. Всё равно книги должны были пройти цензуру!

Наконец мы дошли до стопки переплетённых книг с чистой бумагой, предназначенных для записи наблюдений. Я спросил, нужно ли и их отправлять цензорам, — но эти тетради нам всё же оставили. Мои хронометры тоже хотели отобрать. Их собирались запереть на складе вместе с остальными приборами. Но тут я заметил: в таком случае им придётся запереть на складе и меня, ведь приборы необходимо заводить каждый день. Чиновники проявили милость и разрешили мне забрать хронометры в гостиницу.

Целую неделю я или лейтенант Дуэ каждый день ходили на таможню, чтобы забрать наши вещи. Всё тщетно. Нас выставляли вон, отделываясь неопределёнными и уклончивыми ответами.

Главной проблемой стала багажная повозка. Я привёз её из Христиании, чтобы перевозить наши чемоданы, приборы и множество вещей, без которых просто не обойтись в путешествии по Сибири. Маклер в Кронштадте спросил, сколько у нас мест багажа. Мне и в голову не пришло посчитать эту повозку. В итоге в описи её не оказалось. Теперь телегу собирались конфисковать, а шкипера оштрафовать на сто рублей за то, что он её не задекларировал.

Как-то раз в конторе нашего банкира барона Людвига фон Штиглица, я встретил тайного советника Дружинина, который служил под началом Канкрина. Я излил ему свою душу. Он любезно вызвался помочь и составил для меня прошение к министру на французском языке. Я подписал бумагу, а Дружинин пообещал сразу же отправить её в канцелярию, чтобы ускорить выдачу вещей. Но и это не помогло.

Вся беда заключалась в том, что граф Канкрин уже успел отдать распоряжения. Полагаясь на сообщение графа Сухтелена, будто я поеду через Або и Выборг, министр приказал местным властям пропустить меня без обычных формальностей. Но поскольку я прибыл прямиком в Кронштадт и Петербург, здесь никаких особых распоряжений на наш счёт не было.

Наконец мне намекнули: единственный способ покончить с этим делом — явиться к министру лично. Его превосходительство принимал просителей в четыре часа дня. Я отправился к нему. Русский слуга у дверей дал понять, что министр у себя. Я не понял, что ещё он добавил, поэтому просто постучал и вошёл.

Министр как раз беседовал с каким-то священником. Я принялся жаловаться на свои беды. Канкрин сердито оборвал меня: «Вы сами во всём виноваты!» Он объяснил, что из-за моих слов о поездке через Финляндию уже отдал приказ таможенникам в Або и Выборге пропустить меня без всяких проволочек. Мол, поедь я той дорогой, я бы сам увидел, как вежливо меня встретили. В пример он привёл немецкого физика Адольфа Эрмана. Канкрин заявил, что Эрмана на русской границе по пути из Берлина приняли великолепно — таможенники и вовсе устроили ему роскошный приём.

В своё оправдание я ответил: «Ваше превосходительство, обстоятельствами нельзя повелевать. В то время, когда я собирался отплывать из Стокгольма, в гавани не было ни одного судна до Або. Зато стоял корабль, готовый плыть прямиком в Петербург. Я и представить не мог, что это обстоятельство приведёт к столь неприятным последствиям».

Однако министр продолжал настаивать на своём: виноват я сам. Взглянув на настенные часы, он сухо добавил: «К тому же нет ещё и четырёх». Выходит, я явился слишком рано. С этими словами он повернулся ко мне спиной. Мне пришлось уйти ни с чем. Ни до, ни после этого никто и никогда не обходился со мной столь грубо.

Последняя надежда рухнула. Все пути были отрезаны. Я не мог поехать в Сибирь без своих приборов. Но и вернуться без них в Норвегию я тоже не мог. Это стало бы несмываемым позором после всех приготовлений, которые велись к экспедиции целый год и о которых благодаря научным журналам трубили по всей Европе.

Несколько дней я провёл в этом беспросветном отчаянии. Наконец я решился на ещё одну попытку. Мне подсказали, что раз в неделю, по утрам между девятью и десятью часами, Канкрин принимает вообще всех просителей.

Утром 4 июля я снова отправился к нему. Приёмная министра была забита бедняками. Вдоль стен огромным кругом стояли в основном старики в овчинных тулупах и так же просто одетые пожилые женщины. Вскоре вошёл министр. Он был в сером байковом халате и курил длинную турецкую трубку. Канкрин медленно обходил круг, выслушивал каждого и говорил в ответ несколько утешительных слов.

Я занял своё место среди просителей. Мой строгий чёрный костюм и орден Полярной звезды на груди сразу привлекли его внимание. Приближаясь к моему краю, министр то и дело бросал на меня взгляды. Я заметил, что он меня узнал.

Наконец он подошёл ко мне и сказал на удивление вежливо, будто извиняясь: «Зачем же вы пришли в такое время? Вы ведь видите, я занят всеми этими простыми людьми. У каждого из них какая-то жалоба или просьба. Почему вы не пришли в обычные часы приёма, во второй половине дня?»

Я ответил, что уже приходил в это время и потревожил Ваше превосходительство, а потому не посмел повторять попытку.

Тогда он крайне вежливо заметил:

— Подождите буквально пару минут. Мне нужно перекинуться парой слов вот с этим господином.

Канкрин указал на человека в мундире — единственного прилично одетого посетителя в зале. Затем он увёл этого мужчину к себе в кабинет. Вскоре министр вернулся и пригласил меня войти.

На этот раз он был настолько же любезен, насколько в первый раз груб и неприступен.

— Мои таможенники поступили правильно, — произнёс граф. — Они просто не имели права действовать иначе. Но сейчас вы увидите, как быстро всё уладится.

Он черкнул пару слов на клочке бумаги, дёрнул за шнур колокольчика и приказал вошедшему слуге немедленно отнести записку на таможню. После этого министр стал показывать мне крупномасштабные рукописные карты Уральского хребта. Все места, где было обнаружено золото, были отмечены жёлтым цветом. Канкрин обратил моё внимание, что все прииски сосредоточены на восточном склоне гор. По его мнению, это указывало на то, что когда-то мощный поток воды ударил в одну сторону хребта и увлёк за собой тяжёлую породу, осевшую с противоположной стороны. Напоследок он попросил меня сообщать ему лично, если в пути я замечу какой-нибудь заслуживающий порицания беспорядок.

Из кабинета я направлялся на таможню уже с лёгким сердцем. Клочок бумаги подействовал как настоящее заклинание. Нам без лишних слов и с величайшей готовностью выдали абсолютно всё, включая ту самую злополучную повозку. Шведского шкипера также освободили от сторублёвого штрафа.

На следующий день после нашего приезда мы отправились на поиски нашего будущего спутника, доктора Адольфа Эрмана. Его адрес нам дал барон Штиглиц, добавив, что бедняга уже совсем отчаялся из-за нашего долгого отсутствия. Отыскать его жилище удалось благодаря небольшому астрономическому прибору, который мы заметили в окне третьего этажа.

Лейтенант Фредерик Дуэ пошёл вверх по лестнице первым. Навстречу нам спускался невысокий молодой человек с чёрными волосами, в синей клетчатой блузе и с красным шерстяным шарфом на шее. Дуэ спросил его по-русски, дома ли немецкий доктор Эрман. Юноша уставился на нас, я тоже вгляделся в его лицо и наконец узнал того, кого мы искали. В ту же секунду Эрман бросился мне на шею. Он проводил нас в свою комнату. Там он первым делом показал мне двуствольное ружьё. Оказывается, именно в этот день из-за отчаяния и нашего долгого отсутствия он твердо решил застрелиться. Но, к счастью, замок оружия оказался неисправен, и это спасло ему жизнь.

Эрман снимал жильё у обаятельного молодого ученого — адъюнкта Академии наук Эмилия Христиановича Ленца. Этот лифляндец недавно вернулся из кругосветной научной экспедиции под командованием капитана Отто Евстафьевича Коцебу. Спустя несколько дней доктор Эрман переехал к нам в гостиницу.

Благодаря доктору Эрману мы завязали много интересных знакомств. Помимо адъюнкта Ленца, я должен особо упомянуть кузенов-баронов Врангелей. Один из них — капитан второго ранга Фердинанд Петрович Врангель, ныне уже адмирал. Второй — его младший двоюродный брат, лейтенант Врангель, который тогда был занят гидрографической съёмкой Финского залива.

Старший из них в период с 1820 по 1824 год совершил исследовательскую экспедицию вдоль северного побережья Восточной Сибири. Он определил координаты множества точек на северо-востоке Сибири. А также провёл серию метеорологических и магнитных наблюдений за склонением и наклонением стрелки в этих краях, где до него не бывал ни один учёный. Врангель поделился со мной копией этих записей. Они очень ценно дополнили те наблюдения, которые я позже сделал сам в южной части Сибири.

Его рассказы о страшных морозах до сорока градусов по Реомюру [-50 °C], которые ему довелось там пережить, внушали мне ужас перед тем, что, возможно, ждало и меня. И это при том, что я вовсе не собирался забираться до 76-го градуса широты, как он и его спутник лейтенант Пётр Фёдорович Анжу. С 14 марта по 4 мая 1822 года Врангель провёл 51 день на просторах Ледовитого океана, передвигаясь по льду на собачьих упряжках.

— При столь низкой температуре, — рассказывал он, — дышать можно только сквозь медвежью шкуру. Её нужно крепко прижимать к губам. Тогда воздух при редких вдохах сперва фильтруется сквозь мех, и лёгкие удается уберечь от поражения.

Также Фердинанд Петрович снабдил меня рекомендательным письмом к гражданскому губернатору Иркутска Ивану Богдановичу Цейдлеру. В семье Цейдлера Фердинанд Петрович во время своего пребывания в Иркутске в 1820 году встретил самый радушный и тёплый приём. К этому письму он приложил веточку того самого дуба в Лонгвуде на острове Святой Елены, под которым Наполеон часто сидел, погружённый в свои думы. От этой веточки я отломил листок и отправил его в письме жене — как память о великом человеке.

От Эмилия Христиановича Ленца я получил копию наблюдений за магнитным склонением, которые он вёл во время кругосветного плавания. Измерения наклонения и интенсивности поля ему выполнить не удалось. Привезённый инклинометр оказался непригоден для работы. А намагниченный стальной цилиндр — если мне не изменяет память, один из моих собственных, что капитан Сабин переслал Коцебу из Англии, — капитан спрятал в свой дорожный ларец. Ленц должен был наблюдать за периодом колебаний этого цилиндра для определения интенсивности. В итоге прибор извлекли на свет божий только в самом конце путешествия, уже в Петербурге.