Кровь Лешего

И знали все, кому обещана.

Выворотень

На следующий день возвращался Фёдор поздно, ввечеру. Солнце давно нырнуло за деревья, алели верхушки сосен. Село Степановка стояло к лесу плотно, окружал он его будто подковой. И был он тёмный, летом отдающий железистой зеленью, по осени – рыхлой ржавчиной. Оттого и темнело тут рано, а рассветало сильно позже, чем везде.

Небо уже стало сине-серым, вдалеке, у пышного ельника, виднелись луковки церкви. Блеснул крест последним алым всполохом, отразил поздний луч, невесть как пробравшийся сквозь толщу ветвей. Ветер тревожно подвывал в них, будто прогоняя припозднившийся люд с улицы. Баба тянула за руку дочку в грязном сарафане, дитё упиралось, но с опаской поглядывало на трепет листьев, уже потемневших в сумраке. Небось наговорили дитю страстей, напугали бедную. Будут теперь ей видеться во тьме избы кикиморы кудровласые, каждый скрип половицы – то постень, бес, что в щёлку пробирается к спящим, идёт на грудь сесть. И спросить его надобно, к чему пришёл – к добру али к худу. Коль ответит, что к худу, так жди беды.

Проплыла мимо Аграфена, девка настырная, хоть и пригожая. Вроде всё при ней – и округлая, и румяная (только подчас казалось Фёдору, что румянцу Аграфена была обязана свёкле, а чернобровости – угольку). Как ни увидишь, так обжигает взглядом, плечами томно поводит. Вот и сейчас Аграфена, хоть и спешила, волосики русые аж ко лбу прилипли, платочек сбился (и чего только в такую позднюю пору забыла на улице?), а взглянула масляно, мазнула вскользь. Улыбнулась игриво, шмыгнула за ворота и захихикала звонко. Блажная какая-то девка.

Знал Фёдор, что много кому Аграфена нравилась. Редко когда он к парням выходил погутарить, да и гутарили всё об одном – о девках и работе. А ему всё не до девок было, тут бы матери помочь, за старшого в семье быть. А про работу и вовсе говорить не хотелось. Но коль и выходил к парням, так часто имя Аграфены мелькало, всё думал – кто ж первый к ней посватается?

Хоть и не владела Аграфена его сердцем, да всё же задумался Фёдор, перед собой, между ушами коня, загляделся. Сам не знамо о чём мыслил. А тут как встрепенулся, будто галка на заборе, глядь – впереди братец Проша стоит у соседских ворот, разговоры ведёт. Да не с Ульяной, с самим Ефимом! То-то мать яриться будет, если узнает! Присмотрелся – в руках у братца леденец-петушок, привозил с ярмарки такие же, ну что ж ему мало всё? Тут уже и от самого Фёдора взбучку получит! Как ни старался Фёдор мальца и так и эдак выгораживать, думал, что поумнеет ещё, что слушаться начнёт… Теперь уж точно, чего не случалось, сам накажет. Лучше он, чем мать. Лучше пусть сам он, Фёдор, потом расстроится, чем её слёзы снова видеть.

Видит парень: Ефим склонился над мальцом, рубаха тёмная, перстни на пальцах сверкают. Глядит на него будто даже ласково, что-то вещает Проше, а тот знай головой качает, поддакивает. Уставился Проша на соседа, что заворожённый, улыбка лёгкая на устах. Сказы небось любимые свои про чуд-юд слушает? С чего это вдруг Ефим, вслед за дочкой, решил мальца соседского развлекать?

Спешился парень, хотел было окликнуть братца, да увидел, как потянул за собой мальца Ефим, цапнул ручищей мословатой розоватые детские пальчики. Скрипнули ворота, скрылись за ними Ефим-ворон и цыплёнок-Прошка.

Поспешил к воротам – вдруг заперто, вдруг уже не достучаться! – дверь хоть и тяжело, но открылась. Пусто на дворе, никого нет. Наймиты, поди, на ночь не остаются в этом доме. Все, как стемнеет, к себе ходят. То ли от суеверий (страшно у сельского колдуна остаться в доме, верят же, что небось потемну ворожит да нечисть привечает), то ли потому, что Ефим сам выгоняет, не терпит чужаков. На кой ему тогда Прошка?

Можно ли к соседу вот так вот, без стука, без оклика? Да, можно, коль там братец родной! От двух бед братца непутевого спасать надо: от материна гнева, тут оплеухой не отделается. И от ворона чёрного. Ох, как бы теперь так сделать, чтоб она не узнала о том, с кем вечерком братец якшался, к кому в гости заходил? Пусть и не верил Фёдор сплетням, что Ефим – колдун, да явно чем-то нехорошим тот промышлял. Дом у него – полная чаша, люди к нему серьёзные приезжали, разодетые. Да только лица прикрывали и шмыгали, как мыши, чтоб не признал никто. Недоброе творит Ефим: пусть не с чёртом, да поди с кем земным и оттого более опасным знается.

Дверь открылась мягко, беззвучно, словно кто помог отворить, рукой невидимой подтолкнул. Тёмен дом Ефима, сплошь тени по углам. Снаружи ещё не столь темно, чтоб было столько теней в дому. Пахло травами, слегка сладковатой гарью, будто кто свечи медового воска жёг. В церкви так по праздникам пахнет, только в церкви тёплый дух, света много, душа радуется. А тут как у могилы стоишь в предзимье, горчит душа.

Ефим с Прошкой сидели у окна, свечка на подоконнике освещала сияющие братцевы глаза. Он смотрел на Ефима, который что-то тихонько, вполголоса, объяснял, увещевал, и пальцы его из длинной восковой свечки делали куколку. Вот и голова у неё странным узелком торчит, и ручки-ножки появились. Показывает Ефим куколку Прошке, а тот пальцем тычет, вопрос какой-то задаёт…

Прошка первым брата заметил, встрепенулся. Да без опаски, будто с другом дорогим, товарищем по играм на лавке у ворот сидит, игрушки перебирает. А не у того в дому на лавке, к кому мать молила ни на версту не подходить, уши до красноты драла! Завопил братец голоском тонким, радостным:

– Глянь, Федя, какую куклу дал мне дядь Ефим! Смотри, ладная какая!

Подбежал к Фёдору, вложил в руку загогулину восковую, а та холодна, как ледышка. Не может воск таким ледяным быть, он же тёплый, податливый. Тяжёл подарочек, прям не кусок воска свечного, а пуд металла в руке держишь. Тянет он вниз, к земле. Хотел было отдать Проше подношение Ефимово обратно, да тут же пронеслась мысль: «Нельзя такое мальцу давать… Опасная это вещица». А потом и вторая пришла: «А захочешь отдать, так и не отдашь…»

Пристально посмотрел на него Ефим, усмехнулся, потёр довольно подбородок. Будто увидел что радостное да приятное.

– А ты беги, малец, мамка заждалась уже тебя.

Мягко подтолкнул Прошку, пламя свечи колыхнулось, тени зазмеились. Прошка, спохватившись, выбежал из горенки, хлопнул дверью. Как пробегал мимо старшого брата, исказилось его личико, будто от страха или боли. Правильно-правильно, беги, братко, поторапливайся… Глядишь, придумаешь что по пути, скажешь, заигрался, заблукал где впотьмах. Будет мать ругаться, может, снова ухо надерёт, да то не впервой, привычный ты, и не такое бывало. Всё лучше, нежели узнает, где ты был, с кем да что делал…

Мысли неповоротливо ползли в голове Фёдора, копошились, подобно сонным рыбам на дне реки под толщей льда. Холодно-то как. Солнце хоть село, да не может летним вечером быть стыло, как в январе трескучем. А холод тот от куклы восковой идёт, по руке вверх пробирается, спину ледяным покрывалом окутывает. И не откинуть её, не выронить из руки – крепко держат пальцы супротив воли, а холод пробирает до костей, туманит разум. Вот так и замерзают в сугробах путники – сладко окутывает студёным полотном тело, обещает сон вечный, нерушимый. Вот так и отдохнёшь от мирских напастей, укроешься снежным одеялом от боли, тоски и страданий. Не будет обездоленности – чистая белая постель станет и домом твоим, и убежищем.

Угасал всё стремительнее отблеск свечи, марево из золотого стало багряным. И в том кровавом свете увидел Фёдор, как двинулся Ефим к двери, шагнул через порог. И потянуло Фёдора за ним, поволокло. И дальше, дальше – из дома, по улице. Будто барашек на верёвке шёл Фёдор, шаг в шаг, за Ефимом, сжимая в руке восковую куколку. Как деревянное, скованное тело неповоротливо переставляло ноги, не чуя их под собой. Даже и не пробовал парень артачиться, упираться – тянуло его вперёд, во тьму, знай только двигайся, не свались.

Пошли по улице, огоньки в избах мерцали. Жгли люди лучины, вечеряли, молитвы на красный угол читали. Кто-то из сельских ещё и не дошёл до избы своей. Вот ковылял по улице дед с овечкой на поводу: сбежала от отары, поди, насилу нашёл. Хорошо ещё, что волку в зубы не попала. Вот девка с парнем в обнимку у забора стоят, милуются. Кажется им, что не видно их, боярышней накрыло, ветки стали полюбовникам покрывалом. Баба мужа подпитого ведёт, ругается на чём свет стоит. Завтра в поле надо идти с утра раннего, ещё до восхода солнца. А он еле на ногах стоит, окаянный. Вот только никто из них даже глазом не повёл, как пошли Ефим с Фёдором по улице, совсем что и не было их там. Ведь коль увидели бы, так разнесли небось сплетни, то-то надолго бы хватило запала их имена трепать! Имя Ефима то небось вслух не называли, все его колдуном кликали всегда, да и ясно было, что за колдун. А вот про Фёдора чего бы только не надумали. Да только будто невидимы они были, шли себе мимо. Никто не косился, не шептался.

Вот и дошли до леса. Не бывал доселе парень в ночной чащобе, даже в детстве. Мать всегда строго следила за тем, чтобы пришёл Федя домой вовремя, чуть небо над горизонтом заалеет – бросала все дела, бежала искать сынка. Уже даже смеялись с того сорванцы-товарищи по играм, а Фёдор на мать обижался – не имел он привычки проказничать, не слушаться, не надо было за ним следить так пристально. Коль сказано на закате дома быть – так и будет. Но всё мать боялась, что русалки сынка утащат, что водяной на дно утянет, упырь кладбищенский поманит и под земляную перину закопает. Частенько шептала перед сном сыну страсти на ушко, чтоб знал, что мир вокруг полон недругов роду человеческому. Оттого покорно шёл мальчик на материн зов, прощался с товарищами да провожал вечернюю зарю, стоя на крыльце. Сам он считал, что пока русалку воочию не увидит, упыря не испугается, так и нет их на белом свете. Но мать уваживал, слушался.

И, как назло, уродился у Домны второй сынок Проша, который и по болотам без спросу горазд поскакать, и русалок пойдёт на Русальной неделе высматривать. Или вот, к колдуну деревенскому ввечеру гостевать ходит! Ещё и подарочек от него принял, рад был как! И не выпустишь теперь такой подарок колдовской из руки, ведёт он тебя по лесным чащобам лишь вперёд.

Опустился лес на Фёдора тёмной непроглядной периной, обволок обилием запахов предночных. Днём лес чем пахнет? Разогретой корой терпкой, разнотравьем пряным, цветами медовыми. Воздух живой, подвижный, крылья птиц шевелят его где-то высоко в кронах, оттого и поют кроны, пляшут, размахивая листьями и ветками. А вот ночью лес пахнет стыло, влажно. Горчит разнотравье, застревает в горле мшистым влажным холодком. Спят цветы – нет сладости в воздухе, дремлют птахи – не тревожат крыльями деревьев. Но шевелятся сучья и ветви, не ветром шевелимы, не птахами… Тихо, только филины ухают далеко да шелестит кто-то рядом с тропой, бредёт шагом нетвёрдым. Невидим, да слышим. Зверь лесной? Человек нехороший?

Свернули с дороги, пошли по бездорожью, папоротником заросшему. Идёт Фёдор, а сам думает: «Упаду ведь, брёвна лежат на пути, ямы да норы звериные под ногами». Но ступали ноги ровнёхонько, не попадались под ступни ни ветви палые, ни ямы глубокие. Твердо шёл Фёдор, сам так по ночному лесу никогда бы не смог пробраться. Уже давно упал бы, кости все переломал.

Только взгляд привык было к темноте, стали в ней вырисовываться отчётливо стволы дубов вековых, елей иссиня-чёрных, мохнатых. Засерел купол неба с тусклыми далёкими звёздочками, разрезанный ветвями, и вдруг просветлело, забрезжило впереди. Но не солнечным, тёплым лучиком, радостным, безопасным. А зеленью мертвяцкой, неживым светом, холодным.

Ноги вынесли на поляну, где сосны с елями стояли кругом, а посреди поляны – выворотень. Сосны, одинаковые стражи в остроконечных шлемах, несли дозор, лишь одна лежала, чернея грузным телом в синеватой низкой траве. Торчат корни неживые, на них гнилушки светятся зеленовато, мертвенно. Освещают землю под выворотнем, но не тёмная она, а алая, будто кровью пропитанная. Верят местные, что где такой выворотень лежит, там леший свадьбу справлял, нечисть там плясала-гуляла. Обходят все такие мёртвые деревья, не берут на растопку, не собирают грибы да ягоды на полянах возле.

Пусть и был одурманен Фёдор, да припомнился ему случай, о котором долго соседи судачили. Притащил как-то из леса мужик дровишки, сложил в поленницу. Жена всё допытывалась – где взял. Уж слишком много, всю поленницу забил, долго пилил, умаялся. А он и говорит: «Да с выворотня, что на поляне большой, у реки. Не брал никто его, все мимо проходят. А чего такому дереву хорошему пропадать?» Жена чуть не взвыла, умоляла, чтоб унёс деревяшки обратно да подношение оставил на поляне. Говорит, вот тебе сливки, пирог – отнеси всё обратно, извинись перед лешим. А тот ни в какую – глупости это всё, просто дерево. А что не брал никто – так большое слишком, ещё попробуй распили его да доволоки. А он вот справился. Запретила жена топить теми дровами, да только муж ослушался, баню затеял. Не пустила баба детей, сказала, ничего, грязными посидим, в речке помоемся, а в баню с тобой не пойдём. Опасно это, тёмное дерево, нечистое. Но только смеялся мужик, подшучивал.

Ушёл в баню, а жена всё молилась да плакала. Выйти из дома боялась, детям настрого запретила выбегать за порог. В окно поглядывала. И увидела, как открылась дверь бани, да свет не свечной засиял, не желтоватый, тёплый. А голубоватый, ледяной, как вода стылая по зиме. Вышел из дома муж её да пошёл вперед, будто кто потащил его на привязи. Без исподнего, босиком, как был. Кинулась было жена к двери, да вспомнила о детях. Коль оба погибнут – кто заботиться будет о них? Бросилась снова к иконам, а мужа больше и не увидела – ушёл в лес, там и сгинул. Подсказала потом одна бабка сведущая, что стал небось лешему слугой, забрал тот его к себе за то, что порушил мужик его имущество. А в бане осталась лужица зеленоватая, мхом покрытая. Сколь ту лужу не вытирали, мох тот не обрывали, так снова она сквозь доски пробивалась, а мох прорастал. Снесли ту баню, сжечь по-хорошему надо было бы место такое нечистое, огонь-то всё освятит. Да побоялись – перекинется пламя на дом, а где один дом загорелся, там и всему селу полыхать. Помогли вдовице баню разобрать, только досель на том месте мох так и растёт. Считал Фёдор сказ этот побасёнкой, ну ушёл мужик под хмельком после баньки в лес, там небось волки али медведи подрали. А теперь, как сам на поляне у выворотня оказался, так и поверил. Нечистые это места, хоть с лешими, хоть без них. Не может трава вот так светиться сама. Вышел Ефим вперёд, встал у самого выворотня, наклонился к корням. Фёдора остановило парой шагов дальше – встал как вкопанный, ни рукой пошевелить, ни ногой. И видно ему было лишь, как блеснул в зеленоватом мареве тонкий нож, выпростал Ефим руку и провёл по коже. Закапало в траву и на мох алый у самых корней. Поставил колдун кувшин высокий, что-то зашептал, запричитал.

Замолчал и прислушался. Потом повернулся к Фёдору и сказал:

– Раздевайся и выворачивай наизнанку одёжу. Обувку меняй местами, левое на правое.

Почувствовал тут Фёдор и руки, и ноги. Снова пальцы его слушались, тело стояло твёрдо на земле. Думал было побежать через лес обратно, да вот только куда? Что впереди, что позади – тёмная стена леса. И не просто кромешная тьма, а будто живая, шевелится что-то в той тьме, ходит рядышком, по самому краю поляны, не попадая в освещённое гнилушками пространство. Точно не человек там бродит, не зверь даже. Многоногое что-то, многоглазое. Наблюдает сквозь ветки, как оценивает. Чей будешь? Зачем пришёл?

Уловив мысли парня, Ефим пробурчал:

– Даже не думай бежать. Не добежишь.

Фёдор кивнул, снял рубаху и штаны, надел всё, как сказано. Пробралась ночная сырость под ткань, холодила кожу. Зябко повёл плечами Фёдор, но тут же застыл, прислушался.

Прислушивался и Ефим, ждал чего-то, наблюдал внимательно за тёмной утробой леса, за зеленоватым свечением поляны. А Фёдор наблюдал за Ефимом.

И проворонил, быстро то было, глаз человеческий не поймает – появился на поляне высокий мужик. Только моргнул Фёдор – раз и вот он. Как показалось, выше сосен, да сморгнул ещё разок – тот и пониже стал, но всё равно: не видел Фёдор таких мужиков статных – Ефима на голову выше, а тот ох не маленький. Широк в плечах, сажень косая. Будто богатырь явился былинный, а не царь лесной.

Кафтан на нём был пушистый, да только не из меха пошит – мшистый, на вид мягкий. Опушён папоротником и хвощами, воротник знатный. Не пуговицы на кафтане – шишки еловые, не шапка на мужике – волосы зелёные в косицы причудливые свиты, вплетены в пряди листья папоротниковые, стебли податливые. И борода, что мурава придорожная, курчава.

Заговорил мужик, разнёсся голос его в гулком влажном воздухе. Мигом перестало и бродить что-то за сосновой оградой, птицы умолкли, комары ночные в воздухе застыли, песню свою тонкую приглушили. Голос был его низкий, словно деревяшки в нём сухие перестукивались, дерево вековое под ветром стонало протяжно.

– Привёл?

– Как обещал, – ответил Ефим.

– Долго ты. Я редко о чём-то тебя прошу, всё сплошь ты просишь. Мог бы и постараться уж.

Ефим и глазом не моргнул, только отступил на шаг.

Леший подошёл к Фёдору, протянул руку:

– Отдавай мне.

И тут понял Фёдор, что до сих пор сжимает в руке куколку восковую. И припомнил, что нельзя ничего лешему давать (как бы ни был далёк парень от бабских россказней, а докумекал, кто перед ним стоит).

Слышал он и не раз, что коль встретишь в лесу царя лесного, так ничего ему не давай, хоть тот и просить будет. Помнится, сказывала соседка одна матери его, как отправился муж в город, а надо было по пути в лесу переночевать. Тот, как и принято, и разрешения на постой у лешака попросил, и пирогов ему у пня оставил – учёный путник был, бабка-знахарка одна подсказала. А как стала дрёма подкрадываться, явился леший к нему. Вроде смотришь – мужик как мужик, да только что простому мужику в лесу ночью делать? Да и говорил тот странно – с посвистом, будто птица какая подчирикивала. «Дай, – говорит, – водицы хлебнуть, знаю, есть у тебя». И на котомку его посматривает. Сосед отнекивается, говорит: «Попил всё, сам без воды сижу. Разве что до реки идти, да то уже посветлу. Ходил вокруг него мужичок, посвистывал, посвитывал, да ударился о землю, зайцем обернулся и убежал прочь. Боле не сомкнул глаз сосед до утра, а как дорогу разглядеть можно было, так припустил лошадей прочь. Теперь лес тот десятой дорогой объезжает.