Невеста с Рейвенхолла

Он кивнул, будто это было неважно, пустяк.

— Ну и хорошо. А то ноют, спать холодно. Мешают мне охотиться. Вопли их слышно аж до замка.

Она не выдержала и улыбнулась. Впервые — не сдержанной улыбкой леди из пансиона, а настоящей, теплой улыбкой, от которой на щеках ее появились ямочки, а в глазах — свет.

— Вы ужасный лжец, мистер Тремейн.

— Знаю, — сказал он и тоже улыбнулся. Без насмешки. Просто улыбнулся, и лицо его от этого стало совсем другим — моложе, чище.

Они стояли так посреди церковного двора, под стуком молотков, под криками чаек с моря. Он — в расстегнутой рубашке, с молотком, она — в старом синем платье, с корзинкой.

— Мне правда нужно идти, — тихо повторила она, но уже без прежней поспешности.

— Идите, — сказал он. — А я тут еще понадзираю. А то эти бездельники без меня и крышу набок поставят.

Она пошла по тропинке к деревне, чувствуя спиной его взгляд. И на этот раз ей не хотелось вернуть себе холодность, не хотелось спрятаться в башне. Ей хотелось обернуться. И от этого беспокойства — за свою реакцию, за свое сердце, которое вдруг перестало слушаться правил из пансиона — щеки ее горели еще долго, даже когда она уже сидела у вдовы Пенроуз.

А Николас смотрел ей вслед, стоя с молотком в руке, и думал, что тридцать фунтов в год — чертовски мало, а одно одеяло — чертовски много, если от него кто-то перестает плакать. И что лед, кажется, дал первую трещину. И что работа плотником, пожалуй, не так уж дурна, если в конце дня на тебя так смотрят.

---

Поняла. Оставляем Англию и сдержанность, но даем им почувствовать химию телом — а не только мыслями. Когда рядом — воздух становится другим.

Глава 5. Дорога домой

Сумерки в Корнуолле — это не фонарщик в Лондоне. Это когда вереск теряет цвет, а море становится одного тона с небом. И ветер начинает говорить в трубах Рейвенхолла.

Шарлотта задержалась у Пенроузов. У младшего был жар. Она поставила ему горчичный пластырь, как учили в пансионе Святой Маргариты, и просидела, пока его дыхание не выровнялось. Когда вышла, уже почти стемнело и моросил мелкий дождь.

У ограды церкви Святого Михаила ждали две лошади — ее Пегги и его вороной. Он стоял там же, где она его оставила. Сюртук накинут на плечи, рубашка влажная на спине. Молоток оставил плотникам.

— Мисс Эштон, — сказал он без обычной своей рисовки. — Темнеет. По пустоши одной не ходят.

Она должна была отказаться. Мадам Дюпре учила: леди не остается с джентльменом без компаньонки после заката. Но пустошь была темна, тропинка — едва видна.

— Благодарю вас, мистер Тремейн, — сказала она и взяла повод Пегги.

Они пошли рядом. Какое-то время молчали. Только вереск шуршал под башмаками и море билось внизу.

— Мальчик как? — спросил он, глядя вперед.

— Уснул. От сырости, — ответила она. — Теперь, когда ризница будет сухой, мистер Тревеллиан даст им дров.

— Два фунта за доски, — буркнул он. — Григгс запишет как церковные расходы. Он любит графы.

Она посмотрела на него сбоку. В мокрой рубашке, с растрепанными ветром волосами, он был совсем не похож на человека, который вчера сидел в гостиной с бокалом.

— Вы ловко управлялись с молотком, сэр.

— Меня учил старый Джонс, — сказал он. — Плотник здесь. У него не было двух пальцев на левой руке. Когда мне было тринадцать, меня прислали к деду. Я был никому не нужен. Младший сын младшего сына. Мать умерла в Бате, отец пил в Лондоне. Дед меня терпеть не мог.

Он говорил ровно, будто о чужом счете. Так говорят англичане о том, что болит.

— Джонс показал мне, как держать рубанок. Я сделал скворечник. Кривой, косой. Дед сказал, что его стыдно даже в печь положить. А я повесил на дуб у конюшни. И туда прилетели скворцы.

Шарлотта тихо улыбнулась.

— Потом был Итон. Там объяснили, что джентльмен руками не работает. Что у джентльмена другие занятия. Карты, вино. Я поверил. Потому что так легче.

Они прошли еще несколько ярдов. Вереск цеплялся за ее подол.

— А вы, мисс Эштон? — спросил он. — Вы всегда были в пансионе?

— Нет, сэр. До пансиона я была в приюте при пансионе, — ответила она тем же ровным тоном. — Моя мать была гувернанткой в Девоншире. Отец умер, когда мне было шесть. Она отдала меня в приют — там брали дочерей гувернанток бесплатно, если они чистят котлы.

— Котлы?

— С восьми лет, сэр. До крови на руках. Училась читать по старым счетам на обороте, потому что книг нам не давали. Мать приезжала на Рождество. Привозила одно яблоко. Мы делили его перочинным ножиком. Поровну. Чтобы было честно.

Она говорила без жалости к себе. Просто как было.

— В прошлом году она умерла. Чахотка. И я осталась одна. Тридцать фунтов и кров в северной башне по завещанию лорда, которого я не знала.

Николас остановился. Лошади тоже.

— Шарлотта, — сказал он тихо.

Впервые по имени. Не «мисс Эштон».

Она стояла к нему спиной. Тонкая, в намокшей шали. Плечи дрожали от холода.

— Простите, сэр. Это было неприлично.

— К черту приличия, — сказал он хрипло и сделал шаг к ней.

И вот тут воздух изменился.

Между ними остался один ярд. Один ярд — расстояние вытянутой руки. По английским приличиям — достаточно, чтобы честь была не задета. По тому, что чувствовали они — слишком мало, чтобы дышать спокойно.

Она обернулась. И оказалась с ним лицом к лицу. Слишком близко.

Он видел капли дождя на ее ресницах. Видел, как бьется жилка на ее шее, как приоткрылись губы — она дышала часто. От нее пахло не духами, а дождем и той самой мазью, которой она мазала мальчика. И этот запах был для него сильнее любых духов в Лондоне.

Она видела его глаза — совсем рядом, темные, с расширенными зрачками. Видела, как напряглась его шея, как сжались кулаки, чтобы не протянуть к ней руки. Чувствовала жар, который шел от его мокрой рубашки. И от этого жара по ее спине прошла дрожь, которой она не хотела, не ждала и не могла скрыть.

Химия была плотной, почти осязаемой. Как перед грозой, когда воздух звенит. Если бы он сейчас коснулся ее шали, ее руки — искра бы проскочила. Оба это знали.

И оба замерли.

Она не желала этого признавать. Она начала уважать его — уважать как личность, как человека, который помнит, как держать рубанок, и который не стыдится сказать, что поверил в легкую жизнь, потому что так легче. Уважать за правду. И это уважение пугало ее больше, чем его прежние насмешки. Потому что уважение тянуло за собой вот это — это притяжение, от которого подкашиваются колени и хочется подойти еще на полшага ближе, хотя все правила говорят — отойди.