Невеста с Рейвенхолла

Шарлотта задержалась у Пенроузов. У младшего был жар. Она поставила ему горчичный пластырь, как учили в пансионе Святой Маргариты, и просидела, пока его дыхание не выровнялось. Когда вышла, уже почти стемнело и моросил мелкий дождь.

У ограды церкви Святого Михаила ждали две лошади — ее Пегги и его вороной. Он стоял там же, где она его оставила. Сюртук накинут на плечи, рубашка влажная на спине. Молоток оставил плотникам.

— Мисс Эштон, — сказал он без обычной своей рисовки. — Темнеет. По пустоши одной не ходят.

Она должна была отказаться. Мадам Дюпре учила: леди не остается с джентльменом без компаньонки после заката. Но пустошь была темна, тропинка — едва видна.

— Благодарю вас, мистер Тремейн, — сказала она и взяла повод Пегги.

Они пошли рядом. Какое-то время молчали. Только вереск шуршал под башмаками и море билось внизу.

— Мальчик как? — спросил он, глядя вперед.

— Уснул. От сырости, — ответила она. — Теперь, когда ризница будет сухой, мистер Тревеллиан даст им дров.

— Два фунта за доски, — буркнул он. — Григгс запишет как церковные расходы. Он любит графы.

Она посмотрела на него сбоку. В мокрой рубашке, с растрепанными ветром волосами, он был совсем не похож на человека, который вчера сидел в гостиной с бокалом.

— Вы ловко управлялись с молотком, сэр.

— Меня учил старый Джонс, — сказал он. — Плотник здесь. У него не было двух пальцев на левой руке. Когда мне было тринадцать, меня прислали к деду. Я был никому не нужен. Младший сын младшего сына. Мать умерла в Бате, отец пил в Лондоне. Дед меня терпеть не мог.

Он говорил ровно, будто о чужом счете. Так говорят англичане о том, что болит.

— Джонс показал мне, как держать рубанок. Я сделал скворечник. Кривой, косой. Дед сказал, что его стыдно даже в печь положить. А я повесил на дуб у конюшни. И туда прилетели скворцы.

Шарлотта тихо улыбнулась.

— Потом был Итон. Там объяснили, что джентльмен руками не работает. Что у джентльмена другие занятия. Карты, вино. Я поверил. Потому что так легче.

Они прошли еще несколько ярдов. Вереск цеплялся за ее подол.

— А вы, мисс Эштон? — спросил он. — Вы всегда были в пансионе?

— Нет, сэр. До пансиона я была в приюте при пансионе, — ответила она тем же ровным тоном. — Моя мать была гувернанткой в Девоншире. Отец умер, когда мне было шесть. Она отдала меня в приют — там брали дочерей гувернанток бесплатно, если они чистят котлы.

— Котлы?

— С восьми лет, сэр. До крови на руках. Училась читать по старым счетам на обороте, потому что книг нам не давали. Мать приезжала на Рождество. Привозила одно яблоко. Мы делили его перочинным ножиком. Поровну. Чтобы было честно.

Она говорила без жалости к себе. Просто как было.

— В прошлом году она умерла. Чахотка. И я осталась одна. Тридцать фунтов и кров в северной башне по завещанию лорда, которого я не знала.

Николас остановился. Лошади тоже.

— Шарлотта, — сказал он тихо.

Впервые по имени. Не «мисс Эштон».

Она стояла к нему спиной. Тонкая, в намокшей шали. Плечи дрожали от холода.

— Простите, сэр. Это было неприлично.

— К черту приличия, — сказал он хрипло и сделал шаг к ней.

И вот тут воздух изменился.

Между ними остался один ярд. Один ярд — расстояние вытянутой руки. По английским приличиям — достаточно, чтобы честь была не задета. По тому, что чувствовали они — слишком мало, чтобы дышать спокойно.

Она обернулась. И оказалась с ним лицом к лицу. Слишком близко.

Он видел капли дождя на ее ресницах. Видел, как бьется жилка на ее шее, как приоткрылись губы — она дышала часто. От нее пахло не духами, а дождем и той самой мазью, которой она мазала мальчика. И этот запах был для него сильнее любых духов в Лондоне.

Она видела его глаза — совсем рядом, темные, с расширенными зрачками. Видела, как напряглась его шея, как сжались кулаки, чтобы не протянуть к ней руки. Чувствовала жар, который шел от его мокрой рубашки. И от этого жара по ее спине прошла дрожь, которой она не хотела, не ждала и не могла скрыть.

Химия была плотной, почти осязаемой. Как перед грозой, когда воздух звенит. Если бы он сейчас коснулся ее шали, ее руки — искра бы проскочила. Оба это знали.

И оба замерли.

Она не желала этого признавать. Она начала уважать его — уважать как личность, как человека, который помнит, как держать рубанок, и который не стыдится сказать, что поверил в легкую жизнь, потому что так легче. Уважать за правду. И это уважение пугало ее больше, чем его прежние насмешки. Потому что уважение тянуло за собой вот это — это притяжение, от которого подкашиваются колени и хочется подойти еще на полшага ближе, хотя все правила говорят — отойди.

Он не только хотел ее. Впервые в жизни он хотел женщину и одновременно уважал ее. Уважал не за то, как она танцует, а за котлы и за яблоко пополам. За то, как она держит спину, когда у нее ничего нет. И от этого уважения желание становилось только острее, плотнее, почти нестерпимым. Потому что хотелось не просто взять, а быть достойным того, чтобы она сама позволила.

— Вы дрожите, — сказал он тихо, глядя на ее губы.

— Это от дождя, сэр, — прошептала она, но голос ее дрогнул. И он услышал.

Он поднял руку. Медленно. Так медленно, что она могла отойти. Снял с ее шали прилипшую веточку вереска. Пальцы его почти коснулись ее щеки — не коснулись, но она почувствовала тепло. На расстоянии в дюйм.

Ее дыхание сбилось. Она отшатнулась, но не далеко — всего на полшага. И глаза ее, серые, пылающие, сказали ему все. Она чувствовала то же самое. И не хотела чувствовать.

— Нам пора, — прошептала она, и в голосе ее была не холодность, а дрожь.

— Да, — сказал он хрипло. — Пора.

Он первым отступил. На шаг. Разорвал этот плотный, искрящий воздух между ними. Дал ей пройти вперед.

— Идите вперед, мисс Эштон. Я пойду сзади. Чтобы вы не оступились.

Она пошла, не оглядываясь, чувствуя, как горит то место на шали, где его пальцы были в дюйме от ее кожи. Каждый ее шаг отдавался в нем. Каждый шорох ее платья по вереску был громче моря.

Он шел сзади, ведя двух лошадей, и смотрел на ее тонкую фигуру. И думал, что два фунта за доски — ничто за то, чтобы стоять так близко и чувствовать, как между вами искрит воздух. И что он впервые уважает женщину так, что хочет быть лучше ради ее уважения.

Вдали, на скале, светилось одно окно Рейвенхолла — ее окно в северной башне. Оно вело их домой.

И оба шли молча, через дождь и вереск, чувствуя спиной взгляд друг друга, зная, что между ними теперь есть невысказанное признание. Не в словах. В том, как сгущается воздух, когда они оказываются ближе вытянутой руки. И что от этого притяжения уже никуда не деться.

—

Глава 6. Библиотека

Дождь догнал их уже у самых ворот Рейвенхолла.

Когда они вошли в холл, с них текло. С ее шали — на каменный пол, с его рубашки — на ковер, который и так видал виды.

Миссис Ходж, дремавшая у кухни, вскочила, ахнула и всплеснула руками:

— Господи! Мисс Эштон! Вы же промокли насквозь! Сейчас же горячую воду в башню! И... и мистер Николас, вы...

— Мы пережили, миссис Ходж, — оборвал он ее. Голос его был хриплым от дождя и от того, что было на пустоши. — Не поднимайте шума. Мисс Эштон идет в библиотеку. Там камин. А вы принесите туда... принесите сухое одеяло и... и бренди. И оставьте нас. Идите спать.

Миссис Ходж посмотрела на них — на мокрую Шарлотту, на Николаса без сюртука — и, к чести своей, ничего не сказала. Только кивнула и пошла за одеялом, бормоча про «нынешних молодых».