Становление авантюристом: Общая судьба

Засмотревшись на огоньки, Эрвин краем глаза уловил движение у кромки леса. Там, где поле медленно перетекало в лес, мелькнули смутные тени. В тишине ночи они пробирались через плотные заросли, все дальше во тьму.

Под ложечкой у Эрвина похолодело. То самое чутье, что не раз спасало его и Кая в переулках и на тропах, забилось болью в висках. Вереница догадок выстроилась сама собой. Похитители. Та троица из таверны. Страх в глазах девочки-аристократки.

Все это были лишь догадки, но этого хватило. Эрвин рванулся от окна, споткнулся о ножку стула, но смог удержать равновесие. Из темноты, не глядя, на ощупь, он выдернул из-под кровати ножны с мечами и ремешком.

Комната Элизабет была рядом. Тяжелая дубовая дверь казалась теперь не защитой, а гробовой крышкой. «Просто спит. Глубоким сном», – бессмысленно твердил он себе, уже не веря.

Он потянул дубовую ручку, но та не поддалась. Пришлось постучать.

– Эй, малявка, ты спишь?! – прошипел Эрвин, припав к щели. Тишина.

– К черту! – он отшатнулся и ударил в дверь плечом. Древесина глухо ахнула, но устояла. По спине пробежала новая волна ярости и тревоги. Снова удар. Потом еще. На четвертый раз дверь вылетела из рамы, открыв черный провал комнаты.

Окно стояло нараспашку. Выбитые ставни болтались на одной петле, жалобно постукивая по стене. Разорванный тюфяк свалился с кровати, и сено, словно внутренности, раскинулось по половицам. Холод улицы давно вытеснил тепло таверны. Свежие капли крови, темные и густые, пятнали край одеяла и подоконник. На щепке оконной рамы трепетал обрывок платья Элизабет.

Тонкая стена разделяла комнаты. Всего лишь доски, пропитанные смолой. Он не услышал ни крика, ни шума борьбы. Ничего. Похитители использовали артефакт или магию, подавляющую шум. И то, и другое встречается редко. Впрочем, это уже не важно.

«Проморгал», – думал Эрвин, сжав кусочек платья в руке.

Больше он не медлил. Разъяренный тавернщик сразу притих, увидев лицо своего постояльца. Молодой конюх, прибежавший на шум, тут же забился в угол, когда Эрвин прошел мимо.

– Где мои вещи?

Слова, сказанные медленно, казались холоднее металла. Блеснувший хищный взгляд заставил мальца вздрогнуть.

– Вв ккконьшне, сир! – выпалил что есть мочи конюх.

Больше не было слов. Эрвин на ходу накинул потрепанный черный плащ, туго затянул ремни с подсумками – каждый щелчок пряжки отдавался в тишине. Он проверил крепление мечей на поясе, дернул за ножны, убеждаясь в надежности. Ярость остыла, давая место ледяной ясности. Он уже знал, что будет делать.

С крыши конюшни еще сочилась дождевая вода, отсчитывая тяжелые, редкие капли. В стойлах кони переминались с ноги на ногу, фыркая во сне. Эрвин шагнул внутрь, и его тут же встретил влажный запах навоза, сена и лошадиного пота.

Грим поднял голову из-под крытой клети, где спал. Увидев хозяина, он не вильнул хвостом. Пес медленно встал, весь его вид: настороженные уши, прижатый хвост – говорил яснее слов.

В дальнем, относительно чистом углу, аккуратно, как велел хозяин, были разложены его пожитки: огромные дорожные сумки, свернутые в трубку спальники, котелок, мешки с провиантом – весь нехитрый скарб кочевой жизни. Эрвин прошел мимо, не глядя. Ему было нужно другое.

Маленький, потертый рюкзак из грубой кожи валялся в стороне, будто стыдясь своего содержимого. Эрвин развязал ослабевший узел и заглянул внутрь. Там, завернутый в промасленную тряпицу, лежал старый пояс. Кожа посерела и потрескалась от времени, но семь ножен из черненой кожи сидели на нем прочно. Он вынул его. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели в кровле, блеснули рукояти метательных кинжалов – отполированный олений рог и темное дерево. Лезвий не было видно, но Эрвин знал: они остры, как бритва. Последний подарок темного прошлого.

– Ты всегда их недолюбливал и просил выбросить, а я так и не смог, отец.

Одним заученным движением Эрвин закинул пояс себе на грудь по диагонали и затянул ремешки.

«Дорога всегда зовет, Эрвин. Но удача слишком переменчива, а авантюрист, не взвесивший риск, всего лишь труп, который еще шевелится…»

– Но иногда, если ставка того стоит, ты обязан пуститься в авантюру, – закончил фразу своего предшественника Эрвин.

Он щелкнул пальцами. Легкий, почти неслышный звук, но Грим рванулся с места, как отпущенная тетива.  Эрвин ринулся во тьму. Туда, где растворялись в лесу последние угасшие огоньки и куда вели следы, еще не смытые дождем.

– Здесь, – пробубнил Эрвин.

Дремучий, неприглядный лес выглядел пугающе. Покореженные ветки трещали под напором ветра, непроглядная тьма отталкивала любого, кто рискнул бы заглянуть в нее. Даже воздух казался тяжелым. Но Эрвина это не остановило.

Похитители умны. Ни повозок, ни коней – только лес, поглотивший их без следа. Почти без следа.

– Держи, – Эрвин достал из-за пазухи окровавленный лоскут. – Ищи, Грим.

Пес долго втягивал запах девочки. Секунды тянулись, превращаясь в минуты, казалось, он так и не сможет уловить след. Но вдруг уши Грима встали торчком, лохматая голова дернулась в сторону, и черная бестия побежала в глубину чащобы.

– Так держать, – сказал авантюрист, стараясь не отставать.

Лес, казалось, не желал их пропускать. Еловые лапы хлестали по лицу, цеплялись за плащ. Колючие кусты впивались в голенища сапог. Но ноги Эрвина, годами тренированные на плохих дорогах, находили твердую землю меж корней и камней, не издавая ни звука. Лишь редкие лунные лучи, пробиваясь сквозь частокол ветвей, метали по земле бледные, дрожащие пятна – и те казались враждебными.

Грим летел вперед, не сбавляя ходу. Кусты, в которых шуршал пес, становились все гуще, непроходимей.

И вдруг – просвет. Чаща внезапно расступилась, и за последним рядом стволов открылась серая лента проезжей дороги, уходящая в обе стороны. Эрвин замер рядом с Гримом, опершись рукой о холодную, шершавую кору сосны. Только сейчас он почувствовал, как огнем горят легкие, а сердце колотится где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках.

Две знакомые, приземистые фигуры вывалились из чащи, волоча между собой некий сверток, спеленатый в грубую черную рогожу. Они кряхтели, спотыкаясь о корни, и их ноша – живая и извивающаяся – колыхалась у них на плечах, оглашая ночь глухими, приглушенными стонами.

– Ну, наконец-то, бестолочи, – раздался хриплый, пропитанный элем голос. – Я уж думал, волки вас обглодали. Или совесть заела?

На обочине, рядом с простой деревянной телегой и парой тощих кляч, стоял их главарь. Полулаты, украшенные гербом в виде красного кулака, сидели на нем криво, нагрудник был заляпан чем-то темным. Он шатался на месте, но в его мутных глазах светилась пьяная, самодовольная жестокость.

– Простите, сир, – заныл один из носильщиков, сбивая с лица пот. – Стерва брыкалась, словно взбешенная олениха.

Рыцарь подошел ближе. Слегка пошатываясь, он приоткрыл тряпье, открывая лицо Элизабет. Девочка замычала, крупные слезы градом падали с невинного личика.

– Вот мы тебя и нашли, сучка, – снова закрыв лицо Элизабет, недорыцарь продолжил. – Гаситель шума при вас? Не разбили, пока в комнату залезали, а то господин Конрад с нас шкуры спустит.

– Нет, нет, сир, цел, – один из подчиненных достал незатейливый металлический кубик с бледно-синим кристаллом в центре. – Если бы не это, тот жуткий авантюрист наверняка бы прибежал.

– Ладно. В клетку ее, живо! Мы и так задержались, пока бродили по этим чертовым лесам.

Рыцарь, весело насвистывая похабный мотив, наблюдал, как его подручные, кряхтя, поволокли сверток к телеге. И только теперь, в слабом свете поднимавшейся луны, Эрвин разглядел то, что скрывал мрак. На телеге, прибитая к кузову грубыми гвоздями, стояла клетка. Невысокая, квадратная, из толстых прутьев, почерневших и бурых от ржавчины. На ее дне стояла грязная лужица, смешанная с конским навозом. Такие клетки ставят для собак, для больных овец… или для диких зверей, которых везут на травлю. Не для людей.

Один из ублюдков, бормоча проклятия, достал кривой ключ, и проржавевший замок еле поддался. Дверца решетки со скрипом открылась, и они кинули Элизабет внутрь, словно ненужный мешок мусора.

«Старик всегда твердил, что как ни старайся привить благородство щенку из бойцовской ямы, его прошлое рано или поздно вылезет наружу, – пронеслось в сознании. – Что ж, старик… Ты, как всегда, был прав. Резать подобную нечисть у меня получалось куда лучше, чем выполнять гильдейские контракты».

Сцена могла вызвать пламенный гнев, волну негодования или ужас, но в глазах Эрвина был лишь холодный расчет. Авантюрист наконец дождался самого удачного момента для атаки.

Обойти? Незаметно подкрасться? Лес здесь отступал, оставляя голую, залитую лунным светом поляну. Ни тени, ни укрытия. Так что выбора, по сути, и не было. Или, вернее, выбор был сделан много часов назад, у разбитой двери в таверне.

Эрвин сделал глубокий, беззвучный вдох и шагнул из-под сени деревьев на открытую дорогу. Все трое повернули головы и увидели безумца, медленно идущего к ним.

– Твою мать!

– Как, сука?! Как ты нас нашел?! – заорал второй, судорожно хватаясь за дубину.

Но Эрвин не ответил. Он медленно обнажил клинок отца. Холодный металл мягко переливался, отшлифованный до идеала.

Пьяный рыцарь фыркнул, и на его лице расплылась пьяная, самоуверенная усмешка.

– Ха! Дурак последний. Я, по доброте душевной, оставил тебе твою жалкую жизнь… – Он неуклюже вытащил свой меч и потянулся к щиту, прислоненному к телеге. – А ты, видно, на небеса торопишься. Что ж, я помогу!

Но не успел громила схватить щит, как Эрвин свистнул. Из тени под телегой, словно тьма, Грим бросился на одного из подчинённых рыцаря, вцепился в руку, которой тот держал неказистую дубинку. Послышался хруст костей. Волкодав повалил мерзавца. Послышались крики боли, поднялась пыль.

– Отпусти, тварь!

– Ларс! Ах ты шавка!

Второй уже замахнулся на черного пса, но авантюрист взмахнул несколько раз рукой, и белые блики полетели во второго бандита. Два кинжала вонзились в руку и ногу ублюдка, и тот завопил.

Но Эрвин на этом не остановился, пока третий кинжал не попал выше. В глаз. Человек замер, пошатнулся и рухнул лицом в грязь, дергаясь в немых конвульсиях. Его раненая рука беспомощно скребла землю, пальцы сцепились в судороге, потом разжались и замерли.

Рыцарь же только успел схватить щит и натянуть шлем, моментально протрезвев.

– А ты… умелый, – проскрипел он сквозь забрало.

– Нет ничего умелого в убийстве нескольких зверей.

Дальше был лишь лязг стали, столбы искр и крики боли первого бандита.

Рыцарь был огромен. И силен. Каждый его удар Эрвин не столько парировал, сколько принимал на клинок, чувствуя, как отдача уходит в кости. Чистой мощью противник продавливал защиту, заставляя отступать. И стоило Эрвину на миг сбросить напряжение в плечах, как тяжелый край щита врезался ему в грудь.

Воздух вырвался из легких, мир на мгновение залило белым. Краем глаза авантюрист уловил блик и инстинктивно рванул корпус в сторону. Меч просвистел в сантиметре от виска.

Не успел он выпрямиться – второй удар щитом. Прямо в голову, и мир в глазах Эрвина завертелся. Он едва отскочил к дереву, пытаясь подняться на подкашивающихся ногах.

Высокая закованная фигура нависла с мечом. Лунный свет лизнул зазубренное лезвие, занесенное над головой.

– Хах, а я уже распереживался.

Но рыцарь не видел ухмылки авантюриста, скрытой за капюшоном, ровно как не видел зажженный мешочек у него в руке.

– Сдохни, – рыцарь вложил в удар всю мощь своих плеч. – Проклиная свое невезение.

Клинок опустился, но не рассек плоть. Зажженный мешочек прилетел прямо в шлем рыцаря. Огонь вспыхнул, поджигая серый порошок. Гигант пошатнулся и взревел.

– ЧЕРТОВА КРЫСА!

Эрвин приник к земле, чувствуя, как над ним проносятся стальные шквалы. Латный сапог вонзился в грязь в двух пальцах от его головы. Лезвие просвистело так близко, что острие вырвало клок волос. Еще миг – и тяжелый щит, мечущийся в слепой ярости, размозжит ему череп.

И сквозь этот грохот, сквозь вой Грима и стук собственного сердца, он услышал хриплый, полный ненависти голос:

– Ты идиот! Ты даже не знаешь, за кого борешься!

Звуки перемешались: шелест листьев, хруст деревьев, крики боли бандита и яростный оскал Грима. А в глазах все чаще мелькала клетка с заточенной в ней девочкой. Клинок прошел в сантиметре от носа Эрвина, загоняя того в угол. Слепящая боль в глазах рыцаря начала отступать.

В следующее мгновение Эрвин рванул застежки плаща, сорвал его с плеч и швырнул черную ткань прямо в искаженное яростью лицо за забралом. Сталь прорезала ткань, но долю секунды выиграть удалось.

Эрвин не побежал в сторону. Он бросился вниз, под удар, в ноги великану.

– Уловки! – сплюнул рыцарь и попытался пинком откинуть авантюриста, но не смог. – Грязные уловки крысы!

Яростный рев был ему ответом. Ухватившись за стальные ноги, Эрвин повалил ублюдка, насел сверху и выбил меч из рук.

– Ты даже не представляешь, кого спас. Она… – упрямец попытался ударить щитом, но колено плотно прижало кусок древесины к телу. – Она…

Но не успели слова вырваться из его рта, как кинжал вонзился в прорезь шлема. Послышался нечеловеческий вопль.

– Всего лишь девочка, – прошептал авантюрист, вгоняя кинжал дальше в череп.

Тело под ним дернулось в последний раз и затихло, став лишь тяжёлым, неподвижным грузом. Эрвин отшатнулся, опершись на меч, вонзенный в землю. Голова гудела, в висках стучала тупая, нарастающая боль.

– Да отцепись ты!

Клубы пыли поодаль начали оседать. Бандит по имени Ларс смог перехватить дубинку и ударить Грима несколько раз по здоровой морде. Бедный пес заскулил, но продолжал рвать добычу.

Эрвин, стиснув зубы, оттолкнулся от меча и зашагал, почти падая, к этой свалке. Каждый шаг отдавался болью в груди, где щит оставил свой синяк.

– Я не сдохну здесь! – завопил Ларс, снова опуская дубинку.

Послышался приглушённый хруст и пронзительный, полный боли визг Грима. Челюсти наконец разжались. Искалеченная рука болталась, как тряпка, хлеща кровью, но бандит, обезумев от страха, уже смотрел не на неё, а на приближающуюся к нему смерть в облике шатающегося авантюриста.

Не прошло и мгновения, как он повернулся и побежал прочь в гущу леса с обгаженными от страха портками. Грим зарычал, готовый броситься следом.

– К ноге, – хрипло скомандовал Эрвин.

Его рука метнулась к последнему кинжалу на груди. Белый развод сверкнул в темноте и вонзился в бедро беглеца с глухим шлепком. Тот вскрикнул, споткнулся, но, хромая, исчез в черной пасти леса.

– Черт с ним.

Опустившись на колено, он шарил руками по подсумкам. Пальцы нащупали осколки одной склянки, другую – пустую петлю. Но две всё же были на месте. Он вытащил одну, дрожащими руками выбил пробку и залпом осушил. Малиновая жидкость обожгла горло, а затем разлилась по телу теплой, живительной волной. Боль в груди отступила, превратившись в глухую ноющую тяжесть, а мир перестал плыть перед глазами.

Ноги все еще дрожали, когда он подошел к первому бандиту, тому, что лежал с кинжалом в глазу. Ключ, как он и надеялся, торчал из-за пояса у мертвеца. Эрвин вытащил его и заодно стянул кошель с парой потемневших серебряных. Больше ничего.

На дрожащих ногах авантюрист приблизился к клетке. Грим, прихрамывая, уже давно сидел рядом, почти вдумчиво глядя внутрь.

«Это не место для девочки», – думал Эрвин, отпирая проржавевший замок. Клетка с жалобным скрипом открылась, и пес нетерпеливо забежал внутрь, лая во всю глотку.

Внутри, в углу, сидел сверток, туго стянутый веревками и завёрнутый в грубую, черную рогожу. Ткань впитала воду и грязь со дна клетки, от нее тянуло сыростью, мочой и холодным железом. Из свертка не доносилось ни плача, ни стонов – лишь частый, мелкий стук зубов да редкие, давящиеся всхлипы.

Эрвин разрезал веревки, и из черноты дырявой ткани показалось личико заплаканной девочки.

– Держи, если ранена, это ослабит боль, – авантюрист тянул последнюю колбу с зельем.

Элизабет замерла. Пухлые губки стали темно-синими, а малиновая кожа нечеловечески побледнела. На лице растекались слезы и сопли, а в глазах застыло облегчение. Девочка не взяла зелье. Всхлипывая, она бросилась на авантюриста, крепко вжавшись ему в живот.

– С-спасибо… – ее голос был едва слышен, сдавлен рыданиями. – С-спасибо, Эрвин.

Авантюрист замер, не зная, куда деть руки. Впервые она показалась ему не дочерью аристократа, а просто напуганным ребенком. Мелкая дрожь девочки передавалась через ткань.

– Все позади.

Грим, забыв про собственную хромоту, протиснулся между ними и принялся старательно облизывать Элизабет в щеку, в нос, в ухо. И так они и остались стоять у дороги под холодной луной – окровавленный авантюрист, плачущая девочка и хромающий пес, – трое существ, которых судьба, казалось, навсегда сплела в один узел этой кровавой ночью.

…

Тени уже начали удлиняться, а солнце медленно клонилось к западу, когда Эрвин остановил Говена на Стоунхилловском холме. Длинное путешествие вымотало искателя приключений.

Чуть ниже, на пожелтевшем поле, виднелась армада шатров и самодельных лавочек. На каждом висели вывески с большими яркими буквами, выкрашенными в причудливые цвета, у некоторых палаток кричали зазывалы, предлагая посмотреть представления или поучаствовать в конкурсах. Малиново-красные, зеленые, желтые и бесчисленные оттенки синего пестрели по всей низине вплоть до толстых стен старинного города.

Толпы людей заполняли собой свободные пространства. Фестиваль длится целую неделю, и, похоже, на его третий день все вошли во вкус. Виднелись рыцари, маги, дворяне и, самое главное, авантюристы, что прибыли со всего королевства.

Старик работал со многими из них. Он пробыл авантюристом двадцать пять долгих лет и, хоть звезд с неба не хватал, но сумел исколесить всю страну, побывать во многих заварушках и помочь многим людям. Каждую ночь отец рассказывал Эрвину о своих похождениях, в том числе и об авантюристах, с которыми ему довелось работать.

Странное ощущение загорелось в сердце парня. Увидев своих коллег в таком количестве, он будто вернулся в родную гавань спустя многие годы одиночества.

– Чего застыл? – Элизабет ловко подскочила верхом на Путеводной. От такого грубого обращения старая кобыла недовольно мотала головой.

Всего за пару дней Элизабет из испуганного ребенка превратилась в бойкую и уверенную девчонку-путешественницу. Она быстро училась, помогала в ночных привалах, пыталась охотиться, умела считать и писать. Не сравнить с днем, когда Эрвин впервые встретил ее. Бледная кожа стала розовой, пухлые губы обрели приятный малиновый цвет, а рана на руке… полностью исчезла, не оставив даже шрама.