Господин прокурор

Киллиан появился первым из представителей власти и сразу занял свое место, предоставив Пейдж возможность побыть зрителем. Как та успела понять, в этом она оказалась далеко не одинока: на пустующих скамьях скучали еще несколько скромных клерков в серых костюмах с блокнотами в руках. Явно такие же помощники и солисторы. Никаких родственников со стороны подсудимого не пришло, и только парочка серьезных джентльменов на самой дальней скамье переговаривались вполголоса. У одного из них на груди мелькнула нашивка в виде герба, сразу убрав любые вопросы, – наблюдатели из Лондона.

Скромно устроившись на третьем ряду, Пейдж открыла было чистую страницу для записей, как вдруг в воздухе резко пахнуло ванилью, и к ней сбоку подсела Саманта.

– Увиделись быстрее, чем наступил обеденный перерыв, – весело заметила она. – Ты же не против моей компании, надеюсь?

– Конечно, нет. Я очень рада тебя встретить, Сэм, столько лет прошло, – улыбнулась ей Пейдж, и впрямь почувствовав себя увереннее. – Я тут новичок и от твоих пояснений не откажусь. Если тебе не сложно…

– Ой, это я запросто! – просияла Сэм и тут же с готовностью затараторила вполголоса, хотя за общим шумом и разговорами вряд ли кто мог ее услышать: – Обожаю столкновения Верджина и Лэйка. Это… произведение высокого искусства юриспруденции, если хочешь. Никогда не знаешь, кто из них сегодня одержит победу. А вот, кстати, и он…

Действительно, в зал уверенной, энергичной походкой вошел улыбчивый коротко стриженный блондин в черной мантии барристера. Даже на беглый взгляд он казался не юристом, а как минимум голливудским актером: подтянутая фигура, живые светлые глаза и точеный профиль с острыми скулами. Он мимоходом кивнул сопернику, но Киллиан не отреагировал, только чуть заметно дернулся его кадык – будто он с трудом сумел сглотнуть. Верджин лишь хмыкнул и уселся за стол, кинув на него кожаный портфель.

– Боже мой, ну какой же красавчик, – томно вздохнула Сэм и грустно добавила: – Жаль, что женат.

Семейное положение и смазливая мордашка адвоката Пейдж волновали мало, зато вспомнилось, почему последний помощник Киллиана пересчитал ступеньки. Она скорее утвердительно прошептала:

– Так в последнем деле победил Верджин…

– О, ну, в их зачете это, наверное, так и выглядит, – хохотнула Сэм. – Если десять лет колонии считать победой адвоката. Была бы воля Лэйка – он бы всех подсудимых отправлял на виселицу. Его свои-то не выносят, а уж ребята из адвокатских контор вовсе боятся как огня. Только у Верджина хватает наглости браться за такое. И мужества…

Она снова в абсолютном восхищении уставилась на него, моментально дав понять, что в этой битве болеть будет за сторону защиты. Даже выудила из кармана юбки складное зеркальце, глядя в которое кончиком пальца поправила смазавшуюся в уголке пухлых губ малиновую помаду.

Пейдж, в отличие от нее, подумала совсем о другом, пока зал суда медленно наполнялся секретарями, присяжными и зрителями. Мурашки сбежали по спине: похоже, ее господин действительно никогда не отпускал виновных. Интересно, если бы четыре года назад это ему выпало быть обвинителем против тех подонков – хватило бы его влияния и смелости на расправу над солдатами и аристократами? Хотя он чересчур молод – возможно, в то время он вовсе не был прокурором.

– Почему он такой…

– Очаровательный? – закончила ее мысль Сэм, явно имея в виду не Киллиана. – Не знаю, мать-природа одарила… такие ресницы мужчине иметь противозаконно.

Пейдж закатила глаза – она смотрела совсем на другой стол. И при взгляде на застывшего в ожидании начала процесса коронного обвинителя у нее рождались иные эпитеты. Прилизанные черные пряди, строгий синий китель с маленькими вышитыми гербами на вороте-стойке, очки и этот жесткий, твердый и вместе с тем преисполненный презрения взгляд, которым он буравил барристера. Так не смотрят на коллег, даже на врагов так не смотрят. Так смотрят на прилипшую к подошве грязь, которая никак не желает отваливаться.

– Злой, – поправила Пейдж, наконец-то найдя определение. – Я про мистера Лэйка. У них с этим адвокатом что-то личное?

Саманта в сомнении поерзала, незаметно придвигаясь ближе. Чуть наклонив голову, жарко зашептала:

– Только я тебе ничего не говорила… Мне не нужны такие враги, как Лэйк, упаси Господь. И я могу просто пересказать сплетни, которые успела услышать… Не факт, что они правдивы.

– Говори уже, – нетерпеливо попросила Пейдж, не сводя глаз с поправляющего ворот рубашки Киллиана.

– Уф… Там такая драма… Верджин и Лэйк друзья детства. Росли в соседних домах, ходили в одну школу, учились вместе на юриспруденции. И в добровольцы тоже записались вместе.

– Они воевали? – ахнула Пейдж, слегка забывшись от изумления, и тут же спешно пригнула голову, пока никто не начал их подслушивать.

– Ш-ш-ш… Да. А ты не знала, что Лэйк капитан армии? – удивленно вскинула бровь Сэм. – Где он, по-твоему, был ранен? Ранение оказалось сложным, время – еще тяжелее. Все доктора в голос заявили, что ходить он никогда не будет и что лучше ногу вовсе ампутировать. Ну и зачем он такой сдался нормальной молодой женщине? Невеста не захотела всю жизнь возиться с инвалидом и разорвала помолвку, а потом вовсе быстренько спуталась с его лучшим другом… Вот и получается, что Шарлотта Верджин – бывшая Лэйка.

Пейдж от волнения намотала на палец локон. Она не знала, что поразило сильнее: что Киллиан прошел войну, что встал на ноги, несмотря на все прогнозы докторов, или что его предали друг и невеста. Боже, неужели когда-то он действительно мог любить? Это явно была история про другого Киллиана, не того, который находился теперь перед глазами Пейдж. Сухой, холодный, непреклонный и бесконечно одинокий.

Кажется, в этот момент его резкость стала раздражать чуточку меньше. Но обдумать все услышанное как следует уже не вышло: через боковую дверь в зал ввели подсудимого, и все негромкие разговоры моментально затихли.

Пола Макгвайра вели в кандалах двое конвойных. Хотя все эти меры явно были излишни: низенький коренастый мужчина в серой форме с номерком на груди не выглядел угрожающим. Рыжие волосы были подстрижены, как у типичного семьянина, и аккуратно зачесаны набок, бородка тоже выглядела ухоженной. Прозвище «Ржавая смерть», данное ему газетчиками, не вязалось с этим обликом. Да, он был предельно понурым и почти не поднимал головы, пока усаживался рядом с адвокатом, гремя кандалами на ногах и руках. Но в то, что этот человек устроил массовое убийство, не верилось.

Пейдж заметила, как зашептались между собой присяжные, – наверняка тоже пытались сопоставить содеянное и предполагаемого преступника. Бесконечно довольной улыбкой сиял Верджин, аккуратно раскладывая на столе свои бумаги. И лишь глаза Киллиана оставались непроницаемо черными, когда секретарь громко объявил:

– Всем встать! Его честь судья Джошуа Уэстбери.

Присутствующие покорно поднялись, приветствуя выходящего из своей двери за трибуной судью. Сейчас на бульдожьей морде не было и тени утренних улыбок и добродушия. Вместо ладного пиджака судья облачился в черную мантию с алыми кантами, а седые волосы закрывал традиционный белый парик до самых плеч. Он сел на свое место, после чего смогли снова устроиться удобнее все остальные в зале.

– Начинается слушание судебного дела номер семьсот тридцать об умышленном массовом убийстве, – беспристрастным голосом объявил Уэстбери, походя лениво стукнув молотком. – Сторону обвинения представляет коронный обвинитель третьего ранга Киллиан Лайонел Лэйк, защиту осуществляет барристер первой категории Эдвард Саймон Верджин. Подсудимый – Пол Макгвайр. Слово предоставляется обвинению.

Киллиан встал, не пользуясь тростью, и принялся зачитывать с бумаги стандартный текст, который Пейдж уже успела увидеть в его папке:

– Двадцать третьего декабря тысяча девятьсот двадцать третьего года подсудимый Пол Макгвайр проник на территорию воскресной школы поселения Марлоу-Брайнс…

Процесс шел шаблонно и довольно скучно. Пейдж изредка делала пометки чисто для себя, чтобы запомнить последовательность выступающих: обвинитель, защитник. Как и предполагал Киллиан, его противник делал ставку на безобидность Макгвайра, ирландское происхождение и попытку следствия «найти козла отпущения». Что думали на этот счет присяжные, сказать было невозможно. Причастность к взрыву защита отрицала полностью, а требуемый смертный приговор Верджин назвал абсурдом и политическим произволом.

Допрос вызванных свидетелей тоже не мог похвастать ничем новым – просто озвучивание всего, что уже и так было в протоколах. Как Макгвайр убивался по семье, как спьяну кричал в местном баре, что отомстит всей этой клятой деревушке. Чудом Киллиан даже сумел вытянуть пару скупых слов из приглашенного однорукого солдата, который подтвердил, что во время ирландского конфликта Макгвайр ползал по минным полям и устанавливал взрывчатку. Ответным ходом Верджин приволок какую-то старуху, которая знала семью ирландца и заверила, что он примерный семьянин, мирный человек, любящий отец и никак не мог совершить ничего подобного. А вдобавок – эксперта, подтвердившего, что найденный в мастерской тротил не соответствует тому, что был в осколках бомбы.

Почему-то даже несведущей в тонкостях Пейдж стало ясно, что дело разваливалось на глазах. Женщины-присяжные не таясь кидали на Макгвайра жалостливые взгляды, когда свидетели рассказывали, как тот убивался на могилах семьи.

Наконец настал черед допроса самого Пола, который должно было начать обвинение. Макгвайра усадили за тумбу рядом с судьей, а Киллиан выбрался из-за стола – без трости и практически не хромая, с ровной спиной он вышел на середину зала. И вдруг вместо всех уже прозвучавших обвинений, слов об уликах и мотивах, вопросов о возможном алиби на время установки бомбы и прочем негромко спросил:

– Мистер Макгвайр, как звали вашу дочь?

Тот замер, настороженно наблюдая за прокурором, который неспешно приближался к его тумбе, будто хищник к добыче.

– Шелли…

– Протестую, ваша честь! – вскинулся Верджин, обеспокоенно наблюдая за Лэйком. – Личные вопросы не имеют никакого отношения к делу!

– Протест отклонен: личности членов семьи обвиняемого имеют значение в свете рассматриваемых событий, – стукнул молотком судья, и барристер скрипнул зубами, откидываясь на спинку стула.

– Спасибо, ваша честь, – спокойно поблагодарил Киллиан, встав совсем рядом с тумбой и даже как будто доверительно склонившись. – Шелли, красивое имя. А мальчик – Юджин. Вы не обучены грамоте, верно, мистер Макгвайр?

– Верно, – глухо пробормотал он. – Я родился в Дублине, рос в нищете. Не было у нас… ничего.

– Но своим детям вы хотели дать самое лучшее, – понимающе кивнул Киллиан, будто роя самому себе могилу и подтверждая, какой Макгвайр прекрасный отец. – Работали сутками, чтобы Шелли и Юджин не знали нужды, которую пережили вы сами. Вы ведь не ради чужой страны пошли на фронт – там обещали платить, и платить хорошо.

Макгвайр опустил взгляд, без слов подтверждая все сказанное. Пейдж глянула на присяжных, и несколько приглашенных именно барристером дам уже утирали скупые слезинки. Но то, что делал Киллиан, ей было абсолютно непонятно: подобное как раз должен был внушать присутствующим Верджин. Он пытался ударить обратной стороной ножа? Повернуть против врага его клинок?

– Как думаете, Шелли нравилось учиться? – продолжал невинные вопросы прокурор, и тон его голоса можно было мазать на хлеб в качестве жирной закуски. – Она приходила домой счастливая?

– Она… скакала до потолка, – пробормотал Пол, слепо глядя на свои сцепленные в замок и при этом мелко дрожащие руки. – Так хвалилась прописями… А я-то в них ни черта не понимал, но по голове гладил… И хвостики эти – рыжие… Пацаненок за ней ухлестывать начал, Томми, – думал, с ружья уложу, но не подпущу…

– Томми Берк, да? – легко подхватил Киллиан и, сыграв задумчивость, по памяти начал перечислять: – Лили Коулман, соседка Шелли по парте. Гарри Эдвардс – лучший друг Юджина. И Стив Санчес, с которым тот играл в мяч на заднем дворе школы. Шелли и Юджин ходили в эту школу. Они были там счастливы. У них там были друзья. Десятки друзей. Десятки маленьких человеческих тел, которые раскидало в такую пыль, что Коулманам, Беркам, Эдвардсам и Санчесам было нечего положить в гробы.

В зале повисла тягостная тишина, в которой лишь всхлипывания присяжной номер девять и пыхтение Верджина не давали расслышать жужжание мухи на окне. Макгвайр шумно выдохнул и поднял на обвинителя глаза с хорошо читающейся в них злобой:

– Они убили Шелли… За то, что я пошел на чужую войну, они убили Шелли! Растерзали… псы. Бешеные псы!

– Ваши дети ходили в эту школу, вы знали ходы и выходы, знали, как пройти незамеченным и где оставить бомбу, – наращивал громкость Киллиан, буквально задавливая отчаянно трясущегося подсудимого обличительной интонацией и немигающим черным взглядом. – Вы профессиональный минер, вы одним махом решили отомстить всем, кто причинил боль Шелли. Но палками забивали ваших родных не девочка Лили и не мальчишка Томми! Не друзья ваших же детей! И потому у вас не было Права!

– Они должны были узнать, – хрипло прошептал Макгвайр, не сводя затравленного, сломленного взгляда с лица прокурора, и по его щекам потоком потекли слезы, теряясь в бороде. – Узнать, как это – прийти домой, когда никто не бежит навстречу.

По залу пронесся потрясенный шепоток, утонувший в вылетевшем у Верджина «черт побери». Это было признание, и теперь уже не важны никакие улики и свидетели.

«Когда включаются чувства, выключается мозг… А кто знает, как этим пользоваться… Боже, он просто первоклассная сволочь», – подумалось Пейдж.

– Мистер Макгвайр, вы признаете свою вину? – никак не выдавая своего торжества, уже куда более официально спросил Лэйк.

– Я… да, признаю. Я это сделал. Бросил псам те кости, которые они заслужили.

Дальше процедура уже стала попросту формальной. Верджин на каком-то последнем издыхании попытался выставить взрыв Правом Макгвайра, но мало кто его слушал: захлебывающиеся слезами присяжные вынесли однозначный вердикт. Виселица. И кажется, больше всех доволен этим был даже не Киллиан, а судья Уэстбери.

Едва дождавшись последнего стука молотка, Пейдж на негнущихся ногах вышла из зала и устало прислонилась головой к ближайшей стене в коридоре, пытаясь отдышаться. Отчаянно прижимая к груди блокнот, она думала о том, какой кошмар только что видела. Как откровенно сломленного человека доломали и выбросили… Да под таким взглядом прокурора она и сама бы призналась в чем угодно.

– Мисс Эванс, вы в порядке? – сухо поинтересовался голос у нее за спиной, вплетаясь в общий шум коридора: люди покидали зал, активно обсуждая случившееся.

– Да… да, сэр. Простите. – Всхлипнув и спешно утерев нос, она обернулась и увидела невозмутимо наблюдавшего за ней Киллиана, опиравшегося на трость.

– Плохая ложь. Не забывайте, с кем разговариваете. В чем дело? Поражены происходящим?

Уж точно – теперь забыть, как легко этот человек мог перемолоть душу любого преступника в труху, будет невозможно. Пейдж невольно вздрогнула, ощутив холодок в негнущихся пальцах. Господин все еще ждал от нее ответа, стоя посреди коридора и мешая проходу, как будто… Черт, он что, хотел от нее поздравлений?! Восхищения? Самодовольный ублюдок.

– Вам не понравится правда, так что давайте уже пойдем, – пробормотала Пейдж, сделав шаг в сторону.

Киллиан вдруг остановил ее, удержав за предплечье. Даже сквозь ткань блузки его длинные пальцы показались ледяными, запустив волну мурашек под кожу. Древесный аромат сандала скользнул через рецепторы в самое горло, вспыхнув там колючей едкостью.

– Если вы забыли – говорить мне правду мой прямой приказ, – шепотом напомнил Киллиан.

Пейдж с силой дернула рукой, выворачиваясь из его хватки:

– Вы сейчас считаете себя победителем. Конечно, утерли нос давнему врагу, сравняли счет… Что для вас счет, то для кого-то – вся жизнь. Вы играли грязно, топтались по больному, вы хуже чем прилюдно побили этого несчастного плетьми, вы…

Она задохнулась возмущениями и зажмурилась от досады на себя и свою несдержанность.

– Несчастного? – эхом повторил Киллиан, открыто – действительно открыто и хрипло – усмехнувшись. – Несчастного, убившего десятки детей выродка сатаны? Кого вы там так рьяно жалеете, не подумали? Я лишь выдавил из него признание.

– И для этого признания вы его сломали. Наверное, ему теперь и впрямь лучше умереть.

Повисла тяжелая, давящая пауза, во время которой Пейдж все так же боялась посмотреть на господина и нервно прижимала блокнот к часто вздымающейся груди.

– За мной, мисс Эванс, – резко, сквозь зубы бросил Киллиан, направившись к лестнице. – У меня для вас неотложное поручение. А если быть честным до конца, маленький наглядный урок.

Ступенька, ступенька. И с каждой температура вокруг стремительно падала. Когда лестница наконец-то закончилась, Пейдж стало ясно, что оказались они даже не на цокольном этаже, а на подземном, о существовании которого можно было только догадываться. Вдобавок – абсолютно неотапливаемом, и в довольно легкой одежде быстро стало холодно.

– Где мы, мистер Лэйк? – осторожно спросила она, преодолевая мелкую дрожь.

– Догадайтесь. Вы сообразительны, мисс Эванс: должны понимать, что осмотром места происшествия коронеры не ограничиваются.

Киллиан по уже сложившейся привычке не оборачивался, невозмутимо шествуя по затхлому серому, слабо подсвеченному желтыми лампами коридорчику, в котором стоял стойкий запах спирта и неприятный сладковатый смрад. От его пояснений Пейдж вздрогнула и констатировала удручающий факт:

– Морг… Прямо в Доме правосудия?

– Исключительно для дел, которые изначально находятся в ведомстве прокуратуры, а не полиции. Это удобно, – пояснил Киллиан, неспешно подходя к широкой арке, которой заканчивался коридор.

Она вела в просторный зал с выложенным потертыми мозаичными плитами полом. Сразу возникли ассоциации с больницей – от окружающей безликой стерильности и негромкого стука железяк. Посреди свободного пространства двое мужчин в плотных кожаных фартуках и больших перчатках по локоть склонились над высоким столом. Тут свет был куда ярче, моментально озарив знакомое Пейдж по ночному выезду выбритое лицо солдата Соланесов.

Она нервно сглотнула: конечно, это не стало сюрпризом. Уже по гаденькой ухмылочке в коридоре было ясно, что господин задумал какую-то пакость, рассчитывая как следует пройтись по выдержке рабыни и отбить всякое желание открывать рот. Иметь свое мнение, а уж тем более его высказывать.

– Добрый день, господа, – негромко поприветствовал коронеров Киллиан, встав в арке и привлекая их внимание.

– Доброго дня, прокурор Лэйк, – кивнул ему плечистый коллега, обернувшись и продемонстрировав красно-коричневые разводы на фартуке и зажатый в руке блестящий скальпель. – Желаете сами взглянуть на процесс?

– А было обнаружено что-то любопытное?

– Пока ничего. Обыкновенное тело двухдневной свежести, причину смерти, думаю, вам не нужно объяснять. Весна выдалась прохладная, так что сохранились ткани замечательно. Кровопотеря внушительная, потому и пятен довольно мало. В целом нам осталось взвесить печень, и можно зашивать.

– Чудесно. Можете оставить все как есть: к вашему возвращению с обеда все будет готово.

Коронеры в сомнении переглянулись, но возражать коронному обвинителю не посмели. Пожав плечами, скинули фартуки и перчатки в ящик сбоку от арки и вышли, обсуждая сегодняшнее меню в столовой. Как они вообще могли думать о еде, если минуту назад копались во внутренностях гниющего трупа, для Пейдж было непостижимо.

Она слишком хорошо поняла, что будет дальше. При беглом взгляде на распоротое от шеи до паха туловище молодого мужчины желудок всколыхнул тошнотный позыв. От стоявшего в зале запаха смерти, смешанного со спиртом, слезились глаза и давило в груди.

Киллиан подошел ближе к телу, с изучающим прищуром осмотрел его белое, застывшее в маску лицо:

– Запишите, мисс Эванс: резаный шрам над левой бровью, сломаный нос…

– Я все это отметила еще ночью. Нет никакой необходимости быть здесь, – выпалила Пейдж, после чего ей пришлось вдохнуть чуть глубже, и сдержать отвращение не вышло: она поморщилась и лишь пыталась смотреть куда угодно, только не на выставленные напоказ под свет лампы органы.

– Необходимость как раз есть. Это нужно не мне, а исключительно вам. – Киллиан повернулся к ней и, пробуравив чернотой посерьезневшего взгляда, четко и властно потребовал: – Взвесьте его печень.

– Я… что? – охнула Пейдж, непроизвольно пятясь от стола коронеров.

– Это приказ. Вес печени даст представление о вредных привычках и образе жизни покойного…

– Но почему я?!

– Потому что я не смогу с вами работать, пока вы будете задавливать своей никому не нужной жалостью всех, кто этого не заслужил. Ваша сердобольность будет просачиваться в официальные протоколы и искажать реальную картину событий. Вы сейчас не должны видеть перед собой человека, которым было это тело. Просто набор из не самого свежего мяса и костей. Вперед, мисс Эванс: я тоже рассчитываю успеть на обед.

Он демонстративно задрал рукав кителя и посмотрел на часы, лишая Пейдж малейшего шанса отступить. Она на миг прикрыла веки, успокаивая дыхание. Мерзко. Конечно, раз у хозяина не было возможности наказать ее телесно, он решил расчленить морально. Вот только она не собиралась сдаваться.

Показать свою слабость сейчас, позволить себе женскую хитрость – картинно потерять сознание или блевануть… И на все следующие триста шестьдесят четыре дня она останется тенью. Никчемной, ничего не стоящей, не имеющей права на голос мебелью. О малейшем уважении к ее личности можно будет только мечтать: что отказ сделает из нее такой же «набор мяса и костей» в глазах Киллиана, чувствовалось в затхлом холодном воздухе. В том, как он ждал ее действий со спокойствием леопарда, развалившегося на ветке после сытного ланча.

Все это пронеслось в голове у Пейдж за долю секунды, и она больше не медлила. Трясущимися пальцами положила блокнот на заваленный ужасающего вида железными хирургическими инструментами стол, оглянулась в поисках чистой униформы. Увы, но другого варианта не оказалось, и пришлось взять ту, что оставили коронеры. Фартук был бесконечно велик, а руки буквально утонули в широких, сваливающихся с них перчаток, перемазанных кровью. Как пятилетняя девочка, помогающая маме на кухне. Если бы детям давали забивать уток.

– Интересно, мистер Лэйк: скольких своих помощников вы заставляли проделывать нечто подобное? – невесело хмыкнула Пейдж, подбираясь к распоротому телу.

Ей сейчас отчаянно было нужно думать о чем-то другом. Не о том, как этот мертвый мужчина совсем недавно дышал, мечтал и надеялся на завтрашний день. Пусть он и мафиози… У него были родные, друзья.

– Скажем так, вы не первая, кому понадобилась эта терапия, – самодовольно хмыкнул Киллиан, продолжая наблюдать за действиями помощницы, склонив набок голову и опираясь на трость обеими ладонями. – Печень найдете в верхней правой части брюшной полости.

Не первая… ну естественно. Не зря ей так сочувствовал каждый встречный в последние сутки. Они знали, как коронный обвинитель вытрясает души. Перекручивает, словно огромная безжалостная мясорубка.

– Сколько же моих предшественников уволились сразу после выхода из морга? – делано невозмутимо, не дав себе сорваться в визг, спросила Пейдж, подняв взгляд на Киллиана. И, убедившись, что он смотрел исключительно на ее лицо, без тени сомнений запустила руки в раскрытый труп.

Мягкое… Холодное. Скользкое. «Не думай. Не думай. Это не хуже куска говядины… Ты много раз готовила говяжью печень. Это не отличается», – уговаривала она свой бунтующий и благо пустой желудок, быстро подцепляя пальцами уже отделенную от остальных органов раздутую «деталь» чужого тела.

– Все. Разница в том, что у них был выход, а у вас его нет. Если, конечно, вы не собираетесь сейчас живописно упасть в обморок.

Судя по тщательно скрытой в интонации насмешке, именно этого Киллиан и ждал. Что она сдастся, попросит пощады, разревется и сломается, как очередной его подсудимый. И вспыхнувшая в венах злость придала Пейдж выдержки. Она заставила себя отрешиться от происходящего, смотреть как будто со стороны. С каменно спокойным выражением лица вынула орган из тела, нашла взглядом большие весы у стола с инструментами. В два шага добралась до них и положила печень на чашу. Вышло много – пришлось стянуть перчатки и с помощью прилагающихся к весам гирь отмерить правильные цифры.

– Три фунта восемь унций[5], – объявила она, прежде чем вернуть на место свою защиту и отнести орган обратно.

– Он не алкоголик… Впрочем, и так было ясно, что алкоголику никто бы не доверил перевозку спиртного, – хладнокровно заметил Киллиан и вдруг тяжело вздохнул. – Отлично, мисс Эванс. Надеюсь, вы поняли, к чему все это было. Учитесь не видеть людей за лицами, когда это нужно. Есть люди, а есть преступники – и последние не должны вызывать у вас никаких эмоций, в точности как этот труп. И в Поле Макгвайре, когда он сел на скамью подсудимых, вы тоже не должны были видеть побитого щеночка. Это не он несчастный сломленный человек. Это родители погибших детей отныне сломленные горем люди, которые должны получить хоть толику утешения, когда шея Макгвайра хрустнет под тяжестью его веса. Если вам критично надо кого-то жалеть, подумайте, что чувствуют семьи убитых…