Группа поддержки

— Тяжёлый такой , сладкий. Палёные волосы, железо во рту и скрежет, как будто что-то огромное тащат по металлу. Я думаю: такого на переходе быть не должно. Такое бывает на мосту.Стук прекратился.— На каком таком мосту? — спросил Лев Андреевич.Он единственный сидел с открытым блокнотом, хотя Глеб не заметил, когда тот его раскрыл. Карандаш в его руке стоял над страницей и не двигался.— Я не... Никакого моста не было. Был переход.

— А такси? — спросила Нина. — Вы ехали на такси.— Это было сегодня! Это другой мост!— А вода, — сказал Олег. Он смотрел в пол, но голова его медленно, как у совы, поворачивалась к Глебу, пока не повернулась до конца. — Там была вода?— Нет. — Глеб вскочил бы, но ноги не слушались. — Нет, воды не было!Холод пополз по ботинкам. Он знал, что они сухие: он проверял в первый же час, сразу после такси, потом ещё раз на лестнице, потом сидя на этом стуле, незаметно, чтобы никто не заметил. Но они все равно как будто были мокрыми.

Он поднимался от щиколоток к коленям, как поднимается вода в ванной.Он зажмурился и начал считать: раз, два .. пять предметов, которые видишь.—Свечи, — зашептал он. — Стул, руки. Трубы...

— Успокойся, сынок.Он открыл глаза. Бабушка в сером платке впервые за вечер смотрела на него. Она не повернула голову, а просто смотрела, и лицо у неё было такое обычное, такое доброе, как у соседки с лестничной клетки. Только глаза стояли слишком ровно. Не моргали, как у Льва Андреевича.

— Не считай, — сказала она. —Собьешься, придется заново. А у нас время …Она наклонилась, и Глеб увидел, что остальные наклонились вместе с ней. Все четверо, одним движением, как будто нитка стянула круг возле него. Глеб вздрогнул.Далеко, сквозь толщу воды, пробился чей-то голос. Растянутый и гулкий. Он звал его по имени.— Глеб. Глеб, ты меня слышишь? Ну пожалуйста...

И рядом ровный, равнодушный писк,такой же, как стук в трубах. Тот же самый ритм.Кто-то нёс его. Он чувствовал это спиной: холодные руки под мышками, подбородок в чужом плече, пятки волочатся по гравию.Голос срывался, сыпался слезами, потом слова пропали, остался только стук.— Кто-то звал меня по имени, — прошептал Глеб. — А потом перестал звать.— Хорошо, — согласилась бабушка, и ему показалось, что она отняла ладонь от его руки.Стука в трубах больше не было. Вообще никакого.И тогда Глеб заметил то, что должен был заметить в самом начале: из всех, кто сидел в круге, пар шёл только от его рта. Он дышал, и в холодном воздухе плыло белое облачко, а у них не двигалась ни грудь, ни плечи. Они не дышали. Никто из них не дышал и уже как будто давно.Лев Андреевич закрыл блокнот.

— Спасибо, Глеб, — сказал он тихо. – А теперь нам пора наверх.

Глава 7

— Куда наверх? — Голос Глеба был хриплым.

— На улицу? Всё уже?

— Нам пора,Глеб, — мягко поправил ведущий.

— Не вам. Вы нас не провожаете.Первым поднялся Виктор, он встал так прямо, будто его потянули за невидимую нитку, и пошёл к лестнице, прижимая кулак к груди.

Глеб ждал, что он оглянется, хотя бы кивнёт ему на прощанье.Но он не оглянулся, только на первой ступени чуть замедлился, и Глеб услышал, как он тихо, будто самому себе, сказал:— Дочке куклу отдать надо.За ним встала Нина. Она шла и всё время подтягивала перчатки к запястьям, раз за разом, хотя они давно сидели как надо. На лестнице перчатки вдруг показались Глебу не белыми, а серыми, как бинты, которые долго носили.

Олег поднялся тяжело, как будто стул не хотел его отпускать, он встал рядом и впервые за вечер посмотрел на Глеба . Глаза у него были мокрые и совсем живые, и от этого было даже жутко.— Слушай, — сказал он тихо. — Там, где ты будешь, воды будет много, но она не настоящая. Ты просто не ходи на мост, понял? Что бы тебе ни говорили. Не ходи!— На какой мост?! Я не...Но Олег уже шёл дальше, и за ним в воздухе остался запах мокрой одежды и речного ила.Бабушка в сером платке встала последней.

Она не пошла сразу к лестнице, а подошла к Глебу и снова положила ладонь ему на плечо..— Не приходи больше сюда, сынок. Что бы они ни говорили, не приходи. Рано тебе.— А вы? — Он поймал её за рукав. Рукав был сухой и тёплый. — А может вас проводить, как вы одна?— Я дойду, главное, ты не ходи.Она отняла рукав и пошла к лестнице.Шаги у неё были неровные, шаркающие, и Глеб подумал, что только их и слышит.

Остальные поднимались совершенно беззвучно.Они уходили по одному, по узкой лестнице, и вместе с каждым что-то исчезало. Виктор ступил на последнюю ступень, и погасла свеча на подоконнике. Нина, и погасли две в углу. Олег, и пламя на уступе у стены просто пропало, не вздрогнув, будто выключили лампочку. Потом наверху глухо хлопнула дверь.В подвале остались двое. Глеб и Лев Андреевич.Ведущий не пошёл за остальными.

Он стоял у колонны, где стоял в начале вечера, и в руках у него был всё тот же блокнот. Он открыл его, нашёл нужную страницу и провёл карандашом по строчке сверху вниз, медленно, будто ставил галочку напротив каждого имени. Потом остановился, не дойдя до конца.

— Вот ваша строчка, Глеб, — сказал он, не поднимая глаз. — Единственная, которая пока не закрыта. Ну, и ещё одна.

— Он едва заметно улыбнулся. — Но та пока не моя забота.— Я не понимаю, о чём вы. — Глеб отступил на шаг и наткнулся на стул. — Что значит закрыта? Что вы здесь вообще делаете?

— То же, что и всегда. Провожаю.

Он захлопнул блокнот, кивнул учтиво, с тем самым выражением, с каким врачи прощаются с пациентами на пороге палаты, и пошёл к лестнице.Его шаги растворились раньше, чем он дошёл до верхней ступени, и последняя свеча в подвале погасла.

Темнота наступила сразу и целиком, и тут что-то холодное коснулось его ботинка.Он отдёрнул ногу и опустил глаза, хотя в темноте ничего не было видно. Но кожей, ступнёй, он ощутил: по полу, по бетону, ползёт вода. Тонкой плёнкой, почти нежно, как будто пробует его на вкус.

Он двинулся назад, к стулу, и она пошла следом.Он бросился туда, где должна была быть лестница, ботинки хлюпнули, вода дошла до щиколоток, до лодыжек, она была такой холодной, что ступни онемели. Он врезался плечом в стену, нащупал ржавые перила и вцепился. Поднял голову. Ступени уходили вверх, во мрак, и там не было ни щели, ни лампочки, ни двери. Только плотная чернота, как в закрытом гробу.

— Эй! Откройте!!!!— Он закричал, и крик не разошёлся эхом, а упал, как камень в вату. — Лев Андреевич! Откройте, пожалуйста!Вода почти добралась ему до колен, что-то мягко ударилось в ногу, он дёрнулся и понял, что это стул. Он плыл по воде, медленно разворачиваясь, и за ним плыл другой, третий. Они кружились в темноте, как лодки без вёсел, и Глебу вдруг показалось, что на каждом кто-то сидит. Что они повернулись к нему спинками и ждут, пока он обернётся.

— Я же проверял! — заорал он. — У меня были сухие ноги! Я проверял!Вода дошла до пояса и вцепилась в него, как рука. Скрежет стал таким громким, что заболела голова. Воздух стоял спертый. Было ощущение, как в самолёте перед посадкой, когда закладывает уши, только это давило не на уши, а на грудь, на рёбра, на всё. Что-то маленькое ткнулось ему в бок. Он знал, что это, не стал смотреть, и всё равно краем глаза увидел: закопчённая головка, платьице, плывущее по чёрной воде лицом вниз.

Глеб заорал ещё сильнее. Вода хлынула в рот, и он ощутил её вкус: железо и копоть.И тогда он услышал голос.Не далёкий. Он был совсем рядом, у самого уха, мокрый от слёз, сорванный до хрипа:— Глеб! Глеб, пожалуйста! Он дышит! Он дышит, слышите? Сюда, скорее, он дышит!Он узнал его. Он знал этот голос всю жизнь, и странно, что не узнал раньше. Так мама звала его из коридора в детстве, когда он убегал на улицу и не слышал.

— Мам, — захрипел он, захлёбываясь. — Мам, я здесь! Я тут! Я слышу!

Воды больше не было. Не было подвала, не было стульев, не было холода. Был только писк, быстрый, частый, как будто аппарат перепугался вместе с ним.А потом на него обрушился свет. Белый, режущий, без запаха воска