Империя Багровой Тени

– Дайте, – просто сказал Айвен, протянув руку.

Лаврентий, не колеблясь ни секунды, отдал листок. Айвен пробежал его глазами. Казалось, он не читает, а сканирует текст, выискивая не слова, а скрытые за ними паттерны. Его лицо оставалось каменным, но Эльмире, наблюдавшей за ним, показалось, что в уголках его глаз что-то дрогнуло. Не печаль. Не злорадство. Скорее… интерес. Такой же холодный и точный, как у Лаврентия, но в тысячу раз более сосредоточенный.

– «На возврат не надеяться», – повторил Айвен слова из отчёта. Он поднял взгляд на Лаврентия. – Вы с этим согласны?

Архивариус замер. Это был ловушка.

– Я… я лишь следую классификации, господин Мастер. Если полевой командир и оценщик…

– Я спрашиваю ваше личное мнение, архивариус, – голос Айвена стал ещё тише, но в нём появилась стальная нить. – Вы изучаете закономерности. Как специалист. Надеяться или нет?

Лаврентий проглотил комок в горле. Он посмотрел на свой фолиант, на строку, которую только что хотел вписать.

– Как специалист… – он начал медленно, – …я считаю, что вероятность возврата в человеческой, узнаваемой форме стремится к нулю. Однако вероятность того, что её… остатки, её эфирный отпечаток, могут повлиять на структуру шрама, сделать его более сложным или целенаправленным… эта вероятность, на мой взгляд, весьма высока. Она не вернётся к нам. Но она может стать частью чего-то нового.

Айвен слушал, не двигаясь. Потом медленно кивнул, как будто ответ архивариуса совпал с какими-то его внутренними расчётами.

– Благодарю вас за точность, – сказал он, и в его тоне впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. – Продолжайте вашу работу. И обеспечьте копию этого дела, а также всех сопутствующих отчётов по «Роще» за последний год, в мою личную канцелярию. Без отметок в общем журнале выдачи.

– Будет исполнено, – немедленно ответил Лаврентий, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

Айвен ещё раз взглянул на листок с именем «Лета Свон», сложил его с неестественной аккуратностью и убрал во внутренний карман сюртука. Затем, не сказав больше ни слова, он развернулся и растворился в лабиринте стеллажей так же бесшумно, как и появился.

В архиве снова воцарилась тишина, теперь казавшаяся гулкой и некомфортной. Эльмира выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.

– Что это было? – прошептала она. – Почему он заинтересовался рядовым эмбером?

Лаврентий опустился на стул, его лицо стало пепельно-серым. Он отхлебнул чаю, но напиток, казалось, потерял вкус.

– Это, девочка, было не «интересом», – тихо ответил он. – Это была проверка. Он не спрашивал, вернётся ли она. Он спрашивал, во что она могла превратиться. И наш ответ… его устроил.

Он посмотрел на пустое место, где только что стоял Айвен.

– Забудь про отдельный каталог, – сказал он Эльмире, и в его голосе впервые за всё время прозвучала усталость, не физическая, а глубинная. – Внеси её в общий реестр потерь. Стандартной записью. И не упоминай ни о каких «симптомах». Некоторые данные слишком ценны, чтобы быть записанными. Иногда… само знание – уже риск.

Эльмира кивнула, на этот раз без тени нетерпения в глазах. В них появилось новое, тревожное понимание. Она только что увидела, как настоящая власть – тихая, безликая и всевидящая – отметила кого-то в своих списках. И это было страшнее любой аномалии в любом отчёте.

Слизистая, амбровая субстанция Шрама облепила её с головы до ног, не давая дышать, но и не стремясь задушить. Она медленно просачивалась сквозь слои реальности, как игла сквозь гниющую плоть, и каждый слой оставлял на её сознании жирный, психический отпечаток.

Она видела скалы, но не глазами – болью спины, той тупой ломотой, что испытывает камень, когда его раздирает чужеродная сила. Она чувствовала мгновенную угольность деревьев – не жар пламени, а стремительное превращение в холодный пепел, рассыпающийся в небытие. Она слышала ржавый визг металла, но не ушами – вибрацией в челюсти, будто её собственные зубы ломались и плавились.

Это была агония, вшитая в материю. Чёткий, структурированный, знакомый до мурашек, сквозь гул страдания пробивался узор. Сознание Леты заполоняли образы, свое тело она ощущала, но не владела им.

Хруст под сапогом. Но не веток – мелких, птичьих костей. Головокружительная тошнота от потери себя. Ощущение бесконечного падения вниз по лестнице, где с каждым пролётом ускользает собственное имя.

Видения заполоняли ее, она чувствовала боль, которая была там, слышала крики, чуяла смерть. Лета терялась в меняющейся реальности, круговорот символов и ощущений

–Артем, – простонала она, это его почерк в этой коллекции. Методичную, почти клиническую фиксацию кошмара. Так делал только он. Эмбер Артем Шторм. Пропавший. Поглощённый. Это его воспоминания, отчеты, когда прочитанные ей.

Ледяная стрела страха, острее любого клинка, пронзила её насквозь. Шрам не был безликой раной. У него новое ядро-хранитель. И он заманил её сюда. Пульсирующее пространство сжало её в тиски и сбило с ног. Лета закричала, вырывая своё сознание из липких пут.

Ясность пришла. Лета поднялась на ноги, она чувствовала ядро. Биомагический саркофаг из соляных сталактитов и жилоподобных волокон, похожий на раздувшееся сердце, поражённое чёрной гнилью. И в нём, вмурованный по грудь, сидел Артем.

Физически – сломанная кукла, плоть, сросшаяся со склеротичными наростами. Но его сознание… Его сознание было разорванным витражом. Осколки воспоминаний, каждое – со своим цветом, своей картиной, своим голосом.

Голоса заговорили. И они говорили сквозь неё, вибрируя в её костях:

1. Холодный, чёткий шёпот (касался висков ледяными иглами): «Наблюдение: субъект обладает сильной резонансной аурой. Идеальный катализатор для стабилизации периметра. Нужно закрепить. Сделать якорем. Якорем…»

2. Рык, от которого сжались мышцы живота (исходил будто из-под рёбер):«Новая! НОВАЯ КОСТЬ В КОЛЛЕЦИЮ! РАЗОБЬЁМ И ВСТАВИМ В СТЕНУ! ИХ ВСЕХ НАДО В СТЕНУ!»

3. Плач, щемящий, детский (отдавался ноющей пустотой в груди):«Не смотри… не смотри на лица… они под масками… под масками пустота… а в пустоте мама… но это не мама…»

4. И, наконец, голос, от которого остановилось сердце. Усталый, печальный, её собственный голос два года назад, если бы он треснул. «Лета? Маленькая сестра Магического Круга Эмбера… Ты пришла посмотреть мои сокровища? Смотри, какая прелесть… я их нашёл в самой глубине. Там, где боль становится… красивой».

Личность. Искажённая, распавшаяся, но узнаваемая. Голова бывшего эмбера двигалась быстро, создавая ауру большого количества личностей, раздирающих душу и тело, пространство пульсировало вокруг нее. Его безумие, его коллекция ужасов – гигантский, голодный магнит. Дар эмбера исказила аномалия, он почувствовал ее во время битвы, но стал ее частью.

Страх превращения накрывал Лету с головой, она увидела себя на его месте

«Я не стану такой. Я не стану такой», – забилось, как перепуганная птица, её сознание.

Но измененное пространство уже отвечало. Слизистая ткань вокруг сгустилась, обретая форму. Из стен вытянулись бледные, фосфоресцирующие конечности – не руки, а их пародии, соляные сталактиты, сломанные в суставах, тянущиеся к ней. Отражение его сломанной воли.

Она переживала свои воспоминания заново, но через призму его искажённого восприятия. Прекрасная, хрупкая музыка уничтожения, которую он слушал, затаив дыхание, а в голове детский голос плакал, но ему уже нравилось, нравилось…Металлический привкус других воспоминаний, заполонявших ее взор, стал сладким, как мёд. Цветение язв на коже товарища – фейерверком из плоти и стали, завораживающим спектаклем. И её собственная рука, держащая кинжал, вдруг захотела прикоснуться, вскрыть, посмотреть, что цветёт внутри.

–Лета-а-а, ты нужна мне, -рычание Зверя пронизывало остальные голоса.

– Не надо, пожалуйста, не надо, – всхлипывал Ребёнок где-то глубоко в ней самой. – Это больно. Это будет больно всегда».

Это было хуже любой пытки. Её не ломали. Её образовывали. Учали видеть красоту там, где была только боль, наслаждаться патологией реальности. И самое ужасное – где-то в глубине, в самом тёмном уголке её измученной души, щупальца этого нового понимания находили отклик. Ведь она тоже всегда видела порядок в хаосе, искала причину в аномалии.

Перед её мысленным взором, на фоне соляного сердца, возникали образы. Не воспоминания, а проекции:

– Артем, каким он был: с усталой улыбкой, протирающий линзы очков. Добрый. Умный. Её наставник.

– Артем сейчас: его лицо, наполовину сросшееся с мутированной местностью, улыбается той же усталой улыбкой, но в глазах – калейдоскоп: в одном зрачке – холодный расчёт, в другом – безумный восторг, а на смену им приходит детская обида. Он протягивает ей руку, и это уже не рука, а сросток пальцев и сталактитов. «Здесь твоё место. Рядом со мной.».

Лета закричала. Звука не было, но её сущность выла от ужаса, отторгая это будущее, эту родственность. Она отшатнулась, но тягучая плоть Шрама не отпускала, она обнимала, принимала, уговаривала. С каждым ударом пульса Шрама, с каждым новым «экспонатом», который он ей показывал, граница между «отвратительным» и «прекрасным» становилась всё тоньше. Скоро она перестанет видеть разницу. Скоро она сама станет куратором этого ада.

Она чувствовала, как её «я» – Лета, эмбер, человек – начинает трескаться по тем же линиям, что и он. Вот зарождается холодный наблюдатель, фиксирующий процесс собственного распада. Вот пробивается ярость на весь мир, оставивший её здесь. А где-то в самой глубине… плачет маленькая девочка, которая просто хотела лечить людей.

Она уже почти не сопротивлялась потоку. Ее тело лежало на земле, опутываемое цепкими лианами пространства.

Из теней скал возник силуэт, словно сам был их частью. Высокий, закутанный в плащ из шкур, с которых давно стёрся любой цвет, кроме грязи и пепла. Лицо скрывал кусок ткани, открывая только глаза. В них – ни ярости, ни страха. Равнодушная, выжженная пустота.

Странник сливался с окружающим миром и наблюдал как с очищенной зоны прорвались монстры, весьма необычное явление. Пространство захлопнулось за хрупким эмбером, но оставило источать еле заметные синие нити, вход в пространство был еще открытым, значит он могу туда попасть.

Он услышал в ней слабый, надрывный ритм – не сердцебиение, а аритмичную пульсацию искажённого поля. И увидел два тела. Одно – сросшееся с аномалией, уже неживое, но всё ещё излучавшее волны безумия. Другое – в паре шагов, сжатое в комок, с тихим прерывистым дыханием. Аномалия перешла в латентную фазу, питаясь от живого сознания, в неё затянутого. Если оставить – шрам вызреет заново, став в разы опаснее и женщина станет его новым ядром, как тот, что врос в него.

С грубым лязгом он вытащил из-за пояса флакон, окованный потускневшей медью. Внутри булькала чёрная, вязкая субстанция. «Жгучая Слюна» – дистиллят ярости аномального зверя, убитого в пещерах под Разломом. Не лекарство. Прижигание для души.

Он перевернул Лету на спину, железной хваткой зажал её челюсть, заставив рот открыться. Она не сопротивлялась – её тело было пустой оболочкой, разум утонул в вихре чужих голосов.

Тело Леты выгнулось в немой судороге. Из её горла вырвался не крик, а хриплый, шипящий выдох, будто из неё выпустили пар. По венам на шее и руках побежали чёрные, извивающиеся тени – не кровь, а выжигаемая магическая связь. Её кожа покрылась испариной с запахом озона и горелого волоса.

Странник отшвырнул склянку, крепко схватил её за плечи и, упираясь сапогами в землю, рванул на себя. Раздался звук, похожий на рвущуюся паутину из стальных нитей. Невидимые щупальца Шрама, всё ещё цеплявшиеся за её астральное тело, лопнули. Держа ее хрупкое тело на плече, свободной рукой он отрубил остатки безжизненных лиан, тянущихся к ней.

Он оттащил её на безопасное расстояние, бросил на камни как тюк. Она дышала теперь часто и поверхностно, как раненая птица, глаза закатились, но в них больше не было пустоты небытия. Была боль. Чистая, животная, яростная боль, приковывающая к реальности.

– Спасибо, – Лета приоткрыла глаза. Незнакомец постоял над ней секунду, его пустой взгляд скользнул по её лицу, задержался на зажатом в кулаке осколке чёрной соли. Потом развернулся и растворился между скал так же внезапно, как и появился.

Она металась без сознания, а голоса пульсировали, один сменяя другой: «Горит… внутри всё горит…» – звенел вокруг детский плач. И сквозь этот вихрь прорвалось новое чувство – огонь в жилах. Чужой, яростный, выжигающий. Он не был частью Шрама. Он был грубым, физическим насилием над её сущностью. Она теряла последние краски себя.

И тогда, в самой глубине этого ада, вспыхнул образ. Не яркий, не громкий. Тёплый. Устойчивый. Руки. Женские руки. Не идеальные. С коротко остриженными ногтями, с давней тонкой шрамовиной на указательном пальце. Они замешивали тесто в грубой деревянной миске. Движения были ритмичными, уверенными, усталыми. Лета- маленькая девочка помнила только эти руки, эту миску, летающую муку. И запах. Кисловатый, тёплый, бесконечно успокаивающий запах закваски и будущего хлеба. Ее лицо было нечетким, немного искаженная улыбка матери застыла во времени, ее лицо было обезображено при жизни с застывшим лицом, но глаза всегда были наполнены любовью, которую она безгранично дарила своим детям.

Это был всплеск самой крепкой, самой несокрушимой памяти – памяти о тихой, спокойной жизни. Руки месили. Мука оседала. Будет хлеб. Будет завтра. Лета (её распадающееся «я») ухватилась за этот образ, как утопающий за соломинку. Она начала вспоминать вокруг него.

– Мама, – образ улыбался ей.

Холодный голос Артема слабел, теряя связь. Рык зверя стихал, отдаляясь. Детский плач… он смешивался с её собственным, внутренним плачем, и постепенно затихал, укачанный ритмом тех самых рук. Она не «вырвалась» из Шрама. Она перестала в нём тонуть, потому что нашла под ногами дно. Дно из своей собственной, выстраданной любви.

Очнулась она от кашля. Горло обожжено, каждый вдох резал, как битое стекло. Тело ломило так, будто его переехало колесо катапульты. Она лежала на холодном камне.

Утренний туман над цитаделью был не белым, а грязно-серым, словно его выдохли стены, пропитанные отчаянием. На платформе стоял Геррик, казначей, тощий, с лицом, вечно подёрнутым зеленоватой бледностью человека, который считает чужие жизни в медяках. Перед ним, под охраной солдат в потёртых синих мундирах, толпилась партия «новоприбывших» – человек тридцать. Их пригнали с ночным обозом Сборщиков.

Это не были пленные солдаты. Это были выжившие. Семьями, поодиночке. С землистыми лицами, в лохмотьях, пахнущие дымом сожжённых домов и страхом. Они смотрели на Геррика пустыми глазами – в них уже не было сил на ужас, только апатия ожидания удара.

Рядом с платформой, делая вид, что любуется на мрачную архитектуру бастионов, стоял посол Яромир. Высокий, статный мужчина лет сорока, в дорогом, но практичном кафтане из тёмно-зелёного сукна, отороченном соболем. Его лицо было выбрито, волосы аккуратно подстрижены – немыслимая роскошь в этих краях. Он курил длинную трубку с ароматным табаком (ещё одна диковина), и его спокойный, наблюдательный взгляд скользил по процедуре, запоминая каждую деталь.

– Слушайте приговор Совета по Восстановлению! – прокричал Геррик хриплым голосом, разворачивая свиток. Голоса у него не было, но процедура была отработана. – В силу чрезвычайного положения и во имя выживания Империи, все физически способные подданные направляются на службу! Осмотр!

К платформе подошли два «оценщика»: старый цирюльник-костоправ и молодая женщина с острым, бесстрастным лицом – эмбер-диагност низкого уровня. Они начали щупать мышцы, заглядывать в зубы, поднимать веки.

Процесс шёл быстро и безэмоционально:

– Крепкий подросток, лет пятнадцати: «Стабильный пульс, эфирный фон в норме. В подготовительную школу эмберов. Может сгодиться.»

– Девушка, лет двадцати, с жилистыми руками: «Выносливая. На кирпичные заводы или в шахты. Вторая категория работ.»

–Мужчина средних лет, кашляющий: «Лёгкие повреждены дымом. Силы мало. На сырьё.»

– Старик, едва стоящий на ногах: «Износ полный. На сырьё. В первую очередь.»

Слово «сырьё» произносилось так же буднично, как «дрова» или «зерно». Тех, кого отмечали этим словом, отдельный стражник грубо отводил в сторону, к зарешеченному проходу в подземелье. Оттуда тянуло знакомым смрадом дегтя, кислятины и чего-то сладковато-гнилого.

Яромир, выпуская колечко дыма, едва заметно поморщился. Не от жалости – от оценки эффективности. «Рационально. Беспощадно. Но порождает ненависть. Слабое место» – промелькнуло у него в голове.

Именно в этот момент из замка вышла Ксения. Не в парадных одеждах, а в том же тёмном, запачканном камзоле, с руками, на которых засохли бурые пятна. Она пересекла двор, направляясь к казармам. Но, увидев Яромира и процедуру, остановилась. Её взгляд встретился с взглядом посла. В нём не было ни смущения, ни оправданий. Это была ее реальность.

Геррик, завидев Императрицу, засуетился. Но Ксения жестом велела ему продолжать.

– А этих куда? – вдруг громко спросил Яромир, указывая трубкой на небольшую группу, отделённую от всех. Там были люди с явными, но стабильными мутациями: у одного кожа покрыта рыбьей чешуёй, у женщины вместо волос шевелились тонкие, похожие на усики растения побеги. Их сторожили не просто солдаты, а люди в кожаных фартуках – помощники из «Кутузки».

– Образцы, – коротко ответила за Геррика Ксения, не отводя взгляда от посла. – Мутации устойчивые, неагрессивные. Представляют интерес для изучения. Возможно, из них можно вывести полезные свойства. Или… выкачать остаточную магию для нужд обороны, лекарства.

Она говорила это намеренно откровенно, даже цинично. Демонстрация силы через отсутствие стыда. «Видишь, как глубоко мы зашли? Мы не скрываем свою жестокость. Мы её институционализировали. Слабая держава прячет свои язвы. Сильная – делает из них оружие»

Яромир медленно кивнул, как бы принимая информацию. В его глазах промелькнул интерес, похожий на тот, с которым смотрят на опасного, но ценного зверя.

– Прагматично, – произнёс он, растягивая слова. – В Арконе таких… образцов… сжигают на кострах Святой Инквизиции. Как скверну. Ваш подход… оригинален.

– Кострами сыт не будешь, – парировала Ксения. – А из скверны иногда можно выпарить соль. Или яд. И то, и другое в дефиците.

В этот момент из прохода в подземелье выкатили тележку, гружённую большими глиняными кувшинами, запечатанными воском и смолой. С тележки неслись тихие, булькающие звуки и тот самый сладковато-гнилой запах. Это было «сырьё» высшей очистки – концентрат, приготовленный из предыдущих партий. Тележку повезли в сторону Зверинца – низкой, мрачной постройки за стеной, откуда доносилось глухое, не то рычание, не то скрежет камня.

– Для питания прирученных стражей? – уточнил Яромир, следя за тележкой взглядом.

– Для поддержания их жизнеспособности, – поправила Ксения. – «Приручение» – слишком сильное слово. Мы находим с ними… взаимовыгодный режим сосуществования. Они получают пищу. Мы – их способность чувствовать шрамы за версту.

Она сделала паузу, давая послу понять всю глубину чудовищного симбиоза, на который пошла её империя.

– Но конечно, – добавила она, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, ледяная язвительность, – методы Арконы куда благороднее. Очищение огнём. Просто и душеспасительно. Жаль только, что пепел аномалий потом ветром разносит и отравляет почву на десять вёрст вокруг. У нас, знаете ли, и без того пахотной земли мало. И мы сдерживаем их распространение.

– Каждая держава идёт своим путём в эти тёмные времена, – произнёс он дипломатично, но их земли действительно уже начинали заражаться неизвестной скверной. – Возможно, стоит объединить опыт. Силу Арконы… и изобретательность Вашего Величества.

– Возможно, – сухо согласилась Ксения, давая понять, что разговор окончен. – Но для начала, посол, вам стоит завершить свой осмотр. Мы не только «сырьё» добываем, но и хлеб печь ещё не разучились. Скудный, но свой.

«Она не просто выживает. Она конструирует ад, кирпичик за кирпичиком, и называет это необходимостью. Она либо гений, либо уже безумна. И то, и другое делает её опаснее, чем я предполагал. Брак с нашим князем её не укротит. Её нужно либо убить, очень скоро… либо нам придётся иметь дело с империей, построенной на костях и выкачанной боли. И какая из этих империй в итоге окажется сильнее?»

Он посмотрел на тележку, скрывшуюся в воротах Зверинца, на детей, которых уводили в школу эмберов (школу, которая больше походила на казарму), на стариков, которых толкали в тёмную пасть подземелья. И впервые за всю свою дипломатическую карьеру Яромир, посол Священной Арконы, почувствовал не презрение, а леденящий уважительный страх.

Лета медленно открыла глаза, холодный ветер привел ее в чувство.

– Живой, – Лета уже хотела выйти из укрытия, осторожно поднимая голову из-за травы, – будем брать? Он старый, – остановил ее разговор. Уборщики подходили к ещё живому старику, который бормотал что-то, тыча в них пальцем, один подошел и насильно влил в него пузырек. Тело обмякало. Его поволокли к телеге. Лета не знала, но её охватил леденящий ужас на спасение было не очень похоже

– На корм или переработку пойдет, – ответил капитан отряда.

– Корм?! – глаза Леты округлились от удивления и страха.

И в этот момент усыпляющий газ добрался и до нее.. Волна свинцовой апатии накатила на мозг. Воля растворилась. Ноги подкосились. Она рухнула на колени, кинжал выскользнул из онемевших пальцев. И тут же из-за обломка гранитной колонны на неё набросилось то, что не уснуло. Мелкое, юркое, покрытое хитиновыми пластинками, с щупальцами-проволочками – тварь, чья нервная система оказалась невосприимчива к химикату. Она увидела в Лете лёгкую добычу.

Лета застыла, парализованная двойным ударом – ядом Империи и правдой о ней. Холодные, цепкие щупальца уже обвивали её лодыжку, впиваясь в кожу.

Меч с односторонней заточкой, больше похожее на тесак мясника – с такой силой вонзился в тварь, что пригвоздил её к земле, раздавив в месиво хитина и слизи с глухим хрустом. Странник вырвал оружие, одним движением отшвырнул ещё дёргающиеся остатки в перламутровую пелену.

Он стоял над ней, залитый фантомным светом тумана, огромный и безмолвный, как гневная тень самой земли. Потом наклонился. Грубо схватил её за подбородок жёсткой, в шрамах и мозолях ладонью, заставив поднять голову. Их взгляды встретились.

В его глазах, впервые так близко, она увидела не пустоту. Она увидела знание. Знание всей этой мрачной, бездушной жути, этой систематизированной грязи. Знание того, что Империя, чей значок она носила в потайном кармане, творит в тишине, между громкими «подвигами» по усмирению шрамов. И в этом знании не было осуждения для неё.

Лета не была бойцом. Она была инструментом, созданным, чтобы чувствовать боль мира и тихо укладывать её спать.

Он, не разжимая пальцев, рывком поднял её, схватил под мышку, как тюк, и побежал к скальному выступу, где уже клубился самый густой туман. Прижал к холодному камню, грубой ладонью с запахом кожи, дыма, дегтя и чужой крови закрыл ей рот, и пальцем другой руки указал вниз, в жёлтый круг керосиновых фонарей, закреплённых на поясах Сборщиков.

Двое Сборщиков в своих герметичных костюмах, похожие на неуклюжих хищных жуков, уже тащили к фургону связанных верёвкой детей. Мужчину с алебардой скрутили и бросили в грязь – он бился в немой истерике, давясь собственным криком.

Один из Сборщиков, схватил женщину и затащил в тень обломка. Её крики стали приглушёнными, рваными.

– Хороша, девка, – пробурчал тот же Сборщик, вылезая и поправляя респиратор, – как берёза. Следующий.

Надсмотрщик в медной бляхе уже составлял список на потрёпанной глиняной табличке, когда из-за гребня развороченной насыпи послышался конский топот.

На дорогу выехало семеро всадников. Не солдаты. Их одежда была пёстрой лоскутной смесью кожи, меха и ржавых доспехов. Лица скрывали маски из грубой холстины с прорезями для глаз. На поясах – кривые сабли, за спинами – самодельные арбалеты. Их кони, низкорослые и выносливые, фыркали, чуя запах «Усмирителя».

Отряд Сборщиков замер. Солдаты у фургона нехотя опустили руки на рукояти мечей, но без особой агрессии. Это была рутина. Всадники остановились в десяти шагах. Впереди ехал их главарь – широкоплечий, с седыми прядями волос, выбивающимися из-под маски.

– Капитан Грот, – хрипло поздоровался он, кивнув надсмотрщику. Его голос был простуженным и бесцветным. – Урожай собираете?

Надсмотрщик – капитан Грот – снял респиратор, показав то самое усталое, незлое лицо мелкого чиновника.

– Ренн, – кивнул он в ответ. – Стандартный обход.

Ренн, главарь Жнецов, медленно оглядел «урожай»: связанных детей, сломленного мужчину в грязи, безучастную женщину.