Клятва из пепла

Приём стал испытанием совершенно иного рода.

Огромный банкетный зал был украшен с той же расчётливой роскошью, что и всё остальное в этом браке — белые розы, символизирующие невинность, которой у меня давно не было, золотые детали, символизирующие богатство, которое стоило мне свободы.

Пьяный кузен одного из капо клана Моретти решил, что имеет полное право прокомментировать вслух, достаточно громко, чтобы услышали окружающие: "Надолго ли хватит терпения невесты Романо, прежде чем она сбежит обратно домой к папочке, поджав хвост?" Смех вокруг него оборвался слишком резко, слишком быстро.

Винченцо оказался рядом со мной прежде, чем я успела собраться с духом для ответа самостоятельно.

— Повтори, — произнёс он тихо, но с такой ледяной интонацией, что температура во всём зале, казалось, мгновенно упала на несколько градусов.

Кузен побледнел до синевы.

— Я просто пошутил, Дон Моретти...

— Ты оскорбил мою жену, — отчеканил Винченцо, и слово "жену" прозвучало из его уст странно, непривычно — как будто он пробовал новое понятие на вкус впервые в жизни и с удивлением находил его неожиданно подходящим себе. — Извинись. Немедленно.

Мужчина забормотал сбивчивые извинения, и Винченцо, даже не удостоив его больше ни единым словом, повернулся ко мне всем телом.

— Вам не нужно было это делать, — сказала я тихо, хотя внутри меня что-то предательски дрогнуло — не благодарность, нечто более сложное и неудобное для честного признания даже самой себе.

— Вы теперь носите моё имя, — ответил он, взяв два бокала шампанского с подноса проходящего мимо официанта и протянув один мне. — Оскорбление в вашу сторону теперь автоматически становится оскорблением в мою. Дело не в вас лично, Элена. Дело в принципе чести.

Ложь была настолько прозрачной, что даже он сам, кажется, не особенно старался сделать её убедительной для меня.

— Конечно, — отозвалась я, принимая бокал. — Принцип.

Наши пальцы соприкоснулись на холодном стекле бокала на долю секунды дольше, чем того требовала простая передача напитка. Ни один из нас не отдёрнул руку первым, хотя оба прекрасно осознавали, что должны были это сделать.

Первый танец молодожёнов последовал вскоре после этого инцидента — обязательный ритуал, который я репетировала неделями с учителем танцев, нанятым специально для этого случая. Его рука легла на мою талию с уверенностью, которая одновременно пугала и завораживала, и мы закружились под музыку, которую ни один из нас не выбирал, перед аудиторией, которая ждала любой трещины в нашем фасаде.

— Вы прекрасно танцуете, — заметил он тихо, ведя меня в танце с профессионализмом человека, привыкшего к бальным залам с детства.

— У меня было мало выбора в этом вопросе, как и во многих других сегодня.

— Туше, — Он позволил себе едва заметную улыбку. — Вы всегда так остры на язык?

— Только с людьми, чья фамилия ассоциируется со смертью моего брата.

Улыбка исчезла с его лица, сменившись чем-то более сложным для расшифровки.

— Я понимаю вашу боль, Элена, даже если вы не верите в мою непричастность.

— Понимание боли и признание вины — разные вещи, Винченцо.

Он не ответил, но его рука на моей талии сжалась чуть крепче, будто он хотел удержать не только моё тело в танце, но и что-то более неуловимое — моё внимание, возможно, или мой гнев, направленный именно на него, а не на неизвестность.

Это было первое едва уловимое предупреждение о том, что три моих торжественных клятвы окажутся куда более хрупкими, чем я самонадеянно рассчитывала в ночь перед этой свадьбой.

К концу вечера, когда гости начали расходиться, а обе семьи демонстративно обменивались рукопожатиями для фотографов, нанятых, чтобы задокументировать "историческое примирение", Винченцо наклонился ко мне достаточно близко, чтобы прошептать нечто, что услышала только я.

— Сегодня ночью я не буду настаивать ни на чём, кроме сна в разных комнатах, — сказал он. — Что бы ни думали о нас снаружи, я не насильник и не варвар, Элена. У вас будет время привыкнуть к этому новому миру в вашем собственном темпе.

Это признание — неожиданное, лишённое всякой необходимости, ведь по праву мужа он мог бы потребовать чего угодно в первую брачную ночь, — застало меня врасплох сильнее, чем любое оскорбление могло бы.

— Почему вы говорите мне это? — спросила я, не в силах скрыть подозрение в голосе.

— Потому что я предпочитаю, чтобы то, что произойдёт между нами когда-либо, произошло по вашему собственному выбору. Не по принуждению обстоятельств.

Он отошёл прежде, чем я успела найти ответ, оставив меня стоять с ощущением, что мир, в который я вошла сегодня, был куда сложнее и опаснее простой чёрно-белой картины врага и жертвы, которую я нарисовала себе за полтора года скорби и ярости.

Глава 4. Дом врага

Поместье Моретти стояло за высокими коваными воротами на севере города — величественный камень и холодное стекло. Слишком много пространства для одного человека, который, судя по всему, проводил в его стенах значительно меньше времени, чем в офисах и на встречах, о содержании которых мне знать было категорически не положено.

Машина везла нас туда сразу после приёма, в напряжённой тишине, нарушаемой только шумом дороги. Я смотрела в окно, наблюдая, как знакомые улицы моего детства сменяются незнакомой территорией — территорией, которая отныне должна была стать домом.

— Вы молчаливы, — заметил Винченцо, сидевший напротив меня в просторном салоне.

— А что вы хотите услышать? Радостные восклицания по поводу переезда в дом человека, чья семья убила моего брата?

Он вздохнул — тихо, почти незаметно, но я уловила этот звук в тишине автомобиля.

— Я понимаю, что это тяжело для вас.

— Вы ничего не понимаете, — отрезала я резче, чем намеревалась. — Вы понятия не имеете, каково это — потерять единственного человека в семье, который видел в тебе нечто большее, чем инструмент для сделок.

Что-то промелькнуло в его лице — быстро, почти незаметно, но достаточно, чтобы я замолчала, удивлённая интенсивностью этой реакции.

— У меня тоже есть сестра, — сказал он тихо. — И я знаю, каково это — бояться потерять единственного человека, который видит в тебе не Дона, а просто брата.

Это признание застало меня врасплох настолько, что я не нашла, что ответить. Остаток пути мы провели в молчании, но это молчание уже не было таким враждебным, как прежде.

Ворота поместья распахнулись при нашем приближении, и я впервые увидела дом, который отныне должен был стать моим, — двухэтажное здание из тёмного камня, окружённое ухоженными садами, с фонтаном перед главным входом, освещённым мягким золотистым светом в надвигающихся сумерках.

Розария, пожилая экономка с добрыми, но настороженными глазами, встретила нас у входа, поклонившись с почтением, которое явно предназначалось скорее её хозяину, чем мне.

— Добро пожаловать домой, Дон Моретти, — сказала она, а затем повернулась ко мне с более сдержанным, оценивающим взглядом. — Синьора.

Слово "синьора" прозвучало странно, будто примерка чужого костюма — костюма, который ещё предстояло научиться носить.

— Розария проводит вас в ваше крыло, — сказал Винченцо, останавливаясь у подножия широкой лестницы. — Мне нужно решить несколько срочных дел. Ужин в восемь, если вы пожелаете присоединиться.

Он ушёл, не дожидаясь ответа, оставив меня наедине с экономкой и незнакомым домом, который отныне должен был стать моей тюрьмой — или домом, хотя в тот момент разница между этими двумя понятиями казалась мне чисто семантической.

Розария проводила меня в крыло дома, которое отныне официально называлось моим. С той же вежливой отстранённостью, с какой обычно сопровождают ценный, но всё же чужой груз до места назначения.

— Дон Моретти просил передать, что дверь в его личное крыло всегда остаётся закрытой, — сказала она формально, останавливаясь у дверей моих новых покоев. — Для вашего же спокойствия, синьора.

Синьора. Слово, ещё вчера принадлежавшее совсем другой женщине, теперь приклеилось ко мне подобно чужой, неудобной коже, которую предстояло научиться носить.

Я обошла свои новые комнаты — обставленные с холодным, безупречным вкусом профессионального дизайнера, а вовсе не с теплотой человека, желавшего, чтобы здесь мне было по-настоящему хорошо. Окно выходило на сад, аккуратно, почти маниакально подстриженный, лишённый малейшего живого беспорядка. Метафора, слишком очевидная для моего нынешнего состояния, чтобы её можно было проигнорировать.

Гардеробная оказалась уже заполнена одеждой — моего размера, в моём стиле, что означало: кто-то изучил мои предпочтения задолго до свадьбы. Мысль о том, что за мной наблюдали, собирали информацию обо мне ещё до того, как я узнала о собственном будущем браке, вызвала неприятный холодок вдоль позвоночника.

На туалетном столике лежала записка, написанная аккуратным, уверенным почерком: "Если вам что-либо понадобится, персонал полностью в вашем распоряжении. Розария знает все ваши предпочтения по еде — я передал ей информацию заранее. В.М."

Он готовился к моему приезду с той же методичностью, с какой готовился, судя по всему, ко всему остальному в жизни. Это одновременно раздражало и странным образом успокаивало — по крайней мере, было ясно, что меня не бросят здесь совершенно беспомощной среди чужих людей.

За ужином нас оказалось только двое — я, Винченцо, и стол, достаточно длинный, чтобы с комфортом вместить ещё дюжину гостей, о существовании которых можно было временно забыть. Свечи отбрасывали мягкий свет на белоснежную скатерть, создавая атмосферу, которая при других обстоятельствах могла бы показаться романтичной.

— Вам вовсе не обязательно молчать весь ужин напролёт, — сказал он наконец, разрезая мясо с точностью человека, привыкшего к абсолютному контролю над каждым движением собственной жизни. — Хотя, признаю честно, тишина в вашем исполнении по-своему весьма впечатляет.

— А что именно вы хотите услышать? Слова искренней благодарности за прекрасный дом, в который меня фактически заперли навсегда?

— Вас никто насильно не запирал.

— Ворота с вооружённой охраной по периметру говорят об обратном довольно красноречиво.

Он отложил приборы и поднял на меня пристальный взгляд, от которого мне вдруг стало неуютно.

— Охрана здесь размещена не для того, чтобы удерживать вас внутри поместья, Элена. Она здесь исключительно для того, чтобы не пускать внутрь тех, кто с радостью увидел бы вас мёртвой из-за одной лишь фамилии, которую вы теперь вынуждены носить.

Это меня остановило, заставило замолчать. Не потому что я поверила ему полностью — я всё ещё не доверяла ни единому произнесённому им слову. А потому что в его словах прозвучала холодная, безупречно практичная логика, которую я физически не могла проигнорировать при всём желании.

— Вы полагаете, что кто-то действительно попытается причинить мне вред?

— Я полагаю, что мир, в который вы неожиданно вошли, куда опаснее, чем вам могло казаться в относительно безопасном доме вашего отца. — Он снова взял в руки бокал вина, медленно покрутил его в длинных пальцах. — Ваш брак со мной автоматически сделал вас удобной мишенью для каждого, кто желает разрушить хрупкое перемирие между нашими семьями. Я бы искренне предпочёл, чтобы вы дожили до того счастливого момента, когда сможете снова возненавидеть меня в полную силу, без всяких помех.

В этом было нечто похожее на мрачный чёрный юмор, и вопреки собственному упрямому желанию оставаться холодной и отстранённой, я почувствовала, как уголок моих губ предательски дрогнул — почти неуловимая улыбка, тут же безжалостно подавленная усилием воли.

Он это заметил — этот человек, судя по всему, замечал абсолютно всё, происходящее в радиусе его безграничного внимания.

— Вот видите, — произнёс он тихо, почти нежно. — Не так уж и сложно оказалось.

Остаток ужина прошёл в удивительно спокойной атмосфере — он расспрашивал меня о моих интересах, я отвечала осторожно, но не враждебно, обнаруживая, что он действительно слушает ответы, а не просто ждёт своей очереди говорить.

Я узнала, что он изучал экономику в Йеле, прежде чем вернуться домой принять бразды правления кланом после смерти отца. Что он говорит на четырёх языках. Что где-то под маской безжалостного Дона Моретти скрывался человек, читавший по вечерам не только деловые отчёты, но и поэзию — факт, который он упомянул почти смущённо, будто это было признанием слабости.

Я не нашла что ответить. Но той ночью, лёжа без сна в непривычно чужой постели, в незнакомом доме, под именем, которое ещё не успела научиться носить с достоинством, я думала вовсе не о Марко и не о войне двух враждующих кланов.

Я думала о том, как странно, почти интимно прозвучало моё собственное имя в его глубоком голосе за ужином — как нечто украденное, да, но украденное с неожиданной осторожностью человека, который, возможно, вопреки всякой логике, действительно боялся его сломать неосторожным обращением.

Это пугало меня значительно сильнее, чем всё остальное, произошедшее за этот долгий, изматывающий день.

Через десять дней после переезда в поместье Моретти мне наконец позволили принять первую гостью — Софию, которая приехала под тщательным сопровождением охраны, её лицо светилось смесью волнения и тревоги, когда она обнимала меня в холле у входа.

— Ты выглядишь иначе, — сказала она, отступив на шаг, чтобы внимательнее рассмотреть меня. — Не хуже. Просто иначе.

— Замужество меняет человека, — ответила я с горькой иронией, ведя её в сад, единственное место дома, где я чувствовала себя относительно свободно от вездесущих взглядов персонала.

Мы сидели у фонтана, и София засыпала меня вопросами с той жадной любознательностью младшей сестры, которая ещё не до конца понимает, что не все ответы будут утешительными.

— Он добр к тебе? — спросила она наконец, её голос стал серьёзнее. — Дон Моретти?

Я задумалась над ответом дольше, чем ожидала от себя самой.

— Он сложнее, чем я предполагала, — сказала я осторожно. — Не тот монстр, которого я себе представляла, слушая рассказы о нём после смерти Марко. Но и не добрый принц из сказок, София.

— Я боялась за тебя, — призналась она, теребя край своего платья, детский жест, оставшийся с ней с раннего детства. — Мама плачет по ночам, думая, что ты не слышишь. Она боится, что ты никогда не будешь счастлива в этом браке.

Эти слова кольнули меня сильнее, чем я ожидала — мысль о том, что мать страдает от беспокойства обо мне, добавляла ещё один слой вины к и без того сложному клубку эмоций, в котором я запуталась.

— Передай ей, что я справляюсь, — сказала я тихо. — Что я нахожу способы выжить в этом новом мире.

— А любовь? — спросила София с прямотой юности, ещё не научившейся смягчать острые вопросы дипломатичными оговорками. — Ты думаешь, что когда-нибудь сможешь полюбить его?

Я не ответила сразу, мысли невольно возвращались к моменту в машине, к теплу его руки на моей спине на семейном ужине несколько дней назад, к странному, тревожащему ощущению безопасности, которое я иногда чувствовала в его присутствии, вопреки всей логике и всем моим клятвам.

— Не знаю, — призналась я наконец. — И это пугает меня почти так же сильно, как сама мысль о том, что не полюблю никогда.

София обняла меня крепко, без слов, понимая, возможно, лучше многих взрослых в моей жизни, что некоторые ответы просто ещё не готовы быть произнесёнными вслух.

Глава 5. Между прошлым и тобой

Первую неделю в доме Моретти я провела, изучая его пространство так, как изучают чужую, потенциально враждебную территорию. Которой оно, собственно, и являлось для меня в буквальном смысле этого слова.

Каждое утро я просыпалась в незнакомой постели с мгновением дезориентации, прежде чем реальность обрушивалась на меня заново: замужем, в чужом доме, за человеком, которого поклялась ненавидеть. Затем следовал ритуал одевания, завтрака в одиночестве — Винченцо обычно уходил ещё до рассвета по делам клана, — и долгие часы исследования дома и сада, единственного доступного мне мира.

Розария оказалась не такой холодной, как показалось мне изначально в первый день. Просто осторожной, осмотрительной с новой хозяйкой дома, чья истинная лояльность ещё предстояло проверить безжалостным течением времени. Уже к третьему дню моего пребывания она без единой просьбы с моей стороны начала оставлять для меня чай именно той крепости, что я предпочитала больше всего, хотя я никогда прежде не озвучивала это предпочтение вслух ни единому живому человеку. В этом доме, судя по всему, внимательно наблюдали за всеми. Включая меня саму, каждый мой шаг, каждый вздох.

— Как долго вы работаете на семью Моретти? — спросила я Розарию однажды утром, наблюдая, как она расставляет свежие цветы в вазах гостиной с методичной точностью человека, для которого этот дом был не просто работой, а частью жизни.

— Тридцать два года, синьора. Я начинала ещё при отце Дона Винченцо.

— Значит, вы знали его ребёнком.

Розария на мгновение остановилась, будто взвешивая, сколько информации уместно предоставить новой хозяйке дома.

— Я знала мальчика, который любил читать в саду и боялся грозы, — сказала она наконец. — Прежде чем обстоятельства сделали из него того человека, которого вы видите сейчас.

— Боялся грозы? — переспросила я, эта деталь казалась почти невозможной для человека, излучающего столь абсолютную уверенность.

— Пугался до дрожи, — подтвердила Розария с ностальгической улыбкой. — Прибегал в кухню, где я тогда работала, и прятался под столом, пока не проходила самая сильная часть шторма. Его отец жестоко наказывал его за подобные проявления "слабости", когда узнавал об этом, так что мальчик научился скрывать свой страх максимально тщательно.

Эта картина — маленький Винченцо, дрожащий от страха, прячущийся от собственного отца под кухонным столом, — оставалась со мной ещё долгое время, добавляя новый, болезненный слой к моему пониманию человека, чья суровость, как оказывалось, была не врождённой чертой, а щитом, выкованным годами суровой муштры.

Эта фраза застряла у меня в голове на весь оставшийся день — намёк на то, что человек, за которого я вышла замуж, был не просто рождён монстром, а стал им под давлением обстоятельств. Мысль, которую я упрямо отказывалась развивать дальше, потому что она грозила разрушить тщательно выстроенную стену моей ненависти.

Энзо я видела в те дни удивительно редко. Он покидал поместье слишком рано утром, возвращался слишком поздно ночью. Подавляющее большинство времени, что мы формально проводили под одной крышей, нас разделяли целые этажи и намеренно закрытые двери. Меня это вполне устраивало, убеждала я себя. По крайней мере, отчаянно пыталась убедить.

На пятый вечер он неожиданно нашёл меня в библиотеке — единственной комнате во всём огромном доме, которая, вопреки общей холодной атмосфере поместья, не выглядела так, будто её тщательно обставлял человек, искренне ненавидящий любое проявление домашнего тепла. Здесь были потёртые кожаные кресла, явно знавшие множество вечеров чтения, полки, забитые книгами на нескольких языках, и камин, в котором почти всегда горел огонь.

— Вы читаете Данте, — заметил он, увидев потрёпанный томик в моих руках, и в его глубоком голосе прозвучало нечто похожее на неподдельное удивление. — Весьма уместный выбор литературы для женщины, оказавшейся в новом, незнакомом круге ада.

— Вы сегодня превосходно справились с ролью, — произнёс он, задумчиво глядя в тёмное окно проносящегося мимо ночного города.

— Я вовсе не нуждаюсь в вашей снисходительной похвале.

— Я прекрасно это знаю, — Он неожиданно повернулся ко мне всем корпусом, и в приглушённой полутьме автомобильного салона его тёмные глаза казались значительно темнее обычного. — Но вы всё равно её непременно получите.

Достойного ответа у меня не нашлось. Но той ночью, впервые с момента нашей поспешной свадьбы, я не думала о трагической судьбе Марко перед тем, как окончательно провалиться в тревожный сон.

Это внезапное осознание испугало меня значительно сильнее, чем любая абстрактная угроза, о которой предупреждал меня Энзо ранее этим же вечером.

***

Через несколько дней после этого семейного ужина Энзо неожиданно объявил, что нам необходимо на несколько дней отправиться на Сицилию — деловая поездка, связанная с одним из давних партнёров клана, но, как он признался с редкой для него застенчивостью, также возможность немного отдохнуть от постоянного напряжения нашей новой жизни вместе.

— Я знаю, что твоя семья имеет поместье неподалёку от того места, куда мы направляемся, — сказал он. — Я подумал, может быть, ты захочешь навестить его, пока мы там.

Поместье, о котором он говорил, принадлежало нашей семье поколениями — то самое место, где мы с Марко проводили летние месяцы детства, где он учил меня многим вещам, которые отец считал неподобающими для будущей жены влиятельного человека.

Стоя перед знакомыми воротами родового поместья, я почувствовала, как волна ностальгии захлестнула меня с неожиданной силой.

— Здесь мы с Марко играли в прятки среди оливковых деревьев, — сказала я, ведя Энзо по знакомым тропинкам сада. — Здесь он впервые показал мне закат над морем, сказав, что красота иногда важнее власти, хотя отец никогда бы с этим не согласился.

Энзо слушал внимательно, его рука крепко держала мою, пока мы бродили по местам, наполненным призраками моего детства.

— Спасибо, что показала мне это, — сказал он тихо, когда мы сидели на том самом балконе, где Марко когда-то обещал мне свободу. — Я чувствую, что начинаю понимать не только женщину, за которую женился, но и девочку, которой ты была прежде, чем весь этот мир политики и войны коснулся тебя.

— А ты? — спросила я, поворачиваясь к нему. — Каким мальчиком ты был, прежде чем стал Доном Моретти?

Он долго молчал, обдумывая ответ.

— Более мягким, полагаю, — признался он наконец. — Более склонным доверять миру, прежде чем смерть отца и связанные с ней обязанности научили меня иначе.

Мы провели тот вечер, делясь историями из детства, каждый постепенно приоткрывая слои себя, которые редко показывали кому-либо ещё, — момент близости, разительно отличавшийся от осторожной дистанции первых недель нашего брака.

Возвращаясь домой после этой короткой поездки, я чувствовала себя не просто женщиной, вынужденной терпеть брак по расчёту, но человеком, начинающим, вопреки всякой логике, находить нечто похожее на подлинное родство душ с человеком, которого поклялась ненавидеть.

Глава 6. Трещина

Покушение произошло на третьей неделе моего пребывания в доме Моретти, и оно оказалось настолько демонстративно небрежным, наспех подготовленным, что именно эта небрежность пугала сильнее, чем если бы оно было спланировано с хирургической точностью профессионалов.

Тот день начался обычно — я договорилась с Лукой, моим личным охранником, о поездке в спортивный зал, один из немногих разрешённых мне выходов за пределы поместья при неукоснительном условии обязательного сопровождения. Лука оказался неожиданно приятным собеседником за те недели, что успел меня охранять, — молчаливый профессионал с редким сухим чувством юмора, прорывавшимся сквозь его обычную сдержанность в самые неожиданные моменты.

— Готовы, синьора? — спросил он, открывая для меня дверцу автомобиля с той же формальной вежливостью, что и всегда.

— Более чем, — ответила я, устраиваясь на заднем сиденье. — Хоть немного нормальности в этом безумном новом мире.

Он позволил себе едва заметную улыбку в зеркале заднего вида, прежде чем завести двигатель.

Я возвращалась с занятий фитнесом, когда всё изменилось за считанные секунды. Чёрный седан внезапно вильнул угрожающе близко к нашей машине прямо на красный сигнал светофора. Боковое стекло со стороны водителя разлетелось вдребезги. Мой личный охранник, Лука, резко вдавил педаль газа в пол, вырывая нас из-под непрекращающегося обстрела.

Всё произошло стремительно. Визг тормозов. Звон разбитого стекла. Острый запах пороха, смешанный с моим собственным паническим криком, который я осознала только спустя несколько секунд после того, как он вырвался из моего горла. Я вжалась в сиденье, руки инстинктивно закрыли голову, сердце колотилось так яростно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

— Держитесь крепче! — крикнул Лука, резко поворачивая руль, уводя машину в боковой переулок под опасным углом.

Машина наклонилась настолько сильно, что на мгновение мне показалось — мы вот-вот перевернёмся, но Лука выровнял руль с той же профессиональной точностью, что демонстрировал во время каждой из наших прежних, ничем не примечательных поездок. Преследующий нас седан, не сумев повторить столь резкий манёвр на такой скорости, отстал на несколько драгоценных секунд, дав нам шанс скрыться в лабиринте узких улочек.